Сердце и разум. В поисках истины

Двигатель ожил с низким рокотом, и машина, словно послушное существо, тронулась с места. Первые километры скользили под колесами легко, по знакомому асфальту, мимо сонных пригородов, где первые лучи солнца едва касались крыш. Город медленно таял за спиной, его суетливый пульс затихал, уступая место размеренному дыханию полей и лесов.

Но чем дальше Андрей удалялся от цивилизации, тем прихотливее становилась дорога. Асфальт сменился потрескавшимся бетоном, затем гравием, и наконец – извилистой, ухабистой грунтовкой, петляющей среди холмов, поросших вековыми соснами. Каждый поворот открывал новый вид, но ни один из них не сулил легкого пути. Деревья смыкались над головой, образуя зеленый тоннель, сквозь который пробивались лишь редкие солнечные пятна, дрожащие на пыльной поверхности.

Дорога была живым символом человеческих поисков – запутанная, непредсказуемая, полная неожиданных препятствий. Она то взмывала вверх, открывая на мгновение бескрайние просторы, то ныряла в глубокие овраги, где воздух становился густым и влажным, напоенным запахом прелой листвы и влажной земли. Андрей чувствовал, как напрягается каждая мышца, как обостряются чувства. За рулем он был не просто водителем, а странником, чье движение вперед было неотделимо от внутреннего путешествия.

С каждым километром, с каждым новым изгибом пути, в сознании Андрея оживали голоса прошлого. Голоса споров, что годами велись между ним и Михаилом – его самым блестящим, самым неистовым учеником. Они встречались в старых университетских аудиториях, в прокуренных кафе, на прогулках по набережной, где ветер трепал волосы, а волны шумели о вечности.

Михаил, с его горящими глазами и неутолимой жаждой познания, всегда был на шаг впереди, или, возможно, на шаг в сторону от общепринятых истин. Он не просто усваивал знания – он их переваривал, препарировал, а затем, словно алхимик, стремился трансформировать в нечто новое, неведомое.

«Андрей Петрович, – говорил Михаил, его голос звенел от возбуждения, – вы говорите о разуме как о венце творения, о его способности постигать мир. Но что, если разум – это лишь инструмент, а не конечная цель? Что, если он лишь указывает на дверь, но не способен ее открыть?»

Андрей, всегда спокойный и уверенный в незыблемости логики, пожимал плечами. «Дверь, Михаил, – отвечал он, – это метафора. Разум – это ключ. Он открывает все, что поддается рациональному познанию. А то, что не поддается, либо не существует, либо пока просто ждет своего часа, чтобы быть разгаданным».

«Но что, если есть нечто, что не поддается разгадке в привычном смысле?» – настаивал Михаил, расхаживая по кабинету, его тени метались по стенам. – «Что, если существуют грани бытия, которые можно лишь почувствовать, пережить, но не проанализировать? Высшие истины, которые ускользают от наших формул и теорем?»

Андрей вспоминал их последний, самый жаркий спор, произошедший всего за несколько недель до исчезновения Михаила. Они сидели в старой библиотеке, окруженные тысячами томов, каждый из которых был воплощением человеческой мысли.

«Смысл жизни, Михаил, – говорил Андрей, обводя рукой полки, – это непрерывный поиск знаний, это стремление к пониманию законов мироздания, это созидание. Это логический процесс, который ведет к прогрессу, к развитию. Человек – это разум, и его предназначение – познавать».

Михаил тогда покачал головой, его взгляд был устремлен куда-то сквозь пыльное окно, за которым шумел городской парк. «Но что, если познание ради познания – это лишь бесконечный лабиринт? Что, если в конце этого пути мы обнаружим лишь пустоту? Или, еще хуже, осознаем, что шли не туда? Я не говорю о вере, Андрей Петрович, я говорю о сути. О том, что наполняет нас, когда разум бессилен ответить на самые главные вопросы: почему мы здесь? Какова наша истинная природа? Откуда этот зов, этот внутренний трепет, который не укладывается ни в одну из ваших рациональных схем?»

Андрей тогда лишь усмехнулся, назвав это «юношеским максимализмом» и «попытками найти мистическое там, где достаточно науки». Он был убежден, что Михаил просто запутался в своих философских построениях, и что рано или поздно вернется к твердой почве рационализма. Но Михаил не вернулся. Он исчез, оставив лишь это загадочное письмо и координаты в горах.

