Сердце и разум. В поисках истины

Отец Арсений мягко улыбнулся, словно прочитав его мысли. «К иному восприятию бытия, профессор? К поиску смыслов за пределами измеримого и доказуемого?» В его голосе не было ни тени осуждения, лишь глубокое понимание. «Я понимаю ваше стремление. И могу сказать, что Михаил действительно искал. И, возможно, нашел то, что искал. Но…»

Это «но» прозвучало, как натянутая струна, предвещающая диссонанс. Волков почувствовал, как напрягается каждая мышца его тела, как его научный разум, привыкший к четким формулировкам, предчувствует нечто неопределенное.

«Но вы не сможете встретиться с ним прямо сейчас», – закончил отец Арсений, его взгляд был полон сострадания. «Михаил покинул скит несколько недель назад. Он ушел выше в горы, в затвор».

Слова настоятеля упали в тишину кельи, словно камни в глубокий колодец, вызывая лишь глухие, расходящиеся круги. Волков замер. Его мозг, привыкший к логическим цепочкам, мгновенно попытался переварить полученную информацию. Нет. Михаил здесь нет. Он проделал такой путь, преодолел столько препятствий, чтобы обнаружить лишь отсутствие. Это было похоже на удар, но не физический, а интеллектуальный. Разочарование, острое и неожиданное, пронзило его.

«Ушел? В затвор?» – Волков повторил, словно пытаясь распробовать эти слова на вкус, понять их истинный смысл. В его представлении затвор был чем-то архаичным, уделом отшельников из древних преданий, а не выбором современного человека, блестящего физика.

«Да, профессор. Выше, к самым вершинам, где воздух разрежен, а небо ближе», – пояснил настоятель. «Для некоторых это крайняя степень духовного подвига, путь к глубочайшему самопознанию и единению с Богом. Там, вдали от мира, от людей, от любых отвлекающих факторов, человек остается наедине с собой и своим Создателем».

Волков представил себе эти вершины, суровые и неприступные, где каждый вдох дается с трудом, а холод пронизывает до костей. И Михаил, его бывший студент, добровольно обрекающий себя на такую аскезу. Что должно было произойти с человеком, чтобы он избрал подобный путь? Это уже не просто трансформация мировоззрения, это нечто большее, нечто, что требовало полного переосмысления всей его жизни.

«Как долго он пробудет там?» – спросил Волков, пытаясь ухватиться за хоть какую-то определенность.

Отец Арсений слегка покачал головой. «Этого никто не знает, профессор. Сроки затвора – это тайна между человеком и Богом. Иногда он длится недели, иногда месяцы, а порой и годы. Михаил ушел, оставив лишь… это».

Настоятель поднялся, подошел к небольшому деревянному сундуку, стоявшему в углу, и осторожно извлек из него предмет. Это была толстая, потрепанная временем тетрадь в твердом переплете, чьи листы, казалось, уже успели пожелтеть от множества исписанных строк. Он протянул ее Волкову.

Профессор принял тетрадь, ощущая ее вес в своих руках. Обложка была изрядно помята, углы затерты, а корешок местами надорван. Казалось, эта тетрадь пережила многое, была верным спутником в долгих странствиях. Волков провел пальцем по обложке, чувствуя шероховатость бумаги. На ней не было никаких надписей, лишь следы от некогда нанесенной пыли, въевшейся в поры материала.

«Это дневник Михаила?» – спросил Волков, его голос звучал приглушенно, словно он боялся нарушить тишину, исходящую от самой тетради.

«Это его исповедь, профессор. Его мысли, его сомнения, его поиски. Все то, что привело его к этим горам и дальше – на вершины», – ответил отец Арсений. «Он просил передать ее вам, если вы когда-либо придете. Сказал, что вы – единственный, кто сможет понять, или хотя бы попытаться понять, что с ним произошло».

Слова настоятеля отозвались в Волкова странным эхом. Он – единственный? Значит, Михаил ждал его, или, по крайней мере, предвидел его приход. Это придавало всему происходящему еще большую значимость, еще большую глубину. Тетрадь в его руках перестала быть просто сборником записей; она превратилась в ключ, в шифр, в путеводную нить, ведущую в лабиринт чужого сознания.

«Он оставил это для меня?» – Волков поднял взгляд на отца Арсения, в его глазах читалось искреннее удивление.

