Община Св. Георгия. Роман сериал. Третий сезон

– Вот именно! Я не дитя! Волнуется Андрей Прокофьевич только по той причине… что я не дитя! А живу ещё у него!

– Перестаньте! Как вам не стыдно. Он искренне любит вас.

– Он – да! Он меня любит! – с упрямой многозначительностью выпалила Полина. – И очень расстраивается, что… Что я не поехала с сестрицей (так Полина называла родную младшую дочь полицмейстера) на Рождество и Новый год в Париж, хотя я никогда не была в Париже, а осталась тут, хожу с вами по глупым театрам, как дура!

Полина разразилась злыми слезами.

Хотя время было позднее, прогуливающихся было немало. Рыдающая красивая юная девица в сопровождении франтоватого молодого кавалера – это вызывало любопытство. Все улыбались, оглядываясь на них. И все как один понимали причину слёз красавицы. Все, кроме доктора Белозерского. Он же, беспомощно уставившись на Полину, искренне не представлял, чем он мог её рассердить или, не дай бог, обидеть!

– Это всё из-за ва-а-а… – громко всхлипывала Полина и плач перешёл в рёв.

Белозерский подал ей платок, взял под руку, и всё пытался разобрать, что она возмущённо выплакивает. Но слышал только:

– Из-за ва-ва-ва-ве-ве-ве…

– Полина, это чёрт знает что такое! – притворно-грозно прикрикнул он, словно воспитатель. – А ну-ка, немедленно высморкайтесь!

Он отнял у неё платок и приставил к носу, как добрые папочки приставляют деточкам. Полина послушно высморкалась. Он положил платок в карман, промокнул ей щёки манжетом рубахи.

– Из-за чего сей водопад? Я ничего не разобрал в этом потоке «ва-ва-вы»!

– Не из-за чего! – княжна показала ему язык. – Однако же я всё одно иду к вам и остаюсь у вас ночевать! Холодно! И если вы меня не пригласите, я убегу, буду бродить по ночным улицам, пусть меня ограбят и даже что похуже!

– Господи, Полина, что вы говорите! Я не пущу вас и отведу домой немедленно! Полина, ехать ко мне, это… – Александр Николаевич запнулся.

– Неприлично?! – услужливо и ехидно подсказала Полина.

– Я хотел сказать другое.

– Что?

– Другое!

– Что другое?!

– Другое!

– Вы просто не выдумали ещё другого взамен своего глупого неприличного! Я хочу ночевать у вас, потому что хочу ночевать у вас. И более нипочему! Телефонируйте Андрею Прокофьевичу. Впрочем, он всё равно на службе. Или если боитесь, я сама ему телефонирую!

– Отчего же я должен бояться? Раз вы так по-детски упрямы и вам вошла блажь непременно остаться у меня, я телефонирую сам. Это по крайней мере… – он снова запнулся.

– Прилично?! – рассмеялась Полина.

– Но у меня нет ничего, что… У меня холостяцкая квартира, я не держу женских сорочек, я…

– Я могу обойтись вовсе без сорочки! – хулигански сверкнула прекрасными глазами юная княжна.

– Воспользуетесь моим халатом! – строго сказал Александр Николаевич.

Полина Камаргина умела настаивать на своём. Довольно ухмыльнувшись (что делало её очаровательное лицо удивительно забавным и милым), она взяла Александра Николаевича под руку с всепобеждающей властью ребёнка, могущего творить с любящими взрослыми всё, что пожелает.

– Мужские мыло и одеколон мне больше нравятся! Они пахнут лучше женских. Для мужчин всегда всё делают лучше, чем для женщин. Женщины в принципе несчастнее! Женщина одна не может пойти ни в театр, ни в ресторан, то есть может, но тогда она отчего-то становится неприличной женщиной! Ужасная ерунда! А если девушка одинока и работает, и ей просто-напросто не с кем пойти в театр или в ресторан? Если ей вовсе не интересна компания и она хочет просто зайти поесть?

– Есть кофейни.

– Ага! – обличительно возопила Полина. – Вы такой же дундук! Я пошла однажды вечером сама в ресторан, так Андрей Прокофьевич ругал меня! Вы мне рассказывали, что у вас под началом девушка-полулекарь. Я её помню. Она такая трусишка, как она собирается стать врачом?

– Вы пустое говорите, Полина! Из забавы. Мне стыдно за вас. Марина Андреевна замечательный смелый человек.

– Настолько смелый, что может одна пойти в ресторан?