Машина тяжело преодолевала очередной подъем, рыча двигателем. Дорога становилась все уже, все каменистее. По обеим сторонам теперь возвышались не просто холмы, а настоящие горные отроги, покрытые густым, почти девственным лесом. Воздух здесь был другим – чистым, прохладным, с отчетливым запахом хвои и влажного камня.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые и золотистые тона. Длинные тени ползли по склонам, искажая очертания деревьев, превращая их в причудливые, молчаливые фигуры. Наконец, после многих часов изнурительной езды, дорога вывела его к перевалу, откуда открылся вид на маленькую деревню, приютившуюся у самого подножия величественных гор.

Деревня была словно высечена из камня и дерева, гармонично вписанная в суровый пейзаж. Несколько десятков домов с покатыми крышами, окутанных дымком из печных труб, теснились вдоль горной речки, чье бурное течение отдавалось глухим рокотом. Здесь не было асфальта, лишь утоптанная земля и камни. Немногочисленные жители, вышедшие на пороги, провожали чужака настороженными, но не враждебными взглядами.

Андрей остановил машину у единственного, по всей видимости, постоялого двора – бревенчатого дома с вывеской, на которой еле читалось стертое временем название: «Приют Странника». Внутри было сумрачно и тепло, пахло дровами, травами и чем-то неуловимо древним. За длинным деревянным столом, освещенным тусклой керосиновой лампой, сидел единственный посетитель – старик с лицом, изборожденным глубокими морщинами, словно горными хребтами. Его глаза, светлые и проницательные, казались такими же старыми, как сами горы.

Андрей подошел к стойке, где хозяйка, дородная женщина с добрым лицом, наливала ему горячий чай. Он спросил о возможности найти проводника в горы, назвав примерный район скита, указанный в письме Михаила.

Старик за столом медленно поднял голову. Его взгляд остановился на Андрее, оценивающий и изучающий.

«Ищешь путь в горы, сынок?» – голос у него был хриплый, словно шелест осенних листьев. – «Многие ищут. Но не все находят то, что хотят».

Андрей кивнул. «Я ищу человека. Он должен быть там, в старом скиту».

Старик отпил из своей кружки, его глаза не отрывались от Андрея. «Скит… Далеко. Высоко. И путь к нему не для всякого. Я знаю те места. Я – проводник. Зови меня Ефим».

Ефим встал. Его движения были медленными, но уверенными, выдающими силу и привычку к тяжелому труду. Он подошел к карте, висевшей на стене, и ткнул морщинистым пальцем в область, где начинались самые высокие и неприступные пики.

«Туда, куда ты идешь, дороги нет. Только тропы, что прокладывают звери да те, кто ищет… уединения. Или чего-то еще». Он снова посмотрел на Андрея. «Ты, вижу, из города. Из тех, кто в книгах ищет ответы. Горы не книги. Они не рассказывают, они показывают. И меняют».

Андрей почувствовал легкое покалывание в груди. «Меняют? Что вы имеете в виду?»

Старик усмехнулся, и эта усмешка была скорее горькой, чем веселой. «Горы – это не просто камни и снег, сынок. Это дух. Они обнажают все, что прячется в человеке. Сдирают шелуху привычек, убеждений, ложных представлений о себе. Они заставляют смотреть внутрь, туда, куда ты никогда не заглядывал, живя в своем мире, придуманном разумом».

Он сделал паузу, его взгляд стал задумчивым, устремленным куда-то вдаль, за стены постоялого двора. «Многие приходят в горы, чтобы найти себя. Или потерять. И то, и другое здесь возможно. Некоторые возвращаются другими. Некоторые – не возвращаются вовсе. А те, кто возвращаются, часто уже не те, кем были. Горы меняют людей, сынок. Иногда до неузнаваемости».

Слова Ефима эхом отдавались в сознании Андрея, смешиваясь с воспоминаниями о спорах с Михаилом. «Разум привел меня к двери, но открыть ее он не в силах». Неужели Михаил искал в горах то, что не смог найти в книгах и формулах? Неужели он искал эту «дверь», которую, по словам Ефима, горы способны открыть, но ценой изменения самого человека?

Андрей молчал, переваривая услышанное. Перед ним сидел не просто старый проводник, а хранитель древней мудрости этих мест. Его слова были не предупреждением, а предсказанием, тяжелым и неотвратимым, как надвигающаяся горная буря.