«Да. Он говорил о вас с большим уважением, как о своем учителе, о человеке, чьи вопросы всегда были остры и проницательны. Он верил, что вы не просто прочтете его слова, но и увидите сквозь них, поймете ту битву, что происходила в его душе». Отец Арсений сделал паузу, затем добавил: «И еще он сказал, что вы, как никто другой, сможете оценить масштабы того, что он называл „крушением мироздания“».

«Крушение мироздания…» – Волков повторил вполголоса, словно пробуя на вкус эти слова. Звучало это драматично, даже апокалиптично, но, зная Михаила, профессор понимал, что за этим может стоять нечто большее, чем просто поэтическая метафора. Это могло быть описание глубочайшего внутреннего кризиса, когда основы, на которых строилось все мировосприятие человека, давали трещину и обрушивались.

Он открыл тетрадь. Первые страницы были исписаны знакомым, аккуратным почерком Михаила. Слова, плотно расположенные на пожелтевших листах, казалось, дышали жизнью, хранили в себе эхо мыслей своего создателя. Это было не просто расследование исчезновения человека, как он изначально предполагал. Это было нечто куда более масштабное, куда более интимное. Это было расследование крушения целого мировоззрения, попытка понять, как и почему рухнули столпы научного рационализма в сознании одного из его самых талантливых адептов.

Волков почувствовал, как его научный скептицизм, его привычка к холодному анализу, сталкивается с чем-то неуловимым, почти мистическим. Он приехал сюда, чтобы собрать данные, чтобы классифицировать и объяснить. А теперь он держал в руках ключ к человеческой душе, к ее самым сокровенным тайнам и потрясениям. Это не было лабораторным экспериментом; это было погружение в бездну, в которой могли скрываться ответы, способные изменить и его собственное понимание мира.

«Профессор, – голос отца Арсения вывел его из задумчивости, – не ищите в этих записях логических формул или научных доказательств. Ищите путь души. Михаил искал не ответы, а Истину. Истина не всегда поддается рациональному объяснению. Иногда она требует веры».

Волков поднял взгляд от тетради. «Вера…» – это слово было чуждым для его научного лексикона. Он привык оперировать фактами, доказательствами, эмпирическими данными. Вера для него была лишь гипотезой, не поддающейся проверке.

«Да. Вера. То, что выходит за рамки пяти чувств и холодного разума», – продолжил настоятель, его взгляд был проницателен. «Вы, ученые, строите свои теории на наблюдаемом, на повторяемом. Но что, если существует нечто, что не укладывается в эти рамки? Нечто, что можно лишь пережить, почувствовать, принять? Михаил столкнулся именно с этим. Его разум, столь острый и аналитический, дошел до предела своих возможностей. Он увидел, что за границами видимого мира простирается нечто необъятное, что не поддается измерению и формулированию».

«И он ушел в горы, чтобы найти это необъятное?» – Волков невольно сжал тетрадь крепче.

«Он ушел, чтобы раствориться в нем, профессор. Чтобы стать частью того, что он не мог постичь разумом. Для него это было единственным путем к примирению с собой и миром. Он осознал, что наука, при всей своей мощи, не может дать ответы на все вопросы бытия. Она может описать механизмы, но не может объяснить смысл. И когда эта пропасть между механизмом и смыслом стала для него невыносимой, он сделал свой выбор».

Эти слова отца Арсения глубоко затронули Волкова. Он, как ученый, всегда верил в абсолютную власть разума, в способность науки объяснить все сущее. Но теперь перед ним был пример человека, который достиг предела этой веры, который увидел ее границы. И этот человек, его бывший студент, теперь бродил где-то высоко в горах, в одиночестве, в поисках того, что не поддается рациональному осмыслению.

Настоятель внимательно посмотрел на Волкова. «Вы стоите на пороге понимания, профессор. Понимания того, что путь к Истине может быть не только путем логики, но и путем сердца. И эта тетрадь – это не просто дневник. Это карта. Карта души, которая искала свой путь в темноте и свете».

Волков кивнул, его взгляд был прикован к тетради. Он чувствовал, как его собственное мировоззрение, доселе незыблемое, начинает слегка покачиваться. Он приехал сюда как исследователь, как наблюдатель, но теперь он понимал, что сам становится частью этого исследования. Михаил, даже в своем отсутствии, уже начал свое влияние.

