Времена Гада. Книга 2. Весна Лилит

В секции тренер сказал, что в ближайшие полгода Толику приходить на занятия не стоит. Весной будет всеобщая школьная диспансеризация. Если врачи дадут положительное заключение о состоянии его рёбер и психики, то можно будет возобновить тренировки.

Надо было срочно чем-то заполнять свободное время. Один из зауважавших его после драки школьных хулиганов, Мишка Сос, пригласил в тренажёрный зал, где они с такими же конкретными пацанами «качали железо». Так Толик познакомился с новомодным бодибилдингом.

К следующему лету у паренька стали постепенно очерчиваться плечевой пояс и рельефые «кубики» на прессе.

В клубе царила атмосфера безоговорочной поддержки «своих» в любых жизненных ситуациях, включая нередкие «разборки» с соперничающими заведениями. И такое же безоговорочное подчинение «пахану» – накачанному неулыбчивому директору, говорящему медленно, мало, но смачно.

– Всем улыбаться – зубы окисля́тся! – учил он. – И зарубите себе на носу, пацаны, чем меньше у мужика понтов, тем чётче он фильтрует базар.

Ближе к весне у Толика и его сверстников опять забродил тестостерон в кровяном сусле. Понизить его уровень не удавалось даже удвоением физической нагрузки в спортзале.

Парень самоотверженно потел под хриплый голос Владимира Семёновича Высоцкого, гремящий под расстроенную напрочь гитару:

Да и утром всё не так,Нет того веселья:То ли куришь натощак,То ли пьёшь с похмелья…Ийэх, раз, да ищо раз!Да ищо многу… многу, многу, многу, многу ррраз!Да ииищо ррраз! Да ищо многу, многу раз…

Восхищался Аркадией и Молдаванкой вместе с «шансонье» Аркашей Северным:

Ах, Одесса, жемчужина у моря!Ах, Одесса, ты знала много горя!Ах, Одесса, любимый южный край!Живи, моя Одесса! Живи и расцветай!

Тренер обратил внимание на чрезмерное количество «блинов» на отжимаемой Толиком от груди штанги, посоветовал качаться без фанатизма во избежание прихода на постой верного спутника тяжелоатлетов – почечуя.

– Те скока лет? – поинтересовался «пахан», называемый «качками» также Олег Юрьич или, коротко, – Юрьич. – Семнадцать?

Помог Толику положить штангу на стойки.

– После тренировки зайди в каптёрку. Базар есть.

Сполоснув торс, Толик зашёл к шефу. Была середина апреля, центральное отопление уже отключили, и Юрьич предложил подопечному согреться чайком. Тот с удовольствием согласился.

– Ты ведь боксом занимался. Так? – начал разговор тренер.

Толик отхлебнул заваренного на душистых алтайских травах напитка.

– Было дело, – согласился, не выпуская из рук горячую кружку. – Почти год ходил.

– А чо бросил? – продолжил расспрос Юрьич, подливая себе кипятка из самовара.

– Да я бы и не бросил… – замялся Толик. – Просто тренер после травмы сказал, что надо на время притормозить.

– Какой травмы? – подул на пар, поднимающийся над бокалом, Юрьич.

– С гопниками подрался, – нехотя сказал Толик. – Их больше было.

– Понятно, – кивнул пахан. – Ну, а причина драки? Или просто «докопались»?

– Из-за девчонки… – потупил голову ученик.

Понимал, что босс за это его не похвалит.

– Заступился? – уточнил Юрьич. – Или не поделили?

– Не поделили, – совсем упал духом парень.

– Нашли из-за чего бодаться! – хлопнул себя по колену тренер. – У тя столько этого добра будет, что надоест! Любая баба на передок сла́ба…

Он поставил бокал на покрытый оргстеклом стол, глянул испытующе.

– Слушь сюда! Скорость удара ты не потерял. Костяк и мышцы укрепил, а гибкость у тебя ещё натуральная, возрастная. Короче, тут у нас с одобрения соответствующих инстанций организуется секция по изучению каратэ. Боевая борьба такая, японская. Слыхал?

– Не-а… – задумчиво протянул Толик. – А чо там делают?

– Бьют и отражают удары! Короче, вести секцию будет один сириец. Второкурсник с училища. Набирают строго двадцать человек. Пасти это дело будут… сам знаешь кто! Так что решай, в масть тебе это по жизни или как? От себя могу добавить, что перспективы очень заманчивые. В органы попасть желающих – херова туча! Ежели не лоханёшься, все в шоколаде будут.

