Община Св. Георгия. Роман сериал. Третий сезон

Белозерский застонал, будто больно было ему, а не маленькой рахитичной Еленочке (как он, и Леокадия Филипповна ласково называли роженицу). Пока там высочайше учредят тот орган да те органы управления, пока приступят к работе – Империя вымрет. Органам управлять будет некем.

К тому же этот чудовищный бюрократический язык! Белозерский даже слегка зарычал. Теперь-то он понимал, отчего временами так ярился старый добрый профессор Хохлов, получая всяческие предписания от вышестоящих инстанций. Хан Едигей Василию Дмитриевичу куда как яснее писал, хотя тому уж больше четырёх сотен лет! «А опять бы еси так не делал, и ты бы своих бояр стареиших събрал и многых старцев земскых, думал бы еси с ними добрую думу…» Простые смыслы, не укутанные в сложные языковые оболочки. Без сперанских[4] завитушек, когда необходим переводчик с канцелярита на русский.

У Еленочки неэффективные родовые боли приняли судорожный характер. Впрыснули подкожно морфий. Дали хлороформ.

– Бедное дитя, бедное дитя! – бормотал доктор Белозерский, сам-то ненамного старше Еленочки.

Леокадия Филипповна погладила доктора Белозерского по голове.

На полтора пальца ниже пупковой линии роженицы ясно обозначилось Bandl'евское кольцо[5]. Пульс и температура роженицы – в пределах нормы. Положение головки плода изменилось весьма мало: она была подвижна, оба родничка легко определялись; стреловидный шов менял положение, находясь то в косом, то в поперечном размере таза; на самой головке определялась значительная родовая опухоль. Маточный зев достиг величины едва трёх поперечных пальцев.

Внутреннее акушерское исследование Александр Николаевич проводил быстро и чётко, вызывая уважение Леокадии Филипповны (для которой он всё ещё был молод, хотя Матрёна Ивановна пела ему дифирамбы), и восхищение юных студентов и полулекарей. Он понимал, что должен допустить их к осмотру, иначе не обучить: акушерство – ремесло на кончиках пальцев, искусство тактильное. Но до того жалко ему было глухонемую Еленочку, пусть и одурманенную морфием и хлороформом, что он – по собственному определению: преступно пренебрёг ипостасью педагога. Посему спрашивать их о тактике не имеет права (дважды пренебрёг, дважды преступен!).

Александр Николаевич мерно и негромко, но чётко, протараторил «пастве», собравшейся в смотровой:

– Родовая деятельность безуспешна, усиливается опасность как для плода, так и для матери. Силами природы роды окончиться не могут. Придерживаться выжидательного метода далее преступно.

Вот засело! Во всём преступен. В том, что не в силах никакой энергией проломить стену бесконечных пустопорожних речей и прочих гримас бюрократии. В том, что не допустил студентов и полулекарей осмотреть Еленочку. В том, что Еленочка рахитична и глухонема.

Возьмите себя в руки, доктор Белозерский! Не то вы начинаете напоминать одну вашу давнюю подругу, сестру милосердия, которая всё страдала и страдала по всему человечеству, а потом взяла, да и морфием стала свои морально-нравственные страдания облегчать, дура стоеросовая!

Александр Николаевич сердито оглядел аудиторию. Ни дать ни взять, как некогда оглядывал профессор Хохлов. Так вот оно что! Все сердиты бессилием перед несправедливостью и несовершенством! И самые сильные сердиты. Видимо, такие как Рейн и Отт вынуждены были стать сильнейшими. Сильнейшие – это такие, что дело делают, зная, что усилия их сизифовы, что катить и катить камень наверх – лишь затем, дабы созерцать, как он снова и снова скатывается вниз прямо на головы тех, кто полон чаяний и надежд. Не оттого ли сильнейшие снова и снова берутся за камень? Вот и он снова возьмётся! И ему быть сильнейшим!

Это был всё тот же Саша Белозерский. Ничего-то в его душе за шесть лет не изменилось. А взросление и мастерство – это и хорошо-то только когда душа всё так же небезразлична и энергична.

– Показано одно из двух: или кесарское сечение или симфизиотомия. Имея в виду меньший риск при симфизиотомии, к производству её и приступим. Прошу в операционную, господа! – резюмировал Александр Николаевич со всей решимостью и даже где-то с особой хирургически зрелой радостью. Не той, что возникает поначалу от того, как ловко умеешь управляться инструментом с тканями. А той, что отточена, что никогда не применяется прежде необходимости, но уж в случае, что называется, достать меч из ножен – используется без малейших колебаний, умело – и потому смело.