– Полина, это совсем другое. Во-первых она старше вас, ей уже двадцать пять лет. Во-вторых… – он замолчал, словно окоротил себя.

– Что во-вторых?! – злобно уставилась на него Полина, дёрнув за рукав. – Говорите! Во-вторых, она женщина-хирург и ей всё можно, как вашей княгине?!

– У меня нет никакой княгини, – ласково, как дитяте, сказал Александр Николаевич. – У меня есть единственная маленькая восхитительная княжна, в чью прелестную головку вошла блажь.

– У меня не головка! – топнула ножкой Полина. – У меня голова! Огромная голова! Целый татарский жбан! Вот выйду замуж и как начну одна ходить по театрам и ресторанам!

– Логично! – усмехнулся Александр Николаевич. – Для чего же ещё выходить замуж.

– А я выйду, выйду!

– Хорошо, хорошо! Конечно же выйдете. Для этого вам совершенно необязательно у меня ночевать, – слабо сопротивлялся Белозерский, уже покорившийся. – Мы с вами видимся чуть ни каждый день, зачем вам ещё и ночь моя понадобилась?!

– Может быть когда-нибудь вы поймёте, Александр Николаевич! Почему я выйду замуж, а ночевать буду у вас! – грустно вздохнула Полина. Вздохнула так, как часто вздыхала двенадцатилетней.

Ему и смешно стало, и его сердце затопила жалость к ребёнку из грязного питерского двора, чья мать – сумасшедшая убийца, чей отец убит матерью, чей отчим – добрейший никчемный алкоголик, повесившийся в камере, прежде взяв на себя вину Полины (виновной разве в том, что полностью была под материнским диктатом) и поручив судьбу падчерицы полицмейстеру.

Да, это была большая проблема. Александр Николаевич обожал Полину. Обожал, не отдавая себе осознанного отчёта в том, насколько сильно и как именно. Потому что между ним и сегодняшней княжной Камаргиной стояла та двенадцатилетняя девочка Полина, нуждавшаяся в еде и крове, в заботе и участии. Чудовищно было даже помыслить… Что, впрочем, не мешало ему довольно часто помышлять сим образом. Он знал, что она выйдет замуж и будет ночевать у него. Где же ещё ночевать законной супруге? Но он отчего-то никак не мог решиться сделать предложение. Кто может решиться сделать предложение двенадцатилетней девочке, даже если ей уже восемнадцать?

Александр Николаевич с восторженным благоговением наблюдал, как Полина после принятой ванны запросто сидит на кухне в его халате и уплетает толстый кусок хлеба с маслом, посыпанный сахаром, запивая сладким чаем с лимоном.

– Невероятно вкусно! Отчего вы не хотите?

– Княжна, у меня нет вашей счастливой способности влёт и без последствий переваривать такое громадьё пищи. Я склонен к полноте, и если не буду следить за рационом… К тому же, я более, чем сыт! Мы были в ресторане, затем в кондитерской…

– Мы же прогулялись по холоду и я приняла горячую ванну! А ещё ваша глупость забрала у меня сил несметно! Вот и проголодалась! Значит просто сидите со мной, болтайте!

– Да о чём же нам сегодня ещё болтать? Мы уже болтали о том, что вы станете актрисою, что вы влюблены в авиатора… Как его?..

– Ах, как нехорошо ревновать! Не «как его», а военный лётчик штабс-капитан Андреади! Дмитрий Георгиевич! Участвовал в русско-японской войне, между прочим, как ваша…

– Два раза за вечер – это слишком баловство даже для вас! – строго окоротил её Александр Николаевич, нахмурив брови.

Княжна благоразумно умолкла. Она не раз натыкалась на это невидимое препятствие и сильно прикладывалась лбом, но проверять (и расширять!) границы своего влияния не переставала. Хотя умела вовремя отступить, оставаясь на линии оборонительного благоразумия. Встряхнулась и продолжила, как ни в чём не бывало:

– Андреади очень красивый и очень интересный мужчина! Грек, но родился в Константинополе.

– Почему «но»? Чего удивительного в греке, родившемся в Византийской империи?

– Нет давно никакой Византийской империи, вы из какого века?! Для меня удивителен грек, родившийся в Османской империи.

– Вы меня просто дразните, Полина. А я, как дурак, каждый раз попадаюсь на ваши детские удочки.

