Цена любви (Рассказы)

– Чао, росомаха! Чао!

И сам поразился этому своему крику. Он не только не употреблял никогда в своей речи, не любил, он глубоко презирал это словно из лексикона людей другого мира, другой жизни, людей, с которыми он никогда не общался да и желания к этому никогда не испытывал. Он глубоко презирал этих людей. Так, вероятно, уходя на работу в свой институт, говорит сей час своей молодой жене бывший муж Зины, обидевший, осквернивший чистую душу, оскорбивший большую любовь: "Чао, Меэри!" или "Чао, Кэтти!" А тут вдруг сам, не понимая почему произнес его, прокричал вслед удаляющейся росомахе. Прокричал громко и торжественно, с нескрываемой, распирающей все его существо радостью это, на его взгляд дурное и вульгарное слово. Определенные слои нашего общества привыкли почему-то как обезьяны перенимать все чужое, чао – итальянское приветствие и прощание, а у нас есть свои слова, русские. Но здесь в заполярной тундре в шестидесяти- градусный мороз и декабрьский мрак слово это приобретало для Сергея совершенно иной смысл, несло в себе иную, более емкую и более глубокую мысль, а мысль не приходит сама по себе, она всегда рождается, вытекает из душевного состояния человека, рождается чувством.

Чао! чао, росомаха! – еще раз весело прокричал он.

И это здесь, в эти минуты его торжества и радости, переполнившей все его существо, пьянящей радости победы означало: "Будь здорова, росомаха Живи и здравствуй, росомаха! Я счастлив, что не обагрил свои рабочие руки твоей горячей кровью. Заполярная тундра велика, необъятна, и делить нам с тобой тут нечего, всем хватит и мрака, и мороза, и шквальных ветров. Будем жить в дружбе, росомаха. Я по-своему люблю тебя, росомаха. Только не забывай никогда, росомаха, что человек, пришедший в тундру, сильнее тебя. Хозяйка тут теперь не ты, а Пал Палыч. А там, где пройдут хищные пал палычи, росомаха, остается не тундра, а мертвая земля" Taк что прощай, росомаха, и вспомнив ненцев, подумал: "Чудной народ. Наивные как дети малые. А в глазах боль. Боль оттого, что буровые вышки и скважины гонят их все дальше и дальше с родных прадедовских мест и скоро прижмут к Ледовитому океану, испаскудили, испоганили их родную землю…"

И подумав так, он зашагал еще быстрее. Часов через пять Сергея подобрал лесовоз "Урал". Из пятой мехколонны. Водитель лесовоза молодой белобрысый паренек посмотрел на Сергея с изумлением.

– Думал, что поблазнилось, а тут и вправду человек. Садись, снимай рюкзак, грейся. У меня тепло. Откуда шел?

– Из Ямбурга.

– И все время один?

– Один.

– О-го-го! А куда путь держишь?

– Сейчас в Уренгой, а дальше в Челябинск.

– Елки-палки! Дак мы же земляки с тобой, выходит. Я тоже оттуда.

– Вот и здорово. Подкинешь, землячок, до Уренгоя, а то уже ноги отвалились.

– Запросто подкинем. Да ты расстегнись. Родом из Челябинска?

– Ну.

– Оно и видно. Я же сразу признал земляка. А ведь ты, друг, со смертью играл.

– Зато с росомахой подружился навеки.

Сергей рассказал вкратце о встрече на зимнике.

– Ну и ну. Узнаю земляков. А все же ты, землячок, играл со смертью.

– Иногда бывает полезно поиграть со смертью, чтобы она тоже побаивалась.

– Чо? Чтобы смерть побаивалась? Ну, тут ты хватил лишнее. Смерть, она никого не боится. А? – осмотрел на странного пассажира, но тот, не ловко откинув голову в угол кабины, спал мертвым сном. – Умаялся бедолага

Вскоре в темряве замелькали редкие желтые огоньки Уренгоя.