«Я готов, Ефим», – наконец произнес Андрей, его голос звучал тверже, чем он ожидал. – «Покажите мне путь. Я должен найти Михаила».

Старик медленно кивнул. «Завтра на рассвете. Дорога будет долгой. И, возможно, не только физически».

Андрей провел остаток вечера в раздумьях, сидя у потрескивающего камина. Огонь отбрасывал причудливые тени на стены, словно древние духи танцевали в полумраке. В его сознании вновь и вновь всплывали слова Михаила, слова Ефима, и ощущение того, что он стоит на пороге не просто горного восхождения, а глубокой внутренней трансформации. Впереди лежала неизвестность, и Андрей понимал, что к ней нельзя подготовиться одними лишь знаниями. Горы ждали. И они были готовы изменить его, так же, как, возможно, изменили Михаила.

Глава 4. Обитель тишины

Последние километры пути, казалось, были сотканы из самой тишины. Тропа, некогда извивавшаяся капризной лентой по лощинам и предгорьям, теперь решительно устремилась вверх, высеченная в скалах, словно шрам на лике древнего титана. Воздух становился тоньше, чище, в нем таяли последние отголоски мирской суеты, уступая место властному шепоту сосен и глухому рокоту горного ветра, что проносился по ущельям, словно невидимый дух. Андрей Волков, чьи плечи уже отягощала усталость, а разум – бесконечный калейдоскоп мыслей, ощущал, как каждая клеточка его тела отзывается на этот первозданный ритм. Предупреждение старого проводника о том, что горы меняют людей, витало в воздухе, смешиваясь с запахом хвои и влажной земли. Он уже чувствовал эти перемены, этот необъяснимый сдвиг в восприятии, словно невидимая рука стряхивала с него пыль прежних убеждений.

Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в алые и багровые тона, когда из-за очередного скального выступа показались первые признаки человеческого присутствия. Не деревня, не постоялый двор, а нечто иное, вписанное в ландшафт с такой органичностью, словно оно выросло из самой земли, а не было построено руками человека. Это был скит «Светлый Источник».

Первое, что поразило Андрея, была его полная отстраненность от времени. Здесь не было ни следа суетливого прогресса, ни навязчивых признаков цивилизации. Каменные стены построек, потемневшие от веков, казались продолжением скал, словно вырастали из них, а не примыкали. Невысокие кельи, часовня с куполом, увенчанным простым деревянным крестом, трапезная – все было выстроено из дикого камня и толстых бревен, без излишеств, но с некой внутренней гармонией. Вокруг простирались ухоженные, но диковатые огороды, где сквозь камни пробивались ростки зелени, а чуть дальше, в ложбине, виднелся сам источник – неширокий, но полноводный ручей, чье мелодичное журчание доносилось до Андрея, заглушая ветер.

Скит был окутан молчанием, глубоким и осязаемым, словно сама тишина обрела здесь плоть. Лишь изредка доносился отдаленный скрип двери или шелест листвы, нарушаемый едва слышным пением птиц, чьи голоса, казалось, были настроены на общую тональность покоя. Андрей ожидал увидеть здесь фанатиков, людей с потухшим взором, изможденных аскезой, чьи лица несли бы печать отчаяния или, напротив, исступленной веры, граничащей с безумием. Он представлял себе мрачные стены, угрюмые лица, атмосферу подавления и непреклонной догмы, которая душила бы всякую свободу мысли, подобно тяжелому надгробию.

Но то, что он увидел, опровергло все его предубеждения. Первым, кто встретил его у невысоких ворот, был монах среднего возраста, чье лицо было изрезано морщинами, но глаза светились удивительным спокойствием и какой-то почти детской ясностью. Он был одет в простую рясу, подпоясанную веревкой, и держал в руках корзину с травами.

– С миром к нам, путник, – произнес монах голосом, мягким, как шелк, и глубоким, как горное эхо. В нем не было ни тени подозрительности, ни навязчивости. – Отец Арсений ждет тебя.

Андрей кивнул, не в силах сразу подобрать слова. Он ожидал вопросов, допроса, возможно, даже враждебности, но вместо этого встретил лишь искреннее радушие. Монах указал ему на тропу, ведущую к центральному строению, и, легко поклонившись, удалился.