Ассистировать пригласил молодую женщину, недавно сдавшую полулекарский экзамен. Студенты и прочие полулекари были приглашены наблюдать. Доктор Белозерский пояснял действия:

– Разрез над лонным сочленением в четыре сантиметра длиною; рассечены кожа и подкожная клетчатка, кровотечение умеренное. Лонное сочленение рассечено снаружи вглубь, проникая осторожно скальпелем, при чём лонные кости разошлись в начале сантиметра на два…

Одного из студентов покинуло сознание, и тело его безвольно осело, не произведя, впрочем, большого шуму и тем более переполоха среди персонала. Марина Андреевна Бельцева, студентка Санкт-Петербургского женского медицинского института, успешно сдавшая полулекарский экзамен и бывшая нынче первым ассистентом Александра Николаевича, глазом не повела.

Доктор Белозерский наложил щипцы на головку плода, после чего с немалым трудом провёл её через тазовое кольцо. Он извлёк младенца, передал его Леокадии Филипповне и кивнул Марине Андреевне, чтобы она шла с нею.

– Максимальное расхождение лонных костей, как вы могли наблюдать, господа студенты и полулекари, составило около пяти сантиметров.

Александр Николаевич проводил «урок» холодно, хотя сам после произведённой родовспомогательной операции был изрядно разгорячён. Ему приходилось имитировать тракции без помощи измождённой крошечной роженицы, бывшей в глубоком наркозе. И без помощи дитя, которое не так уж и рвалось к жизни. Новорождённый появился на свет в состоянии глубокой асфиксии.

– Вы можете выбрать: наблюдать вам оживление новорождённого или продолжить следить за ходом акушерской операции.

Студенты и полулекари разделились. Пришедший в себя студент решил, что младенцы – это не так мучительно, и присоединился к товарищам у столика, где Марина Андреевна с привычной ловкостью проделала ряд соответствующих манипуляций, и младенец задышал.

Александр Николаевич соединил симфиз самостоятельным костным швом (именно так учил его Отт), для чего прежде просверлил сквозь всю толщу лонных костей отверстия, необходимые для проведения крепкой шёлковой лигатуры. Ушив последовательно всё, что подлежало восстановлению анатомической целостности, доктор Белозерский объяснил присутствующим студентам и полулекарям, что в иных случаях наложения лигатуры недостаточно, и не всегда возможно оную наложить. В таких случаях для иммобилизации костей таза необходимо применять сдавливающий аппарат профессора Дмитрия Оскаровича Отта.

После этого он и отправился на очередное заседание междуведомственной комиссии, с которого так не по взрослому сбежал. Но переживал он совершенно напрасно. При Еленочке неотлучно была Марина Андреевна. Новорождённая девочка уже хорошо брала грудь в её умелых руках. Еленочка была так счастлива стать матерью, что не чувствовала ни боли, ни страха. Только матушку её Леокадия Филипповна выгнала из палаты. Больно много слёз. Как есть водопад! Это сейчас совершенно ни к чему.

И хотя заживать лонное сочленение будет долго, и придётся Елене Коперской – православной, мещанке, двадцати пяти лет от роду, – вовсе не легко, Белозерский снова и снова понимал гораздо глубже, нежели прежде зачем он стал врачом, отчего именно акушером-гинекологом. А впоследствии и главой клиники. И почему именно он включён в междуведомственную комиссию.

Чтобы матери и дети не умирали.

Глава III

Стеша долгие годы прятала свою историю в себе. Отнюдь не по причине психологических неувязок с внутренним «Я». Большинству людей эдакая сложность вовсе не с руки. Просто не с кем было разделить. Не попадался тот надёжный и располагающий к себе человек, с которым можно было бы вот так, без обиняков, за стаканом вина с котлеткой, поделиться грузом печалей, страхов и чаяний, кои любой из нас (хотел бы он того или нет) имеет при себе в избытке. Внутреннее ожидание накапливалось со временем, рисуя картину ужимок сострадания, слёз понимания и объятий поддержки.

Наш внутренний мир богат. Реальность – бедна. И как следствие: скупа до безбожности. Стеша не верила Богу. Может быть когда-то в детстве она верила в Него, но Бог постарался и убедил Стешу, что верить она может хозяйке публичного дома, случайным встречным, кому угодно, а Богу верить не имеет смысла. Да и какой с Него спрос: Он ничего лично Стеше не обещал.