ПОМИНАЛЬНЫЙ ОБЕД

– Полноте, добрейший и любезнейший друг мой Василий Петрович, убиваться и впадать в отчаяние, – говорила своему зятю Василию Петровичу Ивашову его теща Мария Петровна, поднося к морщинистым глазам тонкий батистовый платок, мокрый от слез. – Незабвенная наша Камилочка была не только женщиной редчайшей и ярчайшей красоты и обаяния, она как истинная христианка была полна добродетели и кротости. А Бог добродетельных и милосердных к ближнему любит. Ее уже не вернешь и полноте убиваться. Пожалейте себя и ваших малых деток.

– Год уже минул, а душа скорбит и нет мне ни в чем утешения, любезная Мария Петровна. Посмотрю на несчастных сироток и сердце кровью обливается и мутится рассудок.

– Все мы смертны. Не надо гневить Бога. Устроим в день ее кончины поминальный обед, отслужим в церкви панихиду, душа облегчится.

– Все истинно так, матушка, но солнце для меня, поверьте, погасло навсегда. Он оно светит, повиснув над горой, маленькое, лохматое, колючее, а свет его до души моей не доходит, черная ночь, матушка, в душе моей и не вижу я просвета.

Этот разговор полушепотом происходил около двух часов пополудни двадцать седьмого декабря 1840 года между Василием Петровичем Ивашовым и его тещей Марией Петровной, приехавшей к опальной дочери, жене декабриста, на место новой ссылки в городок Туринск в феврале минувшего года, за десять месяцев до ее кончины.

В Туринске трещали лютые рождественские морозы. Окна в маленьком домике Ивашовых были покрыты толстым слоем льда и разрисованы замысловатыми узорами. подсвеченные лучами негреющего солнца, они заливали комнату причудливым бриллиантовым сиянием. Короткий тусклый зимний день умирал. Не успело как следует ободнеть и уже сгущалась вечеровая сутемь. Над землей, погружающейся в раннюю жидкую тьму сумерки дрожали и переливались как неумело сваренный ленивой хозяйкой студень. переливались Окна как бельма затягивала снежная суволока. Разгуливалась метелица. Мороз крепчал. Толстые бревна стен потрескивали, лопаясь. Подгоняемая и сдуваемая на бок ветром косо пролетела стая галок.

– Мария Петровна, – ласково обращаясь к теще, сказал Ивашов, – позовите ко мне Федора. надо дать кое-какие распоряжения.

– Сейчас, батюшка, придет.

Проводив тещу, Василий Петрович сел в кресло и глубоко задумался, печально провожая угасающую зарю. Зашел Федор, молодой широкоплечий мужик с пушистой русой бородкой, добрыми страдальческими глазами, снял истертую шапку, по привычке низко поклонился в пояс.

– Слушаю, ваше превосходительство.

– Федор, сколько раз я буду толковать тебе о том, что кланяться ни мне, ни Марии Петровне нельзя.

– Виноваты, ваше превосходительство.

– И не смейте меня больше называть превосходительством. А запрещаю вам делать это. Я политический ссыльный Василий Петрович, бывший каторжник. понятно?

– Как не понять? Для кого-то вы ссыльный и каторжник, а для меня – барин.

Крепостной Ивашова Федор добровольно вызвался сопровождать своего барина в далекую ссылку и служил ему верой и правдой, как в прежне годы, когда барин был блестящим гвардейским офицером, близким ко двору, а он, Федор, был его денщиком.

– Слушаюсь, барин.

– Опять барин? – вспылил Ивашов.

– Слушаюсь, батюшка Василий Петрович.

– Распорядись и проследи, чтобы к тридцатому декабря была хорошо натоплена кладбищенская церковь. дров не жалей. Топите всякий день. Справим панихиду по незабвенной Камиле Петровне.

На глаза его навернулись слезы, он торопливо смахнул их рукавом.

– И завтра же займись заготовкой провизии для поминального обеда, помянем Камиллу Петровну. Чтобы всего было вдоволь. Не забудь побольше заготовить лучших вин, какие можно добыть в этом гиблом краю. Если не сможешь раздобыть тут, пошли нарочного в Тобольск. Купи сколько надо птицы, мяса. Желательно бы раздобыть и фруктов, хотя и сушеных: изюму, урюку. у, да ты сам знаешь, что надобно приготовить на поминальный обед.