Пройдя по вымощенной камнем дорожке, Андрей заметил других обитателей скита. Они не прятались, не избегали его взгляда, но и не навязывались. Несколько мужчин в таких же простых рясах трудились в огороде, их движения были размеренны и неторопливы, словно каждый взмах мотыги был частью древнего ритуала. В их лицах не было той экзальтации, которую он так ожидал. Напротив, в них читалась глубокая умиротворенность, мудрость, приобретенная не из книг, но из долгого, вдумчивого созерцания. Их глаза, когда они изредка поднимали их, встречаясь с его взглядом, были ясными и глубокими, без тени осуждения или любопытства. Это были люди, чьи души, казалось, обрели гармонию с окружающим миром, с ритмом природы и с тишиной, которая пропитывала каждую щель этого места.

Один из них, пожилой, с длинной седой бородой, сидел на скамье у стены, сосредоточенно перебирая четки, а рядом с ним, на коленях, лежал раскрытый фолиант. Андрей мельком уловил латинские буквы, и это лишь усилило его удивление. Образованные монахи? В глухом скиту, отрезанном от мира? Его представления о религиозном уединении, сформированные по большей части из стереотипов и газетных вырезок, рушились одна за другой, словно карточный домик под порывом горного ветра.

Его проводили в небольшую келью, где царила аскетичная чистота. Деревянная кровать, стол, стул, полка с несколькими книгами. Ничего лишнего. На столе стоял глиняный кувшин с чистейшей горной водой и краюха свежего хлеба. Это было не просто гостеприимство, а нечто большее – уважение к человеку, пришедшему издалека, уставшему, ищущему.

После короткого отдыха, во время которого Андрей успел умыться прохладной водой и ощутить, как напряжение медленно покидает его тело, за ним пришел молодой монах с очень светлыми, почти прозрачными глазами. Он не сказал ни слова, лишь мягко кивнул, приглашая следовать за ним. Они прошли по узкому коридору, затем поднялись по скрипучей деревянной лестнице, и наконец, остановились перед дверью, обитой темным деревом.

– Отец Арсений ожидает, – прошептал монах, прежде чем тихо постучать.

Из-за двери послышался низкий, бархатный голос: «Войдите».

Андрей переступил порог. Комната, очевидно, служившая кельей настоятеля, была такой же скромной, как и остальные, но несла на себе отпечаток глубокой индивидуальности. Стены были сложены из того же дикого камня, но одна из них была почти полностью занята полками, уставленными книгами. Древние рукописи соседствовали с современными изданиями по философии, истории, астрономии, даже физике. Запах старой бумаги и сухих трав витал в воздухе, смешиваясь с тонким ароматом ладана. На небольшом столе у окна, откуда открывался потрясающий вид на заснеженные вершины, стояла простая глиняная лампа, освещавшая раскрытый фолиант.

За столом сидел человек, чье присутствие, казалось, наполняло всю комнату. Отец Арсений. Его фигура была невысокой, но крепкой, движения – спокойными и выверенными. Седина легкой изморозью покрывала виски, а короткая борода была аккуратно подстрижена. Но главное, что притягивало взгляд, были его глаза – глубокие, синие, с проницательным, но не оценивающим взглядом. В них не было ни тени фанатизма, ни той напускной святости, что так часто скрывает пустоту. Это был взгляд человека, который видел и понимал многое, взгляд, способный проникать сквозь внешнюю оболочку к самой сути.

– Добро пожаловать, Андрей, – произнес настоятель, поднимаясь. Его голос был таким же, как и по телефону – низким, с легкой хрипотцой, но удивительно мелодичным и полным внутренней силы. В нем чувствовалась не только культура речи, но и огромный жизненный опыт, просеянный через горнило размышлений. – Присаживайся. Дорога была долгой?

Он указал на простой деревянный стул напротив своего стола. Андрей почувствовал, как какая-то невидимая преграда, которую он воздвиг между собой и этим миром, начинает таять.

– Да, отец, – ответил Андрей, опускаясь на стул. – Долгая. И, кажется, меняющая.

Отец Арсений улыбнулся – легкой, почти незаметной улыбкой, которая, тем не менее, осветила его лицо.

– Горы всегда меняют. Они сбрасывают с нас шелуху суеты, обнажая то, что истинно. Но не всегда это приятно. Иногда обнажается то, от чего мы бежим.

Его слова, сказанные без пафоса, простым, доверительным тоном, попали прямо в цель. Андрей почувствовал себя так, словно его внутренний мир был прочитан, словно настоятель уже знал о его метаниях, о спорах с Михаилом, о его неудовлетворенности и поиске.

