Горельник. Миссия «Мариуполь»

Это был не просто поджог. Это была инженерная конструкция, печь для гарантированного уничтожения. Принцип был простым и эффективным. Поджигатель бросал «коктейль Молотова» в окно, чтобы отвлечь внимание и создать видимость хаотичного вандализма. Но главный механизм был здесь. Колесные диски служили массивными теплонакопителями. Разведенный внутри поленницы костер раскалял их докрасна. Металл, обладая высокой теплоемкостью, еще долго после того, как дрова прогорали, продолжал отдавать интенсивное, направленное тепло на бревенчатую стену. Это была медленная, неумолимая термообработка, которая гарантированно подводила дом к так называемой точке воспламенения, когда все материалы в помещении, даже удаленные от открытого огня, самовоспламеняются от одной лишь температуры. Дом №14 не горел, он взрывался изнутри от перегрева, что и объясняло тотальный характер разрушений. Кто-то очень сильно хотел навредить той маленькой молодой женщине. Это была не трагическая случайность. Это было хладнокровное, продуманное до мелочей убийство двух домов. Возможно, с целью запугивания, возможно, в рамках какого-то имущественного спора. Два дома сгорели не из-за старой проводки или оставленной на плите сковородки. Мурат достал телефон.

– Дежурный, это Мурат Камалов. На месте пожара сообщаю предварительно, что пожар умышленный, поджог. Обнаружены следы неизвестных горючих жидкостей, самодельные зажигательные устройства и специальные конструкции для гарантированного уничтожения строений. Требуется вызов усиленной следственно-оперативной группы.

Глава 7. Центральная городская больница.

Мурат оставил машину на полупустой парковке. Асфальт уже прогревался под дневным солнцем. Снега практически нигде не было, и его тяжелые шаги звучали гулко, будто стучали в незримую дверь. Путь от ворот до главного входа в больницу казался бесконечно длинным, хотя занимал от силы пять минут.

«Зачем я сюда иду? Дело свое я сделал. Какая мне разница, как она себя чувствует?» – крутилось у него в голове.

Автоматические двери центральной городской больницы Ярославля раздвинулись перед ним с тихим скрипучим звуком. Он переступил порог и ощутил, будто попал в другой мир. Снаружи остался живой, шумный, пыльный город. Здесь же царил строгий, бездушный порядок, наполненный запахами хлорки, перекиси, больничной еды, лекарств, а также духом страха и болезней. Мурату был знаком этот запах, и он его откровенно ненавидел. Его массивная фигура в новой, только что купленной кожанке поверх простой черной футболки бросалась в глаза привыкшим к белому цвету местным обитателям и работникам. Мимо скользили люди в белых и бледно-голубых халатах – врачи, медсестры, санитары. Они выглядели сосредоточенными или уставшими и какими-то отстраненными. И были пациенты – непременно бледные, медлительные, в пижамах и халатах, с капельницами на колесиках. Их взгляды были пустыми, болезненными, и в них читался страх будущего. Мурат чувствовал себя некомфортно под этими взглядами. Всё-таки его стихия – огонь, а с ней и специфика профессии, такие как крики, ломка дверей таранами, рев мотора «Урала». А в больнице было как-то чересчур тихо, разговаривали шёпотом, двигались плавно и почти бесшумно.

Мурат подошел к стойке администратора. Взрослая, еще не пожилая женщина с бдительным лицом подняла на него глаза.

– Вам кого? – спросила она без предисловий. Голос ее был ровным и, казалось, безэмоциональным.

– Здравствуйте, я бы хотел навестить пациентку. Ее зовут Лика, – Мурат на секунду запнулся, пытаясь вспомнить фамилию, которую видел в рапорте, но так и не смог.

– Она поступила вчера, с ожогами, – сказал он тихо и неуверенно.

Женщина что-то пролистала в электронной базе, щелкая мышкой.

– А вы ей кем приходитесь? Муж? – спросила она строгим голосом.

– Нет, я ее вчера вытащил из пожара, и теперь ей необходимо подписать кое-какие документы, – зачем-то соврал Мурат. Он сам не понял, почему так поступил, будто ему стало стыдно перед этой строгой женщиной. Как будто он не имел права просто проявить дружеский интерес к другому человеку.