– А ответ когда давать? – полюбопытствовал Толик.

– Чем скорее, тем лучше! Но предкам скажи обязательно.

Вечером Толик поведал дома о предложении тренера. Мама сразу стала отговаривать его.

Её старший брат, дядя Лёва, служил офицером КГБ. Именно поэтому он и переезжал так часто со своей семьёй из одной страны в другую.

В Корею и Венгрию по молодости не попал, а вот в Чехословакии в 1968-м поучаствовал. Потом курировал прокладку сверхсекретного кабеля связи по морскому дну в Болгарию. А сейчас в ГДР жил. В Вюнсдорфе.

Выглядел дядь Лёва внешне, как чудотворец Николай Мирликийский – с такими же резко очерченными скулами, похожим на яхтенный кливер носом, впалыми глазами и впечатляющей залысиной. Но чудотворец постился, молился, великими подвигами всячески изнурял себя. А вот почему дядька так высох?!

Обожал дядь Лёва охоту и рыбалку. Демонстрировал друзьям и родственникам фото с метровой щукой, выловленной им в одном из водоёмов Восточной Германии.

Толик, глядя на фото, сразу вспомнил старую сказку о Емеле-дурачке, получающем по щучьему веленью, по своему хотенью всё што хошь. И новую, братьёв Стругацких – «Понедельник начинается в субботу». Вот интересно б узнать: а сказочный Емеля был такой же востроносый?!

Он поинтересовался как бы невзначай, выполнял ли дядькины желания пойманный трофей? Достаточно ли было чекисту только звонко чихнуть и многозначительно высморкаться? Или офицер «призвал его к ответу» как раз за небрежное отношение к исполнению служебных обязанностей?!

Дядька предпочёл промолчать. Видимо, потому, что щуки и носы кливером в его ведомстве имели сакральное значение. Хоть в старых сказках, хоть в новых директивах.

Отец же, то ли с восторга, что сына могут взять в органы, то ли с припорошённого новостями шлейфа вины за свои пьяные подвиги, начал нести какую-то пургу про строительство развитого социализма, священный долг и почётную обязанность. А ещё про то, что все мы должны быть «колёсиками и винтиками» в несокрушимой машине советского государства.

Толик, успев повидать на улице реальную, а не газетную, жизнь, весьма благоразумно не перебивал папашу и безропотно дослушал его агитпроп до победного конца. Хотел в какой-то момент напомнить про недавнюю утрату партбилета и бессонные ночи «Винтика и Шпунтика», но сдержался.

В новую секцию решил записаться. А вот в комсомол так и не пошёл.

В группе их было ровно двадцать человек, все одногодки. На занятия ходили трижды в неделю в спортивный зал военного училища связи.

Посторонних не пускали, подглядывать за тренировками в окна тоже не позволяли. Специально выделенный на должность сторожевого пса ефрейтор из взвода обслуги иностранных курсантов гонял досужих ротозеев почём зря. Заливался непечатным лаем, грозил порвать нарушителей, как Тузик грелку!

Тренировки проходили всегда одинаково: разминка, прыжки руками вперёд через стоящего в партере партнёра, коллективное изучение ударов и блоков защиты, растяжки и спарринги.

Сирийский сенсэй был росточком невысок, комплекцией худощав. Зато имел роскооошные чёрные усы и блаародную проседь на висках!

Звали его Ахмед Аль-кто-то-там, и был он, как выходец с арабского Востока, хвастлив до бесконечности воистину космической. И так же бесконечно горд и обидчив.

С его слов, он успел побывать в плену у израильтян, бессовестно отобравших десять лет назад у Сирии Голанские высоты. Случилось это во время ночной вылазки мстителей из городка Эль-Куне́йтра на отжатые у них во время Шестидневной войны стратегические холмы. Науськиваемые и снабжаемые Кремлём, арабы объединились и учинили войну Судного Дня. Такую же бесславную, как и предыдущая.

Иорданцы, египтяне, сирийцы и иже с ними потеряли тогда горы поставленной Союзом техники и кучу собственного народу. Но не боевой дух. Вылазки и теракты продолжались без устали.

Дело было в феврале 1974-го, соседний пик Хермон весь покрылся снегом. Как ромовая баба сахарной патокой. И Голаны тоже слегка припорошило рыхлым сахарком. Вот сирийцы и решили полакомиться!