– Вы… вы знали, что я приду? – Андрей не удержался от вопроса, хотя он и звучал несколько наивно.

– Я знал, что ты ищешь, Андрей, – ответил отец Арсений, вновь садясь за стол. Он сложил руки на раскрытой книге, его пальцы были длинными и тонкими, а ногти – ухоженными, что говорило о человеке, не чуждом аккуратности, несмотря на аскетичный образ жизни. – А когда человек ищет искренне, его путь рано или поздно приводит туда, где можно найти ответы. Или, по крайней мере, вопросы, которые имеют смысл.

Настоятель внимательно посмотрел на Андрея, и в этом взгляде не было ни малейшего осуждения, лишь глубокое, проницательное понимание.

– Ты приехал сюда, как я понимаю, не за тем, чтобы принять постриг и отречься от мира. Ты ищешь чего-то иного. Возможно, ясности. Возможно, мира с самим собой.

Андрей почувствовал, как его щеки заливает краска. Он был поражен точностью, с которой этот человек, которого он видел впервые в жизни, определил его внутреннее состояние.

– Я… я не знаю, что я ищу, отец, – признался Андрей, опустив глаза. – Я просто… устал. Устал от бессмысленности, от шума, от погони за призраками. Я потерял ориентиры.

– Ориентиры не теряются, Андрей. Они лишь скрываются за туманом наших собственных иллюзий, – мягко поправил настоятель. – И чтобы их увидеть, порой нужно отдалиться от привычного, подняться над суетой. Как ты сделал, придя сюда.

Отец Арсений окинул взглядом полки с книгами, затем снова вернулся к Андрею.

– Не часто человек твоего склада – ученый, человек разума – решается на такой шаг. Что привело тебя к мысли, что именно здесь ты сможешь найти то, что ищешь?

Андрей задумался, подбирая слова. Он чувствовал, что перед ним не просто монах, а мудрец, мыслитель, человек высокой культуры, способный вести диалог на любом уровне. Его прежние опасения, что он столкнется с ограниченностью и догматизмом, полностью рассеялись.

– Мой друг, Михаил, – начал Андрей, – он всегда был человеком веры. А я – человеком разума. Мы постоянно спорили о смысле жизни, о существовании высшего порядка, о душе. Он говорил, что разум – это лишь инструмент, а не цель. А я… я верил в силу логики, в науку, в то, что все можно объяснить. Но чем больше я познавал, тем больше вопросов возникало, и тем меньше ответов я находил. Наука, кажется, лишь отодвигает горизонт непознанного, но не приближает к его истинному пониманию. А после… после того, что произошло, я понял, что моя прежняя система координат разрушена. Михаил говорил, что ответы можно найти только там, где разум уступает место сердцу. И он упомянул этот скит. Он говорил, что здесь живут люди, которые не просто верят, а знают.

Отец Арсений слушал внимательно, не перебивая, его взгляд был сосредоточенным и глубоким. Когда Андрей закончил, настоятель кивнул.

– Твой друг, Михаил, был прав. Разум – это великолепный инструмент. Но он подобен лампе в темной комнате. Он освещает лишь то, на что направлен луч, оставляя остальное во мраке. Сердце же, или, как мы говорим, душа, – это сама комната, в которой находится лампа. Чтобы понять комнату, нужно не только светить лучом на отдельные предметы, но и ощутить ее целиком, ее атмосферу, ее объем.

Настоятель сделал небольшую паузу, позволяя его словам осесть в сознании Андрея.

– Ты, Андрей, человек, который всю жизнь пытался измерить океан чашкой. И теперь ты стоишь на берегу, осознавая тщетность своих усилий, но, не зная, как войти в эту безбрежность.

Андрей почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Это было так точно, так беспощадно правдиво. Он действительно чувствовал себя именно так – маленьким, потерянным на краю огромного, непостижимого мира, который он тщетно пытался свести к формулам и уравнениям.

– Мы не даем готовых ответов, Андрей, – продолжил отец Арсений. – Мы лишь указываем путь, по которому можно идти, чтобы найти свои собственные. Здесь, в «Светлом Источнике», мы стараемся жить в гармонии с собой, с природой и с тем, что мы называем Божественным. Это не бегство от мира, а попытка понять его глубже, отстранившись от его шума.