Администратор задумалась на минуту, но все равно ответила: – палата номер 411, четвертый этаж. Только быстро, сейчас не время для посещений. Заведующий увидит, будет нам потом, – она бросила на него оценивающий взгляд, словно сканируя на предмет потенциальной угрозы хрупкому больничному порядку.

– И тише, пожалуйста, не нарушайте покой.

Он направился к лифтам, но у дверей пришлось посторониться и пропустить медленно выезжающую инвалидную коляску. Двери лифта медленно закрылись перед его носом. Мурат решил не ждать, развернулся и пошел к лестнице. Ему как раз нужно было время, чтобы подумать и собраться с мыслями. Лестничная клетка была пустынна и производила впечатление заброшенной. Ступени, облицованные грубым серым нескользящим материалом, поглощали звук шагов. Стены были выкрашены в унылый зеленый цвет; местами облупившаяся краска обнажала старую штукатурку. Воздух пах пылью и остывшим бетоном. Он поднимался медленно, держась за железные перила. Его ладонь, привыкшая к шершавой поверхности рукава гидранта или раскаленному металлу конструкции, скользила по гладкому железу. На каждой площадке между этажами было большое окно, затянутое пыльной паутиной и защитной решеткой, словно кто-то мог попытаться сбежать. Через него был виден внутренний двор больницы, ухоженные дорожки, несколько скамеек для тех, кто мог ходить, и стриженый газон.

Задумавшись, Мурат свернул на третий этаж с надписью: «Реанимация». Вот и длинная прямая полоса глянцевого, отполированного до блеска линолеума, по которому его ботинки оставляли мутные следы. Свет был холодным и падал с потолка потоками, отбрасывая резкие тени. Стены здесь были белыми, почти стерильными, кое-где разбавленными безликими пейзажами, которые, по задумке авторов, должны были радовать, но на деле лишь подчеркивали общую тоску. В одной из палат что-то привлекло его внимание. Дверь была распахнута настежь, и из нее доносились приглушенные голоса и звуки передвигаемой мебели. Медсестра с тележкой, заставленной пузырьками и бинтами, ненадолго вышла в коридор, отвлекаясь на кого-то из коллег. На долю секунды взгляд Мурата невольно проник в открытый проем. Он не собирался заглядывать туда, но периферийное зрение, отточенное в дыму, уловило движение, и он замер. Палата была такой же, как и все остальные, та же белизна, то же окно. У стены, напротив двери, стояла больничная кровать с металлическими поручнями. И на ней, приподнятая на подушках, лежала фигура, с головы до ног закутанная в стерильные белые бинты. Бинты покрывали все тело, оставляя лишь узкие прорези для глаз, рта и носа. Это был кокон из марли и ваты, из которого торчали лишь кончики пальцев, тоже забинтованные. Но самое страшное были не бинты. Сквозь них, в нескольких местах, на груди, на руке, проступали багрово-коричневые, почти черные пятна обожженной плоти. Пятна были влажными, и на одном из них медсестра как раз осторожно меняла повязку. В воздухе, даже здесь, в коридоре, стоял запах гниющей плоти, антисептиков и чего-то паленого. Запах, который Мурат знал слишком хорошо, запах, который оставался на месте пожара спустя дни. Рядом с кроватью стоял аппарат, мерно щелкая и подавая воздух через трубку в прорезь на лице. Фигура на кровати была абсолютно неподвижна, лишь грудь под бинтами едва заметно и прерывисто поднималась в такт работе аппарата. Из прорези для рта доносился тихий, монотонный стон. Мурат стоял, вцепившись пальцами в косяк двери, и задумался. Вот такими люди становятся по итогу его работы, если работа выполнена не вовремя или не качественно. Каждая минута, каждая секунда его промедления, каждое неправильно принятое решение может привести к таким последствиям. Он много раз видел последствия пожара – обугленные балки, оплавленный пластик, пепел, но к таким последствиям для человеческого тела привыкнуть не мог до сих пор, когда от человека оставалась лишь тень, запечатанная в марлю. Вдруг глаза больного медленно, с нечеловеческим усилием, повернулись и встретились с его взглядом. Мурат почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. В этом взгляде не было ни вопроса, ни упрека, была лишь одна всепоглощающая боль. Медсестра, заметившая его в дверях, резко двинулась к нему.