Что толкнуло к неожиданному откровению? Переполненная пресловутой последней каплей чаша? Общая Отчизна? Что знакомство длиною не более двенадцати часов странным образом успело обрасти приязнью и инстинктивным доверием? Кто вообще толкает нас туда или сюда? Бог? Ничего не обещает, но что-то всё-таки делает? Таков Его промысел? В чём же прибыток для Него от такого ремесла? Нерадивый на нерадивом сидит и нерадивым погоняет – что вообще может дельного выйти?!

Настя слушала молча, не перебивала, не ахала. Подливала вина. Курила. Ни словом, ни жестом не подтверждая ожидаемую готовность пожалеть, разделить, ободрить. Когда, наконец, Стеша выговорилась и побледневшее лицо её замерло, Настя встала и подошла к окну.

– Забавно! – сказала она, вглядываясь в темноту. – Забавно, что кроме сплошной кирпичной стены ничегошеньки не видно, даже кусочек неба не рассмотреть, как ни вывернись, а человек всё равно идёт и глядит на глухую стену, словно и в ней есть какая-то надежда.

Настя открыла окно, в комнату потянуло морозным воздухом. И хотя он пах отбросами и мочой – запахами бедноты в большом богатом городе, – всё-таки это был морозный декабрьский воздух, он бодрил.

– Здесь холод совсем не такой. Немного похоже на Петербург. Но больше на Одессу – так же безысходно промозгло и тошно в декабре. Я московскую зиму люблю. Или ещё дальше на восток: Кострома, Владимир, Суздаль, Нижний Новгород, Казань – обожаю! – Настя нахмурилась. – Обожала.

– Я нигде, кроме Петербурга и не была, – вздохнула Стеша. – Зато сразу уж до Нью-Йорка подалась!

– Пойдём в Центральный парк, на коньках покатаемся!

– Сейчас? Ночью? У меня и коньков-то нет.

– В департаменте спортивного инвентаря я сегодня легонько пококетничала с приказчиком и он мне дал коньки на пробу, бесплатно. Ну?! У нас с тобой один размер ноги. Будем по очереди!

– Боязно.

– Что тебя пугает? Ночь? Лёд? После всего, – Настя раскинула руки, – что я от тебя услышала?!

Стеша вдруг резко осунулась. Даже зажмурилась, как если бы её вот-вот собирались ударить.

– Это ещё что?! – поддала голоса Настя. – Я тебе не госпожа, а ты мне не прислуга! Крикни на меня в ответ! Отправь к лешему вместе с коньками! Давай!

– Зачем? – Стеша открыла глаза. Оторопь отпускала, но быстро сообразить она не умела.

– Затем, что у нас есть что покушать на двоих от Бога! В одной комнате! И чужбина у нас, будь она неладна, тоже теперь на двоих! Мы сила, мы вместе. Это дружба, понимаешь?! Подарок от Бога.

Стеша не понимала. Но чувствовала так неожиданно ярко и сильно, как может быть когда-то давно, ещё маленькой доверяя Богу свои смешные заботы. Она хотела что-то ответить Насте, слова собирались на языке, но не могли удержаться и проваливались внутрь, запирая гортань и лишая воздуха.

– Я же проститутка! – прохрипела она, сглотнув спазм.

Настя, будто не замечая сковавшего подругу трепета, так искренне радостно и добродушно рассмеялась, словно в детстве, ухватив нянюшку за подол, желая рассказать ей что-то невероятно забавное, но не имея возможности и слова вымолвить сквозь смех. «Дураку палец покажешь, а он и рад смеяться!» – ласково ворчала нянюшка. Это был заразительный смех, помимо воли рассмеялась и Стеша. Они выглядели малолетними девчонками, затеявшими бесхитростную детскую шалость. Выйдет или нет – бабушка надвое сказала, однако удовольствие от придумки уже вот оно, живое, настоящее.

Смех венчал дружбу.

– Между прочим, у нас с тобой как минимум трое общих знакомых! – отсмеявшись, добавила Настя.

– Это кто же? – зацепившись сознанием за простое удивление, наконец вынырнула из детского смеха и Стеша.