– Слушаюсь, бар… батюшка Василий Петрович.

– Ступай.

Проводив Федора и отдав все распоряжения по дому, Василий Петрович попросил зажечь все свечи, сел в кресло и вновь ушел в себя. По его спокойному лицу в неверном колеблющемся свете свеч проплывали время от времени хмурые тени.

Лет пятнадцать назад Камилла Петровна ослепляла высший свет своей божественной красотой и считалась одной из первых петербургских красавиц. Стройная и гибкая как дочь Египта, с изумительной эллинской красоты лицом, пышными, закрученными в локоны волосами, легкая и грациозная как истинная парижанка, она была кумиром великосветских балов необыкновенная красота и грация Камиллы, появившейся вместе с матерью Марией Петровной Ледантю на великосветских балах с первых же дней сделала ее звездой высшего света. Все, знавшие ее, пророчили ей долгую и безбедную жизнь. на ее изящной фигурке подолгу останавливал свой холодно-пристальный взгляд сам наследник русского престола великий князь Николай, вскоре став императором, изломавший всю ее жизнь. Все пророчили ей счастье в замужестве и детях. Они не ошиблись. Замуж вышла Камилла по любви. муже и детях она нашла и счастье, и материнскую боль, и вечную печаль. шестилетняя Машенька во всем повторяла ее, росла здоровой и резвой, а вот трехгодичный Петенька не мог двигаться. И это убивало мать. Верочка, младшая, слава Богу, уже ползала. А счастья не было с самого начала их супружества. Как женщина сверхдобродетельная и истинная христианка, она покорно и безропотно понесла после двадцать пятого декабря свой нелегкий крест, разделив печальную судьбу декабристок.

Самое страшное, казалось, осталось уже позади. Отбывший каторгу и сосланный на поселение в глухой северно-уральский городок Туринск, Ивашов построил новый дом. Переселился к нему, заняв две просторных комнаты и самый близкий друг Иван Иванович Пущин, рядом жил с семьей Басаргин, недалеко, в Тобольске было много друзей. И веселее стал смотреть небольшими оконцами этот новый дом со взлобочка на съежившийся мрачный Туринск. Жили одной семьей, деля между собою и короткие радсти и долгие зимние туринские ночи печали, утраты и тревоги.

Умерла Камилла Петровна внезапно, в полном расцвете своей неземной красоты, проболев всего десять дней. Доктор признал нервическую горячку. Укрепившись причащением святых тайн, она со спокойной душой утешала на смертном одре мужа и шестидесятидевятилетнюю мать, благословила детей, простилась с друзьями и покорно и светло навеки смежила свои прекрасные очи с пушистыми и пугливыми ресницами. второго января 1840 года ее похоронили на старом туринском кладбище.

"Она и в гробу была потрясающе прекрасна, – думал Василий Петрович, смахивая слезы. – И вот через три дня исполнится год, как ее нет с нами, нет нашей светлой цветущей розы, источающей вокруг себя свет доброты, обаяния и красоты. Уже год, боже, боже…"

И Василий Петрович вспомнил в который раз как покорно и безропотно испустила жена свой последний вздох на руках у Ивана Ивановича Пущина… И еще вспомнил он один случай на балу. Камилла, накружившись в кадрили, сидела, раскрасневшаяся и опахивала себя веером. Веер вдруг выпал из ее рук, Василий Петрович элегантно изогнулся, поднял веер и подал его Камилле. Она взглянула на него таким благодарным и лучезарным взглядом, который до сих пор стоит у него перед глазами.

Ивашов тяжело вздохнул и поднялся с кресла.