– Вам кого? Это не палата для посетителей, прошу вас покинуть её!– голос медсестры вернул Мурата в реальность.

Мурат отшатнулся, – извините, не туда,– быстро ответил он и отвернулся от больного.

Поднявшись выше, на нужный четвертый этаж, Мурат увидел надпись: «Палаты для больных». Он подошел к нужной палате, за которой была Лика. Общая палата для тех, у кого были уже хорошие шансы на выздоровление, где были лица, а не бинты. Он стряхнул с себя оцепенение и стеснение, собрав всю свою волю. Он заходил к Лике не просто как спаситель к спасенной, а как мужчина идет к молодой женщине. И снова замер, внезапная, парализующая робость сковала его крепкие плечи. Что он скажет? Зачем он здесь? Он лишь выполнил свою работу. Потушил огонь, сделал дело, его миссия завершена. Все последующее – это уже не его дело. Это территория врачей, родственников, психологов, а возможно, и мужа или любовника. Мурат услышал за дверью тихий звук, то ли скрип кровати, то ли вздох. Он вспомнил эту девушку, ее лицо, ее глаза, полные слез и дыма, ее легкий, почти невесомый вес на его руках, когда он выносил ее из горящего дома, заслоняя своим телом от жара. Он вспомнил, как её пальцы вцепились в его боевку, цепко, отчаянно, словно в последнюю надежду. Память о её хватке, о её доверии пересилила все его сомнения и робость, он хотел и должен был её увидеть ещё хотя бы раз. Увидеть, что жизнь, которую он вынес из огня, продолжается. Мурат сжал в кармане пальцы в кулак, сделал последний глубокий вдох и толкнул дверь.

Палата была залита мягким светом, лившимся через большое окно и отражавшимся на полу. На кровати он увидел Лику. Она лежала, укрытая лёгким одеялом; одна рука с капельницей лежала поверх него, бледная, почти прозрачная. Вторая, в бинтах до локтя, была прижата к груди. Её волосы, тогда слипшиеся от дыма и пота, теперь были чистыми и рыжими, как огонь, из которого он её вытащил. Лицо бледное, с синяками под закрытыми глазами, но с какой-то интеллигентной красотой: плавная линия скул, прямой нос, упрямо поджатые бледные губы. Мурат подошёл к кровати и тихо поставил в вазу букет полевых цветов, ромашек и васильков, купленных у бабушки у входа в больницу. Они показались ему более живыми и подходящими, чем розы из соседнего павильона. Он не знал, как поступить дальше, будить её или нет. Может, просто постоять и уйти? Он пришёл, чтобы убедиться, что она жива по-настоящему, что её глаза открываются, что грудь дышит ровно, без хрипа и копоти. Мурат присел на стул у кровати. Скрип пружин под его весом прозвучал громко в тишине палаты. Лика шевельнулась от звука. Её веки дрогнули, затем медленно, с трудом приподнялись. И он снова увидел её зеленые глаза. Сначала она смотрела в потолок, не фокусируясь, потом медленно перевела взгляд на него. Она смотрела пусто, не узнавая. Она и не могла его узнать: при пожаре он был в полной экипировке, да и обстановка была совсем другой. Мурат замер, чувствуя неловкость от того, что нарушил её покой. И тогда в её взгляде мелькнула искорка.

– Вы… я узнаю вас, – её голос был тихим и спокойным. Она попыталась приподняться, но слабость и боль заставили её снова опуститься на подушку.

– Не двигайтесь, – сказал Мурат. Прозвучало грубее, чем он хотел, он сглотнул и попытался смягчить интонацию. – Лежите спокойно.

– Вы же тот пожарный? – прошептала она, не отрывая от него глаз. Взгляд её постепенно прояснялся, туман отступал, уступая место осознанию.

– Да, – кивнул он, – меня зовут Мурат.

– Мой дом сгорел, – выдохнула она, – я не понимаю, отчего…

Мурат знал это из рапорта и из своего личного осмотра, это наверняка был поджог. Кому понадобилось жечь небольшой старый дом, предстояло выяснить следователям.