– Молодой высокий красивый щедрый врач – это раз! – Настя загнула мизинец на левой руке. – Его имя Александр Николаевич Белозерский. Красивая женщина-блондинка хирург – это два! – Настя загнула безымянный палец. – Это княгиня Данзайр Вера Игнатьевна, она шикарная! Я бы хотела быть, как она, но пока из меня получилась только я. И хозяйка борделя, где ты начинала, и куда пришла с бедой – это три! – Настя загнула средний палец. – Её имя ты знаешь. Она была любовницей моего отца и стала бабушкой моего ребёнка. – Настя стряхнула ладонь, развела руки, пожав плечами.

– Это как? – недоумённо спросила Стеша.

– А вот так! У них с моим отцом давным-давно родился внебрачный сын. Я этого, разумеется, не знала. Семь лет назад я встретила в Ницце молодого человека, полюбила его, отдалась ему, понесла и родила ребёнка от собственного брата.

– Где же он?

– Брат или ребёнок? – уточнила Настя. Не дожидаясь ответа от вновь побледневшей Стеши, она преспокойно пояснила: – Брата я убила, от полиции мне помогла уйти его мать, любовница моего отца и хозяйка твоего борделя. Она же и посадила меня на пароход до Нью-Йорка. Всё это в обмен на ребёнка, единственное продолжение её обожаемого сына.

– Ты отдала своё дитя? – с ужасом прошептала Стеша.

– Роды у меня принимала моя мать. Она сказала, что ребёнок умер. А сама подбросила его на ступеньки больницы. Я ещё не знала, что это дитя – плод кровосмесительной связи и искренне хотела его, и любила. Но моя мать сказала, что он умер. А потом я узнала, что ребёнок жив – но уже ненавидела его. И его, и его отца, моего единокровного брата, и моего отца, и мою мать, и хозяйку борделя. Я всех их ненавидела.

– А сейчас ненавидишь?

Настя пожала плечами.

– Моя мать умерла, нет смысла её ненавидеть. Я же употребила глагол в прошедшем времени: «ненавидела». Нет смысла обсуждать более. Идём кататься на коньках, одевайся! В Центральном парке есть дамский буфет, какие-нибудь молодые люди непременно захотят угостить нас глинтвейном, а мы непременно же согласимся – одна улыбка за стакан! – Настя подмигнула Стеше.

Веселье и печаль, как свет и мрак одновременно отразились на лице и в глазах Насти. Отразились, крылом ангела мелькнули по комнате и невесомым пером коснулись лица Стеши.

Они ещё постояли немного, с новым удивлением разглядывая друг друга и вдруг бросились навстречу, слились в объятии, и зарыдали взахлёб, гладя друг друга по плечам и по волосам.

– Мой ребёнок не он, а она. Девочка! Прелестная девочка! Она живёт с Ларой в Швейцарии. Очень красивая! Она похожа на меня, на мою младшую сестричку, по которой я очень скучаю и на моего папу! Я так хочу домой! Я хочу к папе!

– Почему же ты не возвращаешься?!

– Не могу! Мне стыдно! – белугой ревела дочь полицмейстера в объятиях бывшей проститутки. – К тому же, он заменил меня на другую дочь, ему всё равно кого любить!

– Это ещё как так-то?! – Стеша отстранила от себя Настю.

– Потом расскажу! Хватит! Рождество! Я хочу кататься на коньках и пить глинтвейн! – всхлипнув, Настя утёрла нос рукавом и улыбнулась.

Двадцать пять есть двадцать пять. Девушки всю ночь катались на коньках, и пили глинтвейн, и им было хорошо, как бывает только в детстве после праздничного богослужения. Им нисколько не было стыдно, как бывает даже в детстве после исповеди, когда ты должен непременно сознаться во всех грехах вроде украденной конфеты, невыполненного урока или злых мыслей о маменьке. А Стеша и в детстве на исповеди не была, её родители этим не особо беспокоились, дай бог если сами до церкви изредка доходили.

– Здорово тебе! – завистливо присвистнула Настя. – Представляешь, какой это ужас?! Тебе всего восемь лет, а ты непременно должен в чём-то сознаться батюшке, даже если совершенно не в чем! Я придумывала себе грехи, представляешь?! Батюшка был очень требовательный и грозный. Где-то он сейчас? Явиться бы пред его паскудные очи, да как вывалить настоящего! Непридуманного! Пущай отпускает грехи, скотина!