– Он пехотинец, но лётчик! – сверкнула глазами Полина, довольная, что Александр Николаевич признал, что попадается на её удочки. – Андреади провёл в небе времени дольше всех и собирается побить собственный, а заодно и мировой рекорд этим летом![7] Сейчас он в Петербурге, завтра я признаюсь ему в любви и выйду за него замуж!

– Почему вы так уверены, что и он полюбит вас? – рассмеялся Белозерский.

– Разве меня возможно не полюбить? – в оторопи уставилась на него Полина. Не забыв, однако, откусить от чудовищного бутерброда.

– Нет, вас невозможно не полюбить! Но Андреади для вас староват.

– Дмитрий Георгиевич всего на два года вас старше!

– Так я и говорю: староват!

Александр Николаевич улыбнулся, поцеловал Полину в лоб и пошёл звонить Андрею Прокофьевичу.

– В каком смысле: останется ночевать? – удивился полицмейстер.

– Безо всякого смысла, Андрей Прокофьевич! Очередной каприз мирового масштаба.

– Александр Николаевич, вы удивительно слепы. Она любит вас.

– Я тоже люблю её. Вот только в очередной раз уверил вашу чудесную воспитанницу, что её невозможно не любить.

– Ну, и болван же вы, Саша, прости Господи! Может и не мне судить, но мне порой так кажется. Как вы не понимаете, что она любит вас как… как… – он запнулся. – Перечитайте Байрона! – буркнул Андрей Прокофьевич и положил трубку.

И тут уж позволил себе посмеяться от души. Упорство Полины в достижении поставленных целей было ему известно более всех прочих. Он был счастлив, что сдержал обещание, данное отчиму Полины: позаботился о ней. Благодаря княжне Камаргиной и его младшая дочь была не одинока, а такой друг, как Полина – друг на всю жизнь, на все времена. За шесть лет полицмейстер неоднократно имел возможность на собственной шкуре убедиться, что у девчонки железная воля и невероятная жажда жизни. А главное: она, несмотря ни на что, чиста и добра. Редчайший набор качеств для одного человека. Это ещё без учёта живейшего ума.

Александр Николаевич отвёл Полине спальню (спальня в квартире была одна). Сам же, устроившись на диване в гостиной, долго не мог заснуть. Надо отдать должное, к Байрону обращаться не пришлось. Одного пристального взгляда на реальность хватило, чтобы выкинуть сознание Александра Николаевича из оглушающих декораций музыкального театра на многоголосую улицу настоящих впечатлений. Столь внезапное прозрение произвело неожиданный эффект. Осознав, что он действительно любит княжну Камаргину и всерьёз жаждет на ней жениться, и намерения его ясны, отчётливы, не искажены призмой их трагического знакомства и шести последующих лет, он моментально погрузился в безмятежный сон.

Неукоснительно следуя изначально избранному хулиганскому плану, Полина тихо прошмыгнула в гостиную и скинув халат, юркнула к Александру Николаевичу под одеяло и обняла его за шею. Он, словно ожидая, тут же повернул её спиной к себе, обнял, и… продолжил спать! Возмущённая Полина попыталась растолкать его, но не тут-то было! В её плане не было учтено: несколько дней плотного хирургического графика, обязанности главы клиники, междуведомственная комиссия, плюс, собственно, развлечение юной капризной особы (сам Александр Николаевич и без театров с ресторациями прекрасно обходился). Акт чувственного прозрения о природе реальной любви к Полине по иронии обстоятельств тоже сыграл не на руку юной княгине. Уставший как чёрт Белозерский, приведя к согласию разум с душой, храпел так, что позавидовал бы Иван Ильич, храпа которого не пугалась только ко всему привыкшая старая Клюква.

– Ах так?! – возмутилась княжна Камаргина.

Обольстить, проникнув под одеяло – это изящно, дерзко, смело. Но если для обольщения мужчину надо прежде трясти, как грушу – это уже не любовный роман, а опера-буфф.

– Болван! – воскликнула Полина с интонациями своего воспитателя Андрея Прокофьевича.

Поцеловав спящего Александра Николаевича в лоб, она тихонько выбралась из-под одеяла и пошла на кухню, подобрав по ходу брошенный халат. Полина так перенервничала, пускаясь в авантюрное мероприятие, в воображении казавшееся ей лёгким и простым, что потратила чрезвычайно много энергии. Она хотела есть! Бутерброд с ветчиной и шоколадные конфеты гораздо вкуснее вместе, а не по отдельности! На свете столько вкусной еды! Они богаты! И она, и Александр Николаевич! Они всегда будут вместе, и всегда будут богаты и сыты!