– Ах, Камилла, Камилла…

Он был невозмутимо спокоен. подошел к окну, посмотрел в заснеженную мгу. В домах один за другим гасли желтые огоньки. В Туринске спать ложатся рано. Стенные часы показывали без четверти семь. Отдав все приказания по дому, он прошел в детскую. долго и сострадательно смотрел на спящих детей. Разметавшаяся в постельке жарко натопленной комнаты Машенька и розовыми щечками и носиком, и рассыпавшимися прядями льняных волос, и красивым разлетом бровей сильно напоминала Камиллу в ту золотую пору, когда он впервые блестящим гвардейским офицером увидел ее юной, шестнадцатилетней на том памятном балу, подавая ей веер. Сердце его больно кольнуло. От Машеньки он шагнул к кроватке Пети и Верочки. Он перекрестил спящих детей и благословил их.

– Господь вас благословит, несчастные мои сиротки.

Простившись с детьми, он прошел к Марии Петровне. Старушка стояла перед киотом и молилась.

– Господи, очисти грехи наша, Владыко, прости беззакония наша, Святый, посети и исцели немощи наша, имени твоего ради…

Василий Петрович подождал пока она закончит вечернюю молитву на сон грядущий и, прощаясь с ней, сказал как бы между прочим.

– Что-то у меня, матушка Мария Петровна, начал сильно побаливать левый бок.

– Это худо, батюшка, не лишне бы было послать за доктором, ночь-то

здешняя – год.

–А, пустяки, – отмахнулся он, – поболит, да и перестанет.

–Может велеть скипидарчиком натереть?

– Успокойтесь, матушка Мария Петровна. Спите, благословясь. Утро вечера мудренее.

И по привычке благоговейно поцеловал ее худую морщинистую руку.

– Спите, родимая. Бог с вами.

Поднявшись наверх, он все-таки вызвал Федора и послал его за доктором.

– Сходи, Федор, к доктору, потревожь его, скажи, что у Василия Петровича странно как-то левый бок начал болеть. Запомни, левый бок.

– Как не запомнить, батюшка, все будет исполнено в точности. Сей минут.

И успокоившись, Василий Петрович разделся и лег в постель. Через полчаса пришел Карл Карлович, тучный, страдающий одышкой, в закуржевелых бакенбардах. Счистил ледяные сосульки с усов и бороды, привычно

кашлянул.

– Ну-с, батенька, что с вами приключилось? На что жалуетесь?

– Бок левый заболел как-то непривычно. Приступами.

–Так, так. Сейчас будем посмотреть немного.

Карл Карлович погрел руки о лоснящиеся бока голландки, взял бережно руку больного, нащупал пульс. Рука Василия Петровича была холодной как кусок льда и пульс очень высок.

– Да-с, любезный, дела не ошчень караши. Никс гут.

Он быстро прошел в прихожую, где оставил свой саквояж, взял ланцет, собираясь пустить больному кровь. В минуту его отсутствия Ивашов приподнялся на постели, спустил с кровати посиневшие ноги и рухнул на пол без чувств. Федор, который был тут же и готовил с горничной бинт для кровопускания, не успели подбежать к нему и поддержать, так все произошло мгновенно. Доктор пустил кровь. Она не пошла. Начали растирать его, качать. Все оказалось бесполезным: Ивашов не приходил в сознание. В доме начался переполох. Прибежал взволнованный Николай Васильевич Басаргин, скинул в передней шубу, кинулся к больному.

– Ивашов, что с тобой?

Ответа не последовало.

Оглядев растерянно сначала наполненную людьми комнату, тут были доктор, Федор, Мария Петровна, Прасковья Егоровна, внимательно осмотрел Василия Петровича, так и не приходящего в сознание. Вся левая сторона и грудь друга были покрыты сине-багровыми пятнами.

– Майн гот! майн гот! – лепетал плачущий Карл Карлович, – только совсем мало, минут назад он был совсем здоровый мужчина. Цветущий здоровья. Совсем мало минут назад он говорил со мной. Жаловался левый бок.

– Он мертв, – тихо сказал Басаргин. – Василия Петровича Ивашова больше в этом мире не существует. Какой ужас! В один год две смерти. Это апоплексический удар.