– Не надо, – строго сказал он. – Не вспоминайте. Сейчас главное, чтобы вы поправились.

– Мой дом… – в её голосе послышались слёзы. – Всё сгорело?

Мурат молчал. Его молчание и было очевидным ответом. Он видел её дом, вернее, то, что от него осталось. Обгоревшие стены, рухнувшая крыша, сгорело всё. Слеза скатилась по ее виску и исчезла в волосах. Лика закрыла глаза.

– Зачем… зачем вы меня тогда вытащили? – прошептала она с такой безнадёжностью, что у Мурата похолодело внутри.

– У меня теперь больше ничего не осталось. Это был дом моей бабушки, она умерла несколько дней назад и оставила его мне.

– Не говорите так, – его голос снова стал жёстким, командирским.

– Никогда не говорите так. Жизнь – вот это единственная настоящая ценность. Всё остальное можно восстановить, дом отстроить, а вещи купить.

Она отвела взгляд, снова уставившись в окно.

– Я помню ваши руки, – тихо сказала она, не глядя на него.

– Они мне снились. Такие сильные руки, я уже не могла дышать. Было темно и жарко, очень жарко. А потом… ваши руки. Они просто вырвали меня оттуда, из самого сердца тьмы и огня.

Мурат слушал. Для системы он был просто винтиком в отлаженном механизме спасения. Приехал, отработал, спас, но для неё всё выглядело иначе.

– Я просто делал свою работу, – сказал он, внезапно чувствуя неловкость.

– Нет, – она покачала головой и, преодолевая слабость, снова посмотрела на него. В её глазах появился интерес.

– Вы рисковали, я чувствую это. Вы шли сквозь огонь, только ради меня.

Мурат не нашёл, что ответить. Да, он рисковал, рисковал всегда. Это была его работа, просто его долг. Но спорить с ней ему не хотелось.

– Мне жаль, – внезапно сказала она.

– Что? – не понял Мурат.

– Что я такая неблагодарная. Вы спасли меня, – она кивнула на свои перебинтованные руки. – А я тут жалуюсь на какой-то сгоревший дом. А вы тоже могли пострадать из-за меня, простите.

– Вам не за что извиняться, – сказал он мягче.

– Вы пережили страшное. Он помолчал, глядя, как солнечный зайчик играет на стойке капельницы.

– Я успел увидеть в пожаре дома картины. Это вы рисовали? – спросил он, желая отвлечь её. Спросил и тут же пожалел. Глупый, бестактный вопрос.

Но эффект оказался обратным. В её глазах снова мелькнул огонёк.

– Да, там было много моих картин. Портреты, в основном, – сказала она.

– Мне нравилось писать стариков. У них такие лица, понимаете, вся жизнь на них написана. Морщины как карты судьбы, и я пыталась поймать это, поймать их душу, их историю.

Она говорила всё это тихо, с придыханием, и Мурат слушал, заворожённый. Он не разбирался в искусстве. Его мир состоял из металла, воды, огня и чётких приказов. А здесь были какие-то души, истории, пойманные в красках.

– Я могла бы написать и вас, – вдруг сказала она, и в её взгляде промелькнула тень прежней, озорной девушки. Той, что была до пожара.

Мурат смущенно отмахнулся.

– Меня? Да кому я такой нужен? Внешностью точно не вышел для художеств.

– Именно, – она чуть заметно улыбнулась, и уголки её губ дрогнули. Ей очень шла улыбка.

– У вас сильное лицо. Лицо, которое прошло через многое. Вам не нужно рассказывать историю, она у вас здесь, – она сделала слабый жест пальцем, указывая на его лицо. – В этих шрамах и ожогах, – продолжила она, все так же улыбаясь.

Он покраснел. К счастью, его смуглая кожа скрывала это. Никто не говорил ему таких приятных вещей. Коллеги, команда – они были свои, братья по оружию. А женщины… с ними как-то у него в жизни не складывалось. Его жизнь была работой, а тут вдруг такое внимание и интерес.

– Ну, это вы зря, – пробормотал он, – обычное лицо.