В том, что они всегда будут вместе, она никогда ни капельки не сомневалась. С того самого момента, как доктор Белозерский вошёл в арку грязного двора доходного дома и подарил ей куклу Веру. В мире княжны Камаргиной любой другой мужчина был так же невозможен, как отрицание существования мира.

Но это вовсе не означало, что ей нельзя веселиться и принимать ухаживания. Потому с Дмитрием Георгиевичем Андреади она всё-таки сходит в ресторан. В ресторан в Великом Новгороде. Да-да, завтра большой компанией они отправятся в Великий Новгород на автомобилях. Говорят, там изумительный брусничный пирог подают на пристани. Вообще в новегородских кабаках славно кормят! Издревле заведено!

Княжне Камаргиной стал представляться расстегай, где на рыбном фарше с вязигой уложен ещё и ломоть осетрины, а поверх него и налимья печень, и туда обязательно бульона с нашинкованной зеленью, и кусочек масла.

Расстегай в декабре, в Великом Новгороде, с великолепным штабс-капитаном авиатором Андреади гораздо лучше, чем расстегай просто так, в любой момент, просто потому что хочется есть. Одеться как-нибудь небрежно, но роскошно. Побольше меха. Всё-таки она княжна. Хотя и ненадолго. Ей же никогда не стать княгиней, будучи замужем за сыном купца. Но плевать она на это хотела с высокой колокольни! С Софийской звонницы! Кому нужны княгини?! Все эти сословия – пустое! К тому же Александр Николаевич так великолепен, что наверняка совершит какой-нибудь подвиг, получит потомственное дворянство, потом спасёт Отечество и станет князем. Правда, Кутузов, получив княжеское достоинство, сразу умер. Так что плевать на титулы, был бы свежий хлеб и… чёрт, как хочется пожарской котлеты вместо этой глупой ветчины!

Полина вскочила, и продекламировала из своего любимого стихотворения[8] Александра Сергеевича:

– На досуге отобедай у Пожарского в Торжке, жареных котлет отведай и отправься налегке.

Глава V

Настя и Стеша вышли из театрика в сопровождении молодых людей. Глаза Стеши горели, она была довольна, никто раньше не приглашал её на представления.

– Жуткая безвкусица! – припечатала Настя. – Между тем автор литературной основы весьма тонок и остроумен.

– Автор чего?

– Забудь! Громко и блестяще, чего ещё надо! Сейчас наши кавалеры пригласят нас в дешёвенький, но всё-таки ресторан. Пойдём?

– Отчего бы не пойти? Только я с мужчинами – ни-ни!

– Они нас не для того приглашают. Отличные парни, стивидоры. По сравнению с нами богатеи.

– Кто? – непонимающе уставилась Стеша.

– Сказать по-русски: докеры. Тоже не по-русски?

Стеша кивнула.

– Прибрежные ручные рабочие, вот! – обрадованно воскликнула Настя, наконец подобрав понятные, как ей показалось, слова.

– Грузчики что ли? – рассмеялась Стеша.

– Чёрт! – расстроилась Настя. – Так и русский забудешь, вот я охламонка!

– С чего бы грузчику богату быть? – с сомнением высказалась Стеша.

– Я же сказала: в сравнении с нами. А ещё они часто здесь мафиози, члены преступных кланов. Каждый профессиональный союз у них заодно и преступный клан.

– Почему? – удивилась Стеша.

– Вот уж странный вопрос. Ты разве не знаешь, что так везде? Это моя улица, а это твоя улица, моих клиентов не уводить.

– Я поняла. Как у проституток и нищих.

– Не только. Эти ладно бы. У олигархии тоже так.

– У кого?! – Стеша вытаращила на подругу глаза.

– Аристотель же, ну! Вид автократии при котором…

– Вы, барышня, забываете, что мы с вами в разных гимназиях обучались! – с горьким сарказмом перебила Настю Стеша.

– Прости меня, пожалуйста! – Настя бросилась горячо обнимать подругу. – Я такая порой дурища бываю, самой стыдно!

Разумеется, она была тут же прощена.

Появились парни, со скромными, но чудесными букетиками. Стейси и Стефани приняли знаки внимания благосклонно. Они отужинали с парнями. Те чинно проводили их, и более ничего. Девушки согласились на второе свидание.

– Более двух раз ни с кем не встречаемся! – строго объявила Стеша, когда они с подругой оказались дома. Если можно назвать «домом» крохотную комнатку с убогой разнофасонной мебелью.

– Отчего же? – изумилась Настя.