Карабкаясь по крутому склону, Ахмед поскользнулся, пополз вниз, отчаянно цепляясь за кустики, а когда наконец притормозил всеми конечностями, в анус ему недружелюбно упёрлось нечто весьма твёрдое. К счастью, это оказался всего лишь ствол винтовки М-16. Держал её хамски улыбающийся израильтянин.

Ахмед оставил на земле свой «калаш», сложил поднятые руки за затылком, медленно встал. Шайтанов было двое.

Один из них взял автомат, повесил себе на плечо, а второй постыдным стволом винтовки подтолкнул его на тропу, ведущую к укрепрайону наверху холма. Ахмед начал медленно подниматься.

Идти по узкой дорожке можно было только гуськом. Первым шёл израильский хайя́ль с ахмедовским автоматом, вторым голанский пленник. Замыкал процессию всё тот же хамски улыбчивый иудей с М-16 наперевес.

Куда-то подевалась, как вместе со снегом испарилась, вся сплочённая команда храбрых сирийских сладкоежек. Кругом было так тихо, что с редкими порывами ветра до Голан временами долетал заунывный утренний призыв к намазу муэдзина с минарета в Эль-Кунейтре.

В этот момент щуплый сенсэй всегда понижал голос, прищуривал глаза, натягивал на лицо героическое и мстительное выражение. Как Абдула из «Белого солнца пустыни», когда хотел убить любимую жену Джамилю.

– Аллаху акбар! Перед форт на висате, где тарапа сталь широк, я пользавал беспечнаст канваир и бежаль. В адин пирижок два удар делаль!

Ахмед на каждой тренировке показывал этот прыжок, растягивал ноги в эффектном шпагате на высоте собственной головы. А ещё любил демонстрировать мава́ши-гири и застывать в том же шпагате с выше-плеча-вытянутой ногой, как бы приглашая учеников запечатлеть его образ у себя в памяти на веки вечные.

Толик на эти фотосессии внимания особо не обращал – тело его от бесчисленных прыжков, кувырков, ударов и блоков первые два-три месяца болело нещадно.

Он просыпался, едва задремав, от неудачных поворотов, поз и будоражащих сознание гортанных выкриков смуглого сенсэя: «ха́джимэ!», «ити!», «ни!», «сан!», «си!», «роки!», «хити!», «хати!»

Покряхтывая, обречённо приподнимался на «хати», брал в постель приёмник ВЭФ-202, приобретённый недавно отцом, ловил запрещённый в СССР и нещадно заглушаемый «Голос Америки». Эндрю Ллойд Уэббер стучал в его сердце!

Ровно в 22.00, после чтения нескончаемого романа под малопонятным названием «Архипелаг ГУЛАГ», вражеская станция транслировала музыку рок-ансамблей. Так Толик впервые в жизни услыхал «битлов».

Он завёл блокнот, где оценивал каждую песню плюсиками. Больше всего плюсиков, аж по четыре штуки, стояло напротив «Birthday», «I`ve just seen a face» и «Ticket to ride».

I think I`m gonna be sad,I think it`s today, yeah!The girl that`s driving me madIs going away!She`s got a ticket to ride,And she don`t care!

Толик «don`t care about» длинный роман писателя со странной, нарочно не придумаешь, фамилией – Солженицын, но голоса Пола Маккартни и Джона Леннона вызывали у него сладострастное блуждание мурашек по предплечьям. Сравнимое по эффекту с оргазмом. Или катарсисом. Хотя кто ж его знает, с чем именно, пока сам не ощутил?!

Под влиянием запрещённых голосов еретик Толик немедля записался на курсы в ближайшем ДК, упросил родителей купить гитару. Уже через несколько занятий с восторгом высекал из ленинградского продукта стоимостью двадцать рублей сорок копеек бесценный «битловский» рифф!

К концу девятого класса они со Славиком и Севиком сварганили ВИА «Искатели». В барабанщики напросился хулиган Мишка Сос. А в репертуаре вскорости появились обожаемые всеми девчонками мира «Venus» и «Love Potion № 9».

I took my troubles down to Madame Rue,You know that gypsy with the gold-capped tooth,She's got a pad down on Thirty-Fourth and Vine,Sellin' little bottles of Love Potion № 9.

На школьных концертах, танцах-шманцах, а один раз – специально для пришедших на практику из пединститута пятикурсников выпиливали ребята козырные риффы «Искателей» и «Шокинг блю».

Славик увлечённо мотал белобрысой шевелюрой и грифом бас-гитары, Мишка Сос мускулистыми натруженными руками выбивал всю дурь из болгарской ударной установки «Орфей», а Толик с невозмутимым выражением лица и неподражаемым куражом коверкал шедевры.