«Я прочту ее, отец Арсений», – сказал Волков, его голос звучал твердо, но с новой, едва уловимой интонацией. – «Я сделаю все возможное, чтобы понять».

«Не просто понять, профессор. Почувствовать. Позвольте этим словам проникнуть в вас, не только в ваш разум, но и в вашу душу. Возможно, тогда вы увидите мир глазами Михаила. Или, по крайней мере, поймете, почему он перестал видеть его вашими глазами».

Отец Арсений встал, давая понять, что аудиенция закончена. Волков тоже поднялся, крепко сжимая тетрадь. Он чувствовал, как в его руках лежит не просто стопка бумаги, а целый мир, мир, который рушился и возрождался на глазах одного человека.

Выйдя из кельи, Волков оказался в коридоре, где уже сгущались сумерки. Мягкий свет керосиновых ламп отбрасывал длинные, танцующие тени на стены. Воздух был прохладен и наполнен запахом ладана и свежего дерева. Он направился в свою келью, предоставленную ему монахами.

Внутри, при свете единственной свечи, Волков вновь открыл тетрадь. Первые строки, написанные знакомым почерком, казалось, шептали ему: «Границы разума – это лишь горизонт, за которым начинается подлинное бескрайнее. И я осмелился шагнуть за него».

Это было началом. Началом не просто расследования исчезновения человека, но и крушения его мировоззрения. И Волков, ученый-рационалист, был готов погрузиться в эту бездну, не зная, что ждет его на другой стороне. Каждая исписанная страница таила в себе не только ответы Михаила, но и вызовы для его собственного, доселе незыблемого, мира. Он чувствовал, как тонкая, но прочная нить соединила его с отсутствующим учеником, и эта нить вела в неизведанное, туда, где наука и вера сливались в единый, загадочный поток. Предстоящая ночь обещала быть долгой, а путешествие по страницам чужой души – еще более долгим и непредсказуемым.

Глава 6. Первая запись: Иллюзия свободы

Тишина монашеской кельи обволакивала Андрея Волкова плотным, почти осязаемым покровом, сотканным из вековых молитв и отрешенности. За окном, где едва брезжил рассвет, еще клубился предрассветный туман, но в маленькой комнате уже разливался мягкий свет лампадки, отбрасывая причудливые тени на стены, украшенные строгими иконами. Профессор сидел за простым деревянным столом, чувствуя тяжесть толстой тетради в своих руках – дневника Михаила. Это была не просто исписанная бумага; это был сгусток чужой жизни, пульсирующий под его пальцами, обещающий раскрыть тайны, что привели блестящего ученого в горное затворничество.

Переплет из грубой кожи, слегка потертый по углам, казался древним, хранящим нечто сакральное. Волков провел кончиками пальцев по выцветшей обложке, ощущая легкое покалывание, словно касался оголенного нерва. Он открыл тетрадь. Первые страницы были датированы несколько лет назад, когда Михаил был еще студентом, полным дерзкой, неукротимой энергии. Почерк, поначалу резкий и угловатый, с каждой страницей приобретал плавность, отражая, как казалось Волкову, не только развитие мысли, но и внутренние перемены, происходившие с автором.

«21 марта. Начало. Конец иллюзий», – прочитал Андрей вслух, его голос прозвучал чужеродно в этой безмолвной обители. «Сегодня я разорвал последние цепи, что сковывали мой разум. Цепи, сплетенные из страха, традиций, нелепых догматов. Бог мертв. Окончательно и бесповоротно. Я не убивал его, он умер сам, задыхаясь в противоречиях и абсурде, пока его жрецы пытались реанимировать труп словесными заклинаниями. Освобождение. Какое всеобъемлющее, пьянящее слово! Мир предстал передо мной обнаженным, лишенным покровов мистики, и это зрелище – ослепительно. Теперь я вижу не тусклые отблески истины в мутном зеркале веры, а саму истину, пульсирующую в каждой молекуле бытия, в каждом импульсе моего мозга».