Стеша красноречиво посмотрела на соседку.

– Ах, ты об этом! – расхохоталась Настя.

– Чего смешного?!

– Представила себе наших милых грузчиков на балу, куда папенька вывозил меня в качестве завидной невесты. Несладко бы им, бедолагам, пришлось. Дома за мной долго бы ухаживал какой-нибудь перспективный молодой военный, или чиновник, непременно из высокородных дворян. А здесь я совершенно спокойно соглашаюсь идти с работягами в дешёвенькую оперу-буфф на задворках, и после обедаю в «ресторане», который в России именовался бы не иначе как трактиром.

– Мне, к слову, больше нравятся никелодеоны[9].

Стеша покраснела. Настя пристально поглядела на подругу.

– Цур им и пек, этим артистам! – всплеснула она руками, словно о чём-то догадавшись.

– Чего это?! – огрызнулась Стеша.

– Это-то? Это из фельетона Антоши Чехонте, у нас дома валялась старая подшивка «Будильника».

Стеша смотрела с непониманием, только ещё больше заливалась краской. Настя махнула рукой.

– Не важно. Шутка не выстрелила. Ты никак хочешь стать актриской синема? Отчего же не начать с Бродвея? Наберёшься опыта в лицедействе. Ломаться тоже, знаешь ли, профессия. Система Станиславского, слыхала? Ремесло, искусство представления, правда переживаний.

– Не слыхала! – буркнула Стеша.

– Да не дуйся ты! Станиславский Константин Сергеевич. Организатор Московского общества искусства и литературы. Мой папенька там в пожертвователях, очень театры любил. И любит. Наверное, – чуть соскучившись на мгновение, Настя продолжила бодро: – Станиславский Московский художественный театр основал. Папенька шутил, мол, сын промышленника, старшины московского купечества, а такой ерундой мается. Даже родовую фамилию Алексеев на псевдоним сменил, чтобы батюшку не позорить. А псевдоним Станиславский, в свою очередь, он взял в честь прекрасного актёра-любителя доктора Маркова, выступавшего под этим псевдонимом. Так что единственный и неповторимый Станиславский был вовсе не первым. Он восхищался актёрской игрой врача. Забавно… Кажется, мой отец Станиславскому даже немного завидовал. За смелость быть тем кто ты есть. Представления у Станиславского конечно великолепные, куда там этому паршивому Бродвею! Я тебе всё подробно про театр и систему Станиславского расскажу. Мы даже домашние спектакли ставили.

– Без нужды мне здесь театры.

– Отчего же?!

– Не учила меня гувернантка с младенчества английскому языку, барышня! Никто меня в театры не примет. Там не только изображать надо, но и говорить!

Настя прикусила язык.

– Стеша, мне ужасно стыдно! Я не подумала. Но ты не сердись. Я ещё не раз не подумаю, это уж наверняка. Так что я заранее прошу у тебя прощения за всё, что может случиться и непременно случится. И каждое Прощённое Воскресенье буду просить! – это было так умильно, что Стеша рассмеялась.

– Ладно тебе. Ну вот, а фильма – она немая! – некоторое время Стеша молчала, словно собираясь в чём-то признаться. Наконец решилась: – я даже на пробы ходила, – едва слышно пробормотала она. – В Нью-Йорке было много студий. Но теперь они все разорились или уехали в какую-то Падубную рощу у Тихого океана, невдалеке от Лос-Ангельска.

– Значит не до конца разорились, – подмигнула Настя.

– Там земля дешёвая и света больше. Свет для синема первое дело. А в Нью-Йорке пасмурно, дождливо.

– Свет – это великолепно! – воскликнула Настя. – Слушай! Поработаем годик в Мэйси, накопим денег и рванём в твою Падубную рощу. Как тебе?

– То ты в Россию хочешь, то…

– Мало ли чего я хочу! Сегодня одно, завтра – другое. Я и в течение часа разного хочу. То новый жакет, а то бифштекс.

– Сдаётся мне, врёте вы, барышня! – едко отозвалась Стеша.

– Ты хочешь синема или не хочешь? Мы сейчас не о моих желаниях!

– Хочу! – твёрдо кивнула подруга.

– Тогда ложись спать! У нас завтра двенадцатичасовая смена. Все, кто не успел купить подарки к Рождеству и Новому году, будут ломиться к прилавкам. Если хорошо себя проявим, сделаем первый взнос на твою рощу. Грузчики нас туда точно не повезут. Да и перестала я надеяться на мужчин.