Два вполне приличных молодых человека пригласили Стейси и Стефани в театр на Таймс-Сквер на пьесу по некоему Пеламу Гренвиллу Вудхаусу, или как называли его американцы Пи Джи Вудхаузу, «A Gentleman of Leisure». Что, по словам Насти, переводилось как «Бездельник». Конечно, это не императорский балет в Мариинском театре, но Стеша никогда и не была в Мариинском театре. Особо выбирать не приходилось, досуг Насти на чужбине тоже был довольно скуден.

Глава IV

Следующим вечером Александр Николаевич сопровождал Полину Андреевну Камаргину в театр «Буфф». Давали какие-то глупости.

Полина была умной девушкой, обожающей глупости. Ироничная по натуре, даже саркастичная по внутренней готовности, княжна Камаргина не была язвительна. Она обладала природной мудростью выдающегося ума, вынужденного жить среди разумов обыкновенных, не утратив при этом детской жажды жизни. Это сочетание безусловно влекло к ней доктора Белозерского.

Полине Камаргиной исполнилось восемнадцать лет. Как это ни удивительно, но шесть лет назад с возрастом ошиблась не Вера Игнатьевна, а Матрёна Ивановна. Тогда девочке действительно было двенадцать. Матрёна Ивановна посчитала её младше, поскольку Полина длительное время довольствовалась таким убогим рационом, что как душа в теле держалась, не иначе невероятной витальностью. Оказавшись в доме полицмейстера, княжна Камаргина ожила, отъелась, вытянулась, и вскоре стала выглядеть как и положено прекрасной юной барышне её возраста.

Александр Николаевич дружил с Полиной Камаргиной с тех самых пор, как они познакомились. Андрей Прокофьевич, официальный опекун княжны, не только не возражал, но и всячески поощрял эту дружбу. Недоразумения, некогда бывшие между Александром Николаевичем и Андреем Прокофьевичем, канули. Для Белозерского любая вина полицмейстера по отношению к нему растаяла в тот же день, как Андрей Прокофьевич изъявил желание стать опекуном Полины. Андрей Прокофьевич, в свою очередь, был искренним приятелем доктору Белозерскому, доброму к обеим его дочерям. То есть: к дочери и к воспитаннице. Шесть лет назад доктор Белозерский был очень добр и к старшей его дочери, Анастасии. Но эту историю полицмейстер спрятал в дальнем уголке своего сознания. Он полюбил Александра Николаевича, ибо любой, сойдясь с доктором Белозерским ближе, не мог не полюбить этого красивого обаятельного доброго молодого человека. А тот факт, что младший Белозерский является членом РСДРП, даже понятия о том не имея, невероятно забавлял Андрея Прокофьевича, привнося в его жизнь толику той добродушной иронии, что оставляет на лице немало претерпевшего человека лучистые морщинки вокруг глаз.

Александр Николаевич заехал за Полиной.

Полина невероятно хороша.

Порода одарила её наследием в равной мере и внешним, и содержательным. Она стала красива, как некогда была красива её мать: идеальные пропорции черт лица – то, что люди и воспринимают красотой, поскольку это красотой и является; густые волосы; высокий рост, воистину княжеская осанка. Золотое сечение. Она была умна, как был умён её родной отец. Она обладала железной волей: совокупно от обоих родителей. Александр Николаевич молился, чтобы воля эта была доброй. Отца её он знал – со слов Андрея Прокофьевича, – как человека прекрасной души, и оснований не доверять свидетельствам не было. В особенности наблюдая Полину: её юная душа была прекрасна. Матушку Полины Александр Николаевич застал уже в самом плачевном состоянии рассудка, но даже тогда она оставалась женщиной чудовищно безумной воли. Иногда Александра Николаевича пугала мысль о дурной наследственности, но он всё-таки полагал, что кроме менделевского гороха существуют и другие законы наследования, более сложные. Равно условия, которые провоцируют или не провоцируют проявления тех или иных признаков. Андрей Прокофьевич утверждал, что мать Полины некогда была дьявольски соблазнительна – точь-в-точь, как сейчас Полина, но Полина значительно теплокровней, нежели её матушка в юности. Полина не стремится манипулировать людьми, не впадает во внезапную безудержную весёлость, хотя и любит поразвлечься. Не бывает мрачна без причины, настроение её может испортиться, но исключительно по обыкновенным поводам и ненадолго. Полина колка, охоча до всего нового, переменчива и верна одновременно.