Настоятель поднялся, подошел к окну и молча посмотрел на наступающую ночь. За его спиной, в сумерках комнаты, силуэты книг на полках казались древними стражами мудрости.

– Завтрашний день принесет тебе новые впечатления. Ты увидишь наш уклад, нашу жизнь. Не торопись с выводами. Просто наблюдай. И слушай. Не только ушами, но и тем, что у тебя внутри.

Андрей поднял глаза на настоятеля. В его фигуре, освещенной лунным светом, что пробивался сквозь окно, чувствовалась какая-то непоколебимая мощь, спокойствие, рожденное не отсутствием борьбы, а ее преодолением.

– Спасибо, отец, – произнес Андрей, его голос был глухим от нахлынувших чувств. Он приехал сюда с ворохом предубеждений, с ожиданием увидеть диких фанатиков, а нашел людей глубокого ума и высокой культуры, чья мудрость проявлялась не в громких словах, а в тишине и проницательности. Он приехал с тяжелым грузом вопросов, но уже сейчас, в этом первом разговоре, почувствовал, как некоторые из них начинают обретать иную форму, а другие – растворяться в свете этого необыкновенного человека.

Отец Арсений обернулся, его глаза светились в полумраке.

– Покойной ночи, Андрей. Пусть тишина этого места принесет тебе то, что ты ищешь.

Андрей вышел из кельи настоятеля, провожаемый молодым монахом, и вернулся в свою скромную обитель. За окном царила полная тьма, лишь звездное небо сияло над вершинами гор, миллиардами крошечных огней, напоминающих о бескрайности космоса. Он лег на жесткую кровать, но усталость не принесла мгновенного сна. В голове роились мысли, но уже не хаотичные, а упорядоченные, словно слова отца Арсения стали камертоном для его внутреннего мира.

Он вспомнил слова проводника о том, что горы меняют. И слова Михаила о том, что разум уступает место сердцу. Здесь, в «Светлом Источнике», в обители тишины, Андрей Волков, человек науки, начинал понимать, что, возможно, существуют иные карты для навигации по бескрайним морям бытия, карты, которые не чертит разум, а рисует душа. И эта мысль, вместо того чтобы пугать, приносила с собой странное, непривычное умиротворение.

Глава 5. Отсутствующий ученик

Воздух в простой, но безукоризненно убранной келье настоятеля, казалось, вибрировал от невысказанных вопросов, повисших между двумя мужчинами. За окном, словно невидимый часовой, застыла горная цепь, чьи вершины уже начали окрашиваться в багровые тона заходящего солнца, обещая скорый приход прохладной ночи. Профессор Волков, сидящий напротив отца Арсения, чувствовал, как его привычная академическая собранность постепенно уступает место чему-то иному – предвкушению, смешанному с легкой нервозностью. Этот скит, вопреки его ожиданиям, не был прибежищем слепого фанатизма, но скорее ковчегом древних знаний и глубокой, неспешной мудрости.

«Отец Арсений, – начал Волков, его голос звучал чуть более официально, чем он того желал, – я приехал сюда по достаточно деликатному вопросу. Мой бывший студент, Михаил, как мне стало известно, находится здесь». Он сделал паузу, ожидая подтверждения или же каких-либо уточнений. Взгляд настоятеля был спокоен, безмятежен, словно горное озеро, невозмутимое ни единым дуновением ветра.

Отец Арсений медленно кивнул, его глаза, казалось, видели нечто большее, чем просто фигуру профессора перед ним. «Да, профессор. Михаил был с нами некоторое время. Его путь привел его к этим горам, к нашему скиту, как и многих других, ищущих ответов». Он говорил размеренно, каждое слово, словно отмеряя на невидимых весах.

В груди Волкова шевельнулось облегчение. Значит, он не ошибся. Михаил здесь. Теперь можно приступать к делу, к его научному исследованию, к попытке понять, что же толкнуло блестящего молодого ученого к столь радикальной перемене. «Я бы хотел с ним встретиться, поговорить, – продолжил Волков, стараясь придать своему голосу максимально нейтральный тон. – Его уход из академической среды, его… трансформация, если можно так выразиться, вызывает у меня не только личный интерес, но и профессиональный. Я пытаюсь осмыслить феномен перехода от сугубо рационального мышления к…» Он замялся, подбирая слова, которые не прозвучали бы оскорбительно для человека веры.