– А я – так и не начинала!

Девушки рассмеялись, расцеловались в обе щёки и стали готовиться ко сну. Сперва следовало пройти в конец коридора, где выполнение элементарных гигиенических процедур приравнивалось к акробатическому этюду. Затем вернуться в холодную комнатку и постараться уснуть, не обращая внимания на уличные скандалы по соседству и сквозняки. В комнатке была только одна узенькая кроватка. Другое ложе составляли из стульев, приставленных к видавшему виды креслу.

– В Лос-Ангельске тепло! – бормотала Настя, закутываясь поплотнее в старое одеяльце. – Завтра в департаменте постельного белья выпрошу бракованные товары! – деловито бормотала русская потомственная дворянка. – Какой-то Петербург Достоевского, а не Нью-Йорк начала суперцивилизованного двадцатого века!

Настя ненадолго замолчала. Спать совсем не хотелось.

– Стеша, я тут подумала: как мало человеку, в сущности, необходимо и достаточно. Вот что мне сейчас надо? Тёплое одеяло, и более ничего. Даже горизонт мечтаний человека так низок, примитивен. О чём я сейчас мечтаю? Об индивидуальном ватерклозете. И при том: как много необходимо человеку, и как всегда человеку всего будет недостаточно! Человеку, у которого нет тёплого одеяла и индивидуального ватерклозета! – Настя хихикнула. – Мне нужны слава и деньги! Я сейчас представила себя на афише синема. Что-нибудь невыносимо лубочное: «Русская аристократка, любовница великого князя…», надо непременно, чтобы «любовница великого князя», без этого никак. Как на балетных афишах. Почему мне самой ни разу не приходила в голову эта идея?! Стеша!.. Стеша, ты спишь?!.

Стеша, из нищих мещан с Лиговки, сирота, бывшая проститутка, моментально уснула, и ей снились целлулоидные чёрно-белые холодные немые сны. В них не было ничего яркого, никаких бликов солнца на океанских волнах, ни пальм, ни роскошных дач, ничего из того, что грезилось сейчас Насте.

В калейдоскопе снов нам представляются только осколки того, с чьим целым мы уже знакомы.

Глава VI

– Полина, простите, что вынужден разбудить вас, но мне пора в клинику. В ближайшее время, когда буду свободен я, и будет свободен ваш опекун – я официально попрошу у него вашей руки. Уверен, вы понимаете, что выйдя за меня замуж, вы перестанете быть княжной и станете купчихой.

Александр Николаевич присаживается на край кровати и целует Полину в лоб.

– Не купчихой, а докторшей, – ворчит Полина спросонья.

– Это «да», княжна Камаргина? – Белозерский улыбается.

– Что?! – Полина, сообразив, что ей делают долгожданное предложение, вскакивает, моментально стряхивая сон. – И всё?!

Завернувшись в мужской халат, княжна Камаргина принимается носиться по комнате.

– Вы даже не спрашиваете, хочу ли я за вас замуж? Согласна ли я принять вашу руку? – возмущается она.

– Хотите. Согласны, – спокойно констатирует Александр Николаевич. – Приводите себя в порядок, завтракайте. Оставляю вам ключи от всех кладовых.

– Когда это такое ещё будет, чтобы и вы и Андрей Прокофьевич были свободны?! – восклицает Полина, падая в кресло.

– Скоро! Новый год, полагаю, сможем встретить все вместе. Даже если меня или вашего опекуна отвлекут дела.

– Наверняка отвлекут! – Полина топает ножкой. – Доктор и полицмейстер! Как же не отвлекут!

Белозерский кивает, прощаясь и направляется к двери.

– Но!.. – окликает его Полина. – Пока я вам официально не невеста, могу скататься с Андреади в Великий Новгород?

– Вы можете кататься когда вам угодно и с кем вам угодно в любое время, вне зависимости от того, невеста вы мне или жена, – оборачивается он уже от двери. – Только извольте известить. К слову, благодарю, что известили.

– И вы совсем не ревнуете?!

Полина подлетает к нему, обвивает шею руками, и смотрит в смеющиеся глаза.

– Нисколько. Разве к роскошному брусничному пирогу. Кажется его подают на пристани.

– Откуда вы знаете? Ой! – спохватившись, княжна тут же недовольно хмурится.

– О, простите! Конечно же ревную, Полина. Но вы умная девушка. И вы любите меня. А когда разлюбите, будете совершенно свободны.

– Я никогда вас не разлюблю! – Полина целует его в щёку.