Шисгара! Йе, бэйби, шисгара!Айм ё финес, айм ё фая, ё дизайя!

Или:

Ай тук май трублздан ту мадамру,Ю ноу зэджипса уизэ голдкапит туф…

Симпатичный, высокий, стройный, породистый выпускник факультета иностранных языков вытаращил глаза от Толиковой дерзости, всей пятернёй прикрыл роскошные кавалерийские усы. Прыснул в них, но хохот сдержал. После завершения исполнения аплодировал громче всех, кричал «браво!» и пригласил группу к себе в гости.

Дома показывал унаследованную от сосланного и сгинувшего в Сибири деда-казака кавалерийскую шашку, иностранные глянцевые журналы с полуобнажёнными красотками, курил настоящие сигареты «Мальборо». Отец пятикурсника был дипломатом. Звали выпускника Олег.

Так, чередуя репетиции с тренировками, отплёвываясь чем дальше, тем больше от школьных заданий и увещеваний вступить в комсомол, провёл Толик весь год.

Одно было безусловно хорошо – физические нагрузки избавили тело от мужских страданий. Так что весна пролетела легко, без душевных травм.

Май незаметно-потихоньку перетёк в июнь. Толик с родителями в первый в жизни раз поехал почти что за границу – в Латвийскую ССР…

Рига встретила его нагло рвущим кудри с головы балтийским ветром, тошнотным концертом органной музыки в Домском соборе и приставучими фарцовщиками в сквере неподалёку от оперного театра. У них в фирменных пакетах с аппетитно-соблазнительными надписями «Marlboro», «Kent» и «Camel» таились привезённые моряками из дальних странствий сигареты, джинсы, долгоиграющие виниловые пластинки, колготки и жвачка.

Отец хотел ограничиться мороженым, но Толик упросил его купить за три рубля пачку клубничной резинки «Wrigley». Всю дорогу до Юрмалы он упоённо жевал контрабандный продукт. В школе, если у кого из парней появлялась жвачка, другие зачастую просили одолжить её прямо изо рта. Толик никогда не одалживался – брезговал!

На станции Бу́лдури семья сошла с электрички и стала искать санаторий им. Ленина, прячущийся среди корабельных сосен и кучерявых кустарников, как сам Ильич когда-то среди хлипких тщедушных берёзок в финском Разливе.

Не слишком желающие общаться на языке оккупантов местные жители молча махали руками в направлении надёжно спрятанного от посторонних глаз курортного заведения, спешили дальше по своим делам.

Толику их неприкрытое недружелюбие было по барабану. А вот мать тут же надулась на сограждан и оставалась в этом состоянии до тех пор, пока они не познакомились с русскоязычными соседями. Соседи понаехали на Рижское взморье со всех городов и весей необъятного Союза.

Правду сказать, в Юрмале проживало достаточно много и этнических русских, с коими Толик познакомился уже на второй день пребывания на курорте.

Так, например, русскоязычной была их комендантша, которая всё пыталась задобрить паренька одалживанием заплесневелых книг о ВОВ.

Старалась она самоотверженно и самозабвенно. И преуспела-таки мадам, выклянчила у отца мятую трёшку за свои тяжкие труды!

Или два подпитых тинейджера призывного возраста в центре Ма́йори, на улице Йо́мас. С излюбленным вопросом всей без исключения советской шпаны «дай закурить!» и горькой обидой за несправедливо разбитые носы.

Всё, в общем, было, как и везде в СССР, вот только Юрмала под характеристику «советский город» явно не подпадала. Наверно, по этой причине здесь было очень чисто, ухоженно, спокойно и мирно.

А ещё здесь было море. Мелкое, холодное, но – море…

Толику с родителями изрядно повезло, потому, что температура воздуха в эти июньско-июльские дни застыла на тридцатиградусной отметке. Вода в Рижском заливе прогрелась аж до целых восемнадцати градусов по Цельсию.

А в синей Лиелу́пе, омывающей Юрмалу с другой от залива стороны, – вообще до двадцати. Можно было чередовать купания в слегка подсолённой морской воде и в речной пресной. Вода на взморье была открыта и прозрачна, в реке – темна и таинственна.

Не разглядеть в лууупе,Что там в ЛиелууупеееТечёт, в Лиелууупеее,Тут нужен миии-крааа-скоп…

вымурлыкивал Толик на мотив «Издалека, долго течёт река Волга». Конечно, ни в какое сравнение с Волгой Лиелупе не шла. Даже само название хуже на музыку ложилось!