Волков ощутил легкий укол узнавания. Эти слова могли принадлежать ему самому, молодому, самоуверенному, когда-то убежденному в бесспорности и всемогуществе научного рационализма. Он вспомнил свои студенческие годы, свои пылкие споры с преподавателями философии, свое высокомерное отрицание всего, что не поддавалось логическому анализу или экспериментальному подтверждению. Тогда это казалось вершиной интеллектуальной свободы, отважным шагом за пределы устаревших парадигм.

Михаил продолжал: «Мне больше не нужны костыли. Нет высшего суда, нет посмертного воздаяния, нет предопределения. Есть только здесь и сейчас. Есть только я. Я – мера всех вещей. Моя воля – закон. Мои желания – компас. Разве это не есть истинная свобода? Освобождение от гнета морали, которая была лишь инструментом контроля над массами. Отныне мой единственный ориентир – мое собственное наслаждение, мое личное благо. Я буду жить, вдыхая полной грудью, вкушая каждый миг, не оглядываясь на призраки вины или мнимого греха. Моя жизнь – эксперимент, поле для безграничных возможностей. Я буду архитектором своего счастья, не зависящим от прихотей небесных кукловодов».

По мере того как Волков читал эти строки, в его сознании всплывали обрывки собственных воспоминаний. Молодой, амбициозный ученый, каким он был, тоже верил в свою абсолютную самодостаточность. Он строил карьеру, добивался признания, наслаждался интеллектуальными победами, окруженный ореолом собственной исключительности. Мораль? Она казалась ему относительной, податливой, инструментом для достижения целей. Он помнил, как легко отбрасывал чужие мнения, как безжалостно шел по головам, если это сулило продвижение. Тогда это называлось «целеустремленностью», «прагматизмом». Сейчас, читая Михаила, Волков ощутил привкус горечи.

«3 апреля. Первые плоды», – гласила следующая запись. «Мир открылся во всей своей чувственной полноте. Я больше не сдерживаю себя. Утоляю голод познания, жажду новых ощущений. Женщины – они стали симфонией, которую я играю по своим нотам, извлекая из каждой уникальную мелодию. Нет больше стыда, нет чувства вины. Только чистое, незамутненное наслаждение. Я беру то, что хочу, когда хочу. И это не эгоизм, это – естественное право человека, осознавшего свою истинную природу. Я не причиняю вреда, я просто наслаждаюсь. Разве не для этого мы рождены? Чтобы исчерпать все доступные удовольствия, прежде чем угаснет пламя сознания».

Волков почувствовал, как напрягаются мышцы его лица. Он никогда не был гедонистом в той откровенной, чувственной манере, которую описывал Михаил. Его страсти были иными – власть над умами, научные открытия, признание его гения. Но суть была та же: безграничное потребление, использование других людей как средств для достижения своих целей, будь то интеллектуальное превосходство или чувственное наслаждение. Он вспомнил свои отношения: поверхностные, мимолетные, лишенные подлинной близости. Каждая женщина в его жизни была скорее функцией, чем личностью, источником комфорта, восхищения, иногда интеллектуального спарринга. Он брал от них то, что ему было нужно, и уходил, не оглядываясь, убежденный в своей правоте. В его мире не было места сентиментальности, а привязанность казалась слабостью. Он был свободен от обязательств, как ему тогда казалось.

«17 мая. Расширение горизонтов. Я экспериментирую со всем: от экзотических блюд, пробуждающих самые тонкие вкусовые рецепторы, до запретных знаний, открывающих новые грани человеческой психики. Я погружаюсь в самые темные уголки бытия, не боясь запачкать руки. Ведь нет ни света, ни тьмы, есть только опыт. Каждый новый опыт – это кирпичик в здании моей личности, укрепляющий ее, делающий меня более совершенным. Я чувствую себя алхимиком, превращающим обыденность в золото ощущений, скуку – в фейерверк эмоций. И каждый раз, когда я пересекаю очередную границу, я чувствую себя всесильным. Это не просто жизнь, это – триумф воли над ограниченностью».

Профессор отложил дневник на мгновение, потерев виски. Его собственный путь был усыпан не чувственными излишествами, а интеллектуальными завоеваниями. Он тоже стремился к «запретным знаниям», к тем областям науки, где другие пасовали. Он тоже считал себя алхимиком, превращающим гипотезы в теории, данные – в открытия. Его экспериментами были не экзотические блюда, а сложные научные задачи, требующие предельной концентрации и отстраненности от мира. И он тоже чувствовал себя всесильным, когда его теории подтверждались, когда его имя гремело в научных кругах. Но что оставалось после этих триумфов? Кратковременное удовлетворение, которое быстро сменялось новой жаждой, новым вызовом. Бесконечная гонка, в которой каждый финиш был лишь стартом для следующего забега.