Как это и свойственно обеспеченной юности, княжна была жадна до модных нарядов. Одевалась Полина Камаргина у Анны Гиндус на Моховой улице, обувалась у Генриха Вейса на Невском проспекте. Вот и сегодня на ней было что-то тщательно продуманное, эффектное, драгоценное, меховое, кружевное, с отчасти нахальным, но изысканным шиком. Провокативно короткое: до середины икры. Андрей Прокофьевич разве головой качал. Александр Николаевич смеялся: всё, что Полина открывала посторонним взорам – всего лишь высокие ботинки на шнуровке. Элегантные, тонкой кожи, светло-коричневые. Он вспомнил, как увидав её впервые в грязном питерском «колодце» прямиком из романов Достоевского, в ветхих обносках, захотел нарядить её, как куклу. Господин полицмейстер справлялся и без Александра Николаевича. Он ни в чём не отказывал воспитаннице, не касаясь, между тем, её внушительного состояния. Несмотря на то, что Полина Камаргина уже могла распоряжаться наследственной массой и начать самостоятельную жизнь, она не предпринимала для того никаких шагов. Её «внутренний ребёнок» не желал и не мог жить один. В особняке полицмейстера она была дома. Выйти из этого дома навсегда она согласилась бы только замуж.

Замуж за Александра Николаевича Белозерского.

Но он никак не делал ей предложения. Полина ужасно злилась из-за того, что этот болван похоже вовсе не замечает её чувств к нему. Для него она так и осталась несчастной двенадцатилетней девочкой. А она и тогда не была несчастной! В тяжёлых обстоятельствах – да, была. С беспросветной тьмой в душе и сердце – да, была. С неизбывной любовью к тем, кого уж не вернуть – да, была и осталась с этой любовью. Но несчастной Полина Камаргина не была никогда!

Так что, когда этот дурак наконец сделает ей предложение, а он непременно сделает – она, разумеется, откажет ему!

После оперетки Александр Николаевич повёл Полину в «Палкин». Княжна Камаргина любила поесть. Была у неё ещё одна особенность: какое бы изысканное блюдо она ни заказала, непременно требовала подать к нему хлеб. Казалось бы, шесть лет полнейшего благополучия, а как будто всё ещё никак не могла наесться.

– Сейчас вы юны, но со временем, если вы продолжите лопать в таком темпе и с таким вкусом, опасаюсь, вы станете упитанны, как людоед с гравюры Густава Доре к «Мальчику-С-Пальчику» и будете ужасно храпеть![6]

В этот раз Полина не рассмеялась дежурной шутке, а сердито отодвинула от себя тарелку.

Впрочем, он уговорил её зайти в кондитерскую на Невском. Она обожала пирожные Белозерского-старшего.

– Вы могли бы здесь не платить! – заявила она, как заявляла каждый раз.

– Отчего же?

Дальнейший разговор был известен до мельчайших деталей.

– Это ваше предприятие!

– Не моё, а папеньки. Даже вздумай он здесь сам кофе пить с пирожными, исправно платил бы по счёту.

– Глупости какие!

– Полина, вы обжора и скряга!

Обыкновенно они весело смеялись после этого. Полина всегда обнимала его за шею и целовала в щёку. Но не сегодня.

Сегодня она сперва надулась. Затем съела восемь пирожных. Стала болтлива без умолку. На замечание Александра Николаевича, что это всё от сахара – разгневалась. После – разрыдалась.

Вышли на проспект, пошли к Дворцовой площади. Погода была малоприятная, какой она ещё бывает в Питере в декабре?! Полина крепко вцепилась в ладонь Александра Николаевича, и стала размахивать рукою, как ребёнок. Она так ждала, что он скажет ей: «Княжна, прекратите! Вы не ребёнок!»

Но он сказал:

– Княжна, вы прелестный ребёнок!

– Если бы я могла, я бы утопила вас в Неве!

– Придётся поискать полынью.

Она бросила его руку и побежала.

– Догоняйте!

Белозерский легко догнал её и «осалил». Хотя она хотела, чтобы догнав, он заключил её в объятия, или хотя бы приобнял за талию. Он совершенно невыносим и корчит из себя папочку, хотя ему пока всего лишь тридцать один, а ей уже аж восемнадцать!

– Время позднее, Полина. Я провожу вас…

– Нет! – перебила княжна. – Я хочу к вам!

Александр Николаевич смешался. Разумеется, Полина неоднократно бывала у него. Но не в такой час.

– Что за блажь, Полина Андреевна, – мягко возразил он. – Вы уже не дитя. Да и Андрей Прокофьевич будет волноваться.