Рижане, прекрасно знающие, что такие щедроты природы в их холодных ветреных краях – явление исключительное, валом валили из города на побережье. По выходным на песчаные пляжи высаживался десант из тысяч степенных, сдержанных латышей. И галдящих от избытка чувств и алкоголя в крови русскоязычных.

Анатолий с родителями виделся только на кормёжках в санаторном ресторане да по утрам, когда те будили его после ночных похождений. Он довольно быстро нашёл себе компанию, состоящую частью из отдыхающих ребят, частью из местных жителей.

Собирались они обычно у стоящего неподалёку от санатория пятиэтажного, светлой памяти Н. С. Хрущёва, дома, где жили брат и сестра Сергей и Машка, а уж оттуда выдвигались на всякие тусовки. Пойти, слава богу, было куда.

Анатолию нравилась их компания, нравился густо настоянный на хвое воздух, но больше всего ему нравилась непохожесть Юрмалы на другие известные ему города. Здесь не было высоких, выше сосен, зданий, здесь передвигались в основном пешком или на велосипедах, а, самое главное – местный люд резко отличался от остального населения страны поведением. И никто, абсолютно никто из латышей ни в страшном сне, ни в религиозном экстазе не резал баранам глотки вострым ножичком на морском берегу!

В нависающий прямо над пляжем шикарный ресторан «Юрас Перле» выстраивались со второй половины дня огромные очереди. Но, отстояв их, туда можно было попасть абсолютно любому, без учёта его заслуг, постов, званий и толщины кошелька. Человек никуда не спешил, не ругался, не кидал обёртки от мороженого на подстриженные газоны или на песок. Тем более не блевал спьяну в кустах и не мочился в подъездах!

Толику здесь было уютно и хорошо. Почти так же хорошо, как в детстве на любимой Волге.

Но на Волгу он поехать не мог – баба Женя умерла в прошлом году, вскоре после неудачной операции на поражённом раком желудке. Покорно выслушивать длинные проповеди и нравоучения стареющего деда-патриота у него не было ни малейшего желания. Хватало и отца за глаза.

Их компания сегодня собиралась посетить мероприятие, коими славилась Юрмала – спортивный праздник. На латышском – Sporta Svētki.

Уже за квартал от городского стадиона слышно было зажигательную песню Велло Оруметса, на звуки которой, как корабли на маяк, держали курс добропорядочные латыши.

Раз, два, туфли надень-ка!Как тебе не стыдно спать?Милая, добрая, смешная ЙенькаНас приглашает тан-це-вать!

На стадионе, украшенном разноцветными флагами, транспарантами и связанными в беспокойные порхающие стайки воздушными шариками, собралось довольно много народу. И, что интересно, не только молодёжь!

Здесь были солидные дяди с тётями, поднимающие гири и толкающие ядро, седые дедули, с азартом играющие в подобие русских городков, и даже целые семьи, в полном составе участвующие в забегах, прыжках в длину и перетягивании каната!

Толикова компания для начала обзавелась пивасиком. С полиэтиленовыми пакетами вскарабкалась на трибуну. Приняв по хорошему глотку, стала обозревать поле предстоящих битв.

Диктор что-то объявила по громкоговорителю на весь стадион, но Анатолий ничего не понял – объявления были исключительно на латышском.

– Маш, а Маш! – толкнул легонько локтём он подругу. – Ты латышский знашь?! О чём это дикторша трындит в матюгальник?

– Не матюгальник, а мегафон! – поправила девушка. – Ничего особенного, объявляют о типах соревнований, возрастных категориях участников и местах проведения.

– А я, к примеру, могу поучаствовать? – полюбопытствовал Толик.

– А почему же нет?! У нас всем рады!

– Ну и где же ты собрался показать свою удаль молодецкую? – усмехнулся Сергей.

– Не выбрал пока. Но щас выберу.

Диктор перестала вещать.

На стадион из динамиков тут же пролилась бодрящим дождичком песня, которую Толик слышал уже не раз. Только на русском.

Dzīvoja reiz lapa zarā,Dzīvoja tā visiem garām – arī sеv, arī sev.Alkdama pēc zvaigznēm kāri,Dzīvoja tā lapām pāri – arī sev, arī sev.

– Не понял! – пожал он плечами: – Эт чо, уже на местный перевели?