«29 июня. Одиночество в толпе. Странно, но чем больше я беру от мира, тем менее он кажется мне наполненным. Люди вокруг – марионетки, управляемые страхом и суевериями. Они не понимают истинной свободы. Их радости кажутся мне мелкими, их страдания – надуманными. Я смотрю на них и чувствую себя отделенным, словно наблюдаю за муравейником из космоса. Эта отстраненность – плата за прозрение? Или это начало чего-то иного? Иногда, в тишине ночи, я чувствую пустоту. Она не пугает, нет. Она просто есть. Как чистое полотно, ожидающее новых мазков. Но что, если мазки уже не радуют так, как раньше?»

Эта запись пронзила Волкова насквозь. Одиночество. Он знал его вкус. Вкус горький, въедливый, проникающий в самые глубины души. Вкус, который всегда сопровождал его, несмотря на внешнее благополучие и толпы почитателей. Он всегда был один, даже в окружении людей. Его интеллект, его амбиции, его отстраненность от эмоций – все это возводило вокруг него невидимую стену. Он видел в других лишь функции, инструменты, объекты для анализа. И он тоже чувствовал себя наблюдателем, отстраненным от суеты мира, убежденным в своей интеллектуальной исключительности. Но пустота, о которой писал Михаил, была и его спутницей. Пустота, которую он пытался заполнить новыми достижениями, новыми проектами, новыми знаниями. Она, как бездонная пропасть, лишь разрасталась, поглощая все его победы.

«12 августа. Иллюзия свободы. Я начинаю понимать, что ошибался. Или, по крайней мере, недооценивал глубину ловушки. Я думал, что, сбросив оковы морали и веры, я обрел крылья. Но оказалось, что я просто променял одни цепи на другие. Цепи моих собственных желаний. Мой „компас“ – мои страсти – стал моим надсмотрщиком. Я не выбираю, что мне делать, я вынужден это делать. Жажда новых ощущений, потребность в постоянном подтверждении своей значимости, ненасытный голод наслаждений – они ведут меня, как поводырь слепого. Я бегу по кругу, пытаясь заполнить пустоту, которая лишь увеличивается с каждым новым „достижением“. Я думал, что обрел свободу, но стал рабом самого себя. Рабом своих инстинктов, своих прихотей, своей ненасытной потребности в новизне. Я не властелин своей жизни, я – ее узник».

Волков замер, его взгляд скользнул по строкам, словно пытаясь впитать каждое слово. Рабство страстей. Это было точное определение его собственной жизни. Он, Андрей Волков, профессор, светило науки, человек, которого многие считали свободным и самодостаточным, был на самом деле рабом. Рабом своей амбиции, своей гордыни, своей потребности в постоянном интеллектуальном превосходстве. Он не мог остановиться, не мог перестать стремиться к большему, потому что остановка означала бы столкновение с той самой пустотой, которую он так отчаянно пытался заглушить. Каждый новый проект, каждая новая статья, каждая конференция – это была лишь очередная доза, позволяющая забыть о внутренней зияющей бездне. Он был зависим от внешних стимулов, от признания, от ощущения своей власти над материей и умами. И эта зависимость была куда более коварной, чем любая внешняя тюрьма, потому что ее стены были возведены из его собственных стремлений.

«29 сентября. Отчаяние. Пустота стала не просто фоном, она начала пожирать меня изнутри. Все, что раньше приносило радость, теперь кажется бессмысленным. Вкус еды притупился, красота женщин поблекла, интеллектуальные прорывы не приносят былого удовлетворения. Я достиг дна, и это дно – бездна. Я бежал от Бога, чтобы обрести себя, но потерял и то, и другое. Я стал ничем. Просто набор биологических функций, движимый инстинктами, которые уже не приносят даже мимолетного удовольствия. Моя свобода оказалась миражом, пустыней, где нет ни воды, ни тени, лишь обжигающий песок и обманчивые горизонты. Я стою на краю этой бездны, и мне страшно. Страшно не смерти, а бессмысленности, которая ее предваряет. Я искал истину в отрицании, но нашел лишь ее отсутствие».