– Какой там перевели! – засмеялась Машка. – Эту песню написал Раймонд Паулс. Называется она «Dziesma par pēdējo lapu», в переводе на русский – «Песня о последнем листе». И поёт её латышка Нора Бумбиере.

Справа от трибуны, на которой они расположились, начала кучковаться толпа весёленьких мужичков самых разных возрастов.

Высокий белобрысый латыш в белой льняной рубахе со шнурованным воротом и серой невыразительной жилетке поднял над головой кирзовый сапог, в какой обуваются солдаты. Мужички дружно засмеялись и зааплодировали.

Белобрысый начертил на песке линию, поставил на неё сапог и широким шагом пошёл дистанцию отмерять. Оставленные на линии выстроились в длинную очередь.

– Чо эт они затеяли? – поинтересовался Толик у Серёньки.

– А это, видишь ли, такое состязание с политическим подтекстом, – объяснил тот. – Сапог олицетворяет советского солдата, которого нужно закинуть как можно дальше.

– Ага! – сказал, почувствовав, как начинает заводиться, Толик. – А в знаменитый полк латышских стрелков для охраны Ленина народ из кого – из миролюбивых эстонцев набирали?! Щас я им лекцию-то прочту!

– Мож, не стоооит? – как-то неуверенно протянула Машка.

– Так как же насчёт равноправия для всех участников соревнований?! – ехидно поинтересовался Толик.

– Делай чо хочешь! – Машка махнула рукой. – Дерзай, Родина тебя не забудет, а благодарные потомки сложат легенды!

– Угу, – хмыкнул Толик и в один миг скатился с трибуны.

Подошёл к последнему в очереди, молча пристроился за его спиной, стал ждать начала соревнования. Подошедший сзади парень что-то спросил.

– Я не говорю на латышском, – спокойно ответил Толик.

Несколько слышавших ответ человек из очереди обернулись, посмотрели на чужака с любопытством. Но комментариев не последовало, и он преспокойно дождался своей очереди метать в дальнюю даль кирзовый символ советской оккупации.

Ухватив казённую обувку за голенище, Толик прикинул траекторию полёта, размахнулся и запустил олицетворение братской дружбы советских народов в сторону белобрысого латыша.

То ли школьные навыки метания гранаты ему помогли, то ли желание показать этим недоевропейцам приснопамятную «кузькину мать», но только сапог, просвистев мимо коленей едва успевшего отскочить в сторону судьи, приземлился довольно далеко от места запуска.

Толик по результатам сапогометания вышел на почётное третье место, был награждён грамотой, куда судья на латышском языке вписал его имя-фамилию, и приглашён на вечеринку победителей в ресторан.

Ребята из компании дружно свистели и аплодировали как во время соревнования, так и на церемонии награждения победителей. Не дожидаясь вечеринки, решили повторно пройтись по пиву.

После возлияния Толик чуть не опоздал к санаторному обеду и был отчитан отцом. Но после показа грамоты со своей фамилией на латышском изумлённому родителю был им прощён и отпущен на все четыре стороны. Под подписку о воздержании от употребления крепких спиртных напитков.

После обеда, вздремнув часок для укрепления силы духа, достал из чемодана свои единственные и неповторимые брюки-клёш. Попросил мать погладить только что купленную наимоднейшую рубашку с волнообразными вырезами по бёдрам и стал расчёсывать непослушные кудри перед зеркалом.

– Ты б хоть постригся, что ли… – вздохнула мама. – Эку копну отрастил – граблями не продерёшь!

– Не боись, расчешется! – озорно ответил сын.

У расчёски тут же отломились два зуба. Один упал на пол, второй остался висеть на комле.

– О! Видал, чо?! – всплеснула руками мать.

Подняла обломок.

– Точно ночью встану, сбоку обкорнаю!

– А это уже будет самоуправство! – погрозил маме пальцем сын.

– Да прям уж! – отмахнулась мать. – Завтра отец к нам гостей позвал, а ты выглядишь, как дикобраз.

– Каких гостей? – удивился Толик.

– Как каких?! – удивилась уже мать. – А год до совершеннолетия завтра у кого? У Пушкина?!

– Ааа! – хлопнул себя по лбу без году неделя полноценный гражданин.

Хитро сощурился:

– Я и забыл!

– Мы тут с одной семьёй из Воронежа сошлись, – пояснила мама. – Хорошие люди, дочка у них твоего возраста. Воспитанная такая. Вот отец их и позвал, чтоб не одни мы сидели.