Дрожь пробежала по телу Волкова. Эти слова Михаила были не просто чужой исповедью, они были его собственным невысказанным криком. Он узнал это отчаяние, этот холодный, парализующий ужас перед бессмысленностью. Он чувствовал его в те редкие моменты, когда оставался наедине с собой, когда шум внешнего мира затихал, и оставалось лишь эхо его собственных мыслей. Он тоже бежал, всю жизнь бежал от этой пустоты, от этого осознания своей конечности и ничтожности в масштабах мироздания. Он строил свои башни из научных теорий, чтобы спрятаться от этой истины, но башни рушились, оставляя после себя лишь пыль.

Андрей закрыл дневник. Тяжесть тетради в его руках казалась непомерной. Он откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Перед его внутренним взором пронеслись годы, десятилетия его жизни, словно ускоренная кинопленка. Все его победы, все его достижения, все его мнимые свободы – теперь они предстали перед ним в ином свете. Это были не вершины, а ступени в бездну, не освобождение, а все более глубокое погружение в рабство собственных страстей, гордыни, интеллектуального высокомерия. Михаил, его ученик, прошел тот же путь, но, кажется, осознал его гораздо раньше. И, возможно, нашел выход.

В келье было тихо. Только мерное дыхание Волкова нарушало покой. За окном туман рассеялся, и первые лучи солнца коснулись горных вершин, окрашивая их в нежно-розовые тона. Новый день. Но для Андрея Волкова это был не просто новый день, это было начало нового отсчета. Дневник Михаила стал не просто расследованием исчезновения, а беспощадным зеркалом, в котором профессор увидел не только своего ученика, но и самого себя – человека, который всю жизнь гнался за миражом свободы, лишь для того, чтобы обнаружить себя в цепях, выкованных из собственных иллюзий. И эта истина была тяжелее любой физической боли.

Глава 7. Вечерний диспут

Вечер спустился на скит, укутав его в бархатный покров сумерек, сотканный из фиолетовых и синих нитей. Последние отблески заходящего солнца еще цеплялись за верхушки сосен, окрашивая их иглы в бронзовые тона, прежде чем уступить место мерцанию звезд, пробивающихся сквозь проясняющееся небо. В воздухе витал прохладный аромат хвои и дыма от топящихся печей, смешиваясь с едва уловимым запахом ладана, который, казалось, пропитал сами стены обители.

В небольшой трапезной, где скромный ужин ждал обитателей скита и редких гостей, царила тишина, прерываемая лишь позвякиванием посуды и шепотом молитвы, которую отец Арсений произносил перед началом трапезы. Андрей Волков сидел напротив него, ощущая, как внутри него пульсирует неразрешимый диссонанс. Дневник Михаила, его исповедь абсолютного атеизма и гедонизма, заставил профессора заглянуть в самые потаенные уголки собственной души. Он узнавал себя в этих строках, в этом поиске свободы, который, как теперь казалось, вел не к освобождению, а к более тонкому, изощренному рабству страстей. Эта мысль, подобно занозе, не давала покоя, подтачивая его привычные убеждения.

На столе стояли простые, но сытные блюда: гречневая каша, приправленная лесными грибами, свежие овощи из скитского огорода и душистый травяной чай. Еда была лишена всякой изысканности, но каждый ее ингредиент, казалось, был наполнен жизненной силой, дарованной землей и солнцем. Андрей механически поднес ложку ко рту, но вкус пищи почти не ощущался. Его разум был занят иными, более фундаментальными вопросами, которые, подобно хищным птицам, кружили над его сознанием, ожидая момента, чтобы обрушиться.

Тишина, казалось, сгущалась, становясь осязаемой. Волков, человек науки, привыкший к четкой логике и эмпирическим доказательствам, не мог просто принять эту безмятежность. Внутри него кипел бунт против невидимых сил, формирующих этот мир, против страданий, которые он видел повсюду, и против той веры, что, по мнению монахов, должна была приносить утешение.

Он осторожно поставил ложку на стол, привлекая к себе внимание отца Арсения, который до этого момента был погружен в свои мысли, слегка склонив голову. Взгляд монаха был спокойным и глубоким, словно бездонное озерное зеркало, отражающее небеса.