Демон сновидений

Он сидел на пассажирском сиденье, расслабленный, будто они ехали на пикник. Его взгляд скользил по заснеженным склонам.

– Давно я здесь не был, – произнес он, нарушая монотонный гул мотора. – Места здесь… живые. Камни помнят сны, которые видели сквозь купол обсерватории.

– Сны камней? – не удержалась от колкости Рейн.

– У всего, что долго существует, есть своя память, – парировал он, не отводя взгляда от окна. – И свои грезы. Камень может грезить морем, в котором он родился. Дерево – о солнце, что манило его сквозь толщу лет. Онейр умел их слышать.

Он говорил о своем друге с такой легкой, почти невесомой грустью, что это звучало убедительно. Слишком убедительно.

Рейн сжала руль, тревога вибрировала в каждом нервном окончании, нашептывая: «Опасность!», но одних предчувствий было мало, и ей нужны были факты. Ложь всегда спотыкается о детали.

– Расскажи мне о нём, – тихо попросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Об Онейре. Каким он был… до того как всё изменилось?

– Он был… ткачом из тишины, – начал Элейн, и в его глазах вспыхнули тёплые искорки. – Там, где другие видели пустоту, он находил золотые нити чужих историй. И сплетал из них такие узоры… – Элейн замолчал, его взгляд затерялся где-то в прошлом. – Он мог прочесть целую судьбу по дрожи века и услышать музыку в паузе между двумя ударами сердца. Мы часами сидели в обсерватории, но он никогда не смотрел на звёзды, его манил город внизу – море огней, где каждый огонёк был чьей-то не рассказанной сказкой. Он их коллекционировал. И для каждой придумывал свой финал.

Рейн молча слушала, всё ещё сжимая руль. В его словах была такая искренняя нежность, что её подозрения пошатнулись.

– Ладно, следопыт, – Элейн оторвал взгляд от окна и уставился на неё с притворным любопытством. – Допустим, мы найдём его. В чём твой гениальный план? Постучать в дверь его владений и вежливо попросить: «Уважаемый Онейр, не могли бы вы разбудить моего братца? Он уже проспал».

Рейн сжала зубы.

– Или у тебя есть что-то… убедительнее? – он медленно вынул из кармана зажигалку, щёлкнул ею и убрал, наслаждаясь её напряжением. – Может, припаяешь ему совесть? Или просто возьмёшь его на слабо?

Рейн резко свернула на обочину, и машина замерла. Повернувшись к нему, она посмотрела ему прямо в глаза – без страха, с одной лишь холодной яростью.

– Мой план, – её голос был тихим и острым, как лезвие, – в том, чтобы напомнить ему, кто он такой. Напоминать раз за разом. Пока в его башке не щёлкнет. А если не щёлкнет… – она отвела взгляд обратно к дороге, – …тогда я просто буду стоять у его порога. Каждый день. Пока он не сойдёт с ума от моего упрямства. Или я – от его равнодушия. Но одно из двух случится обязательно.

В салоне воцарилась тишина.

– Что ж, – наконец произнёс Элейн, и в его голосе послышалось нечто, отдалённо напоминающее уважение. – Похоже, у тебя действительно есть план. Безнадёжный, самоубийственный и до смешного наивный. Но… определённо твой.

Он откинулся на спинку кресла, и напряжение в его плечах растворилось, словно его и не было. Вместо насмешки в его голосе появилась лёгкая, деловая заинтересованность.

– Раз уж мы заключили этот сомнительный союз, – он указал пальцем на темнеющую впереди дорогу, – предлагаю не терять времени. До обсерватории ещё километров десять. И, если «сны камней» меня не обманывают, – голос Элейна снова обрёл тот задумчивый тон, что был у него вначале, – мы хотим успеть до того, как ночные тени станут совсем густыми. В них… не только камни снятся.

Он отвёл от неё взгляд и уставился в лобовое стекло, его молчаливая уверенность сама по себе была приказом к движению. Вызов был принят, битва амбиций – отложена. Теперь была только дорога и общая цель, висящая в холодном воздухе между ними.

Машина снова набрала скорость, въезжая в особенно густую темноту соснового бора. Давление в салоне слегка ослабло, сменившись тягучим, настороженным молчанием. Рейн чувствовала, как её собственные нервы оголены до предела. Чтобы разрядить обстановку, вернуть хоть какую-то иллюзию нормальности, она задала вопрос, который крутился у неё в голове.

– Так чем ты занимаешься, Элейн? – спросила она, не отрывая глаз от дороги. – В той, другой жизни. Пока не ищешь своего друга.

Он на секунду задумался, будто перебирая в памяти подходящую версию.

– Я реставрирую старые книги, – ответил он наконец, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти апатичная усталость, идеально вписывающаяся в образ. – Это тихая работа. Остаёшься наедине с текстами, которые пережили своих авторов. Иногда кажется, что восстанавливаешь не бумагу, а чьи-то забытые мысли. – Он мягко перевёл разговор на неё. – А ты? Чем ты занимаешься, кроме того, что спасаешь брата? В той, другой жизни.

Вопрос застал её врасплох. Другая жизнь? Какая ещё другая жизнь? Весь её мир уже несколько месяцев сводился к Финну, дневникам и поискам виновного.

– Я… – она запнулась, пытаясь найти в памяти образ самой себя, не одержимой этой миссией. – Учусь. Археология.

– Интересно, – он кивнул, и в его голосе прозвучала неподдельная заинтересованность. – Раскапывать прошлое. Находить обломки забытых историй. – Он сделал паузу. – Почему это?

Его вопрос заставил её задуматься. Почему? Потому что это казалось безопасным. Потому что мёртвые артефакты не предают, не исчезают в кошмарах.

– Наверное… потому что прошлое проще настоящего. Оно уже случилось. Его нельзя сломать, можно только попытаться понять.

– Мудро, – произнёс Элейн, и в его тоне было что-то от понимания. – Но опасно. Слишком долго копаясь в прошлом, можно упустить настоящее.

– Наверное, – сухо ответила Рейн, не желая углубляться в самоанализ под его пристальным взглядом. Её ответ породил новую порцию тишины, и на этот раз нарушил её уже Элейн, его голос прозвучал тише и, странным образом, серьезнее.

– А твой брат… – начал он, подбирая слова. – Он часто шёл на такой риск? Или это было отчаяние?

Вопрос, заданный так, по-человечески, без насмешки, больно кольнул её. Это был тот самый вопрос, который она задавала себе снова и снова.

– Отчаяние, – тихо выдохнула она. – Он был одержим. Хотел вернуть их. Любой ценой.

В горле у нее встал ком, и, чтобы отогнать накатившуюся боль, она резко перевела разговор на единственное, что могло ее отвлечь, – на месть. Взгляд ее заострился, впиваясь в профиль Элейна.

– Где ты познакомился с Онейром? – внезапно спросила Рейн.

Он повернулся к ней, и в его глазах не было ни тени прежней легкости – лишь странная, бездонная серьёзность, будто её вопрос коснулся чего-то древнего и незыблемого.

– Мы не знакомились, Рейн. – Его голос был тихим и ровным, как поверхность древнего озера. – Мы уже знаем друг друга тысячу лет. Просто в этой жизни мне повезло вспомнить об этом раньше.

– Раньше чего? – не удержалась она.

В его глазах было столько тоски, что у Рейн перехватило дыхание.

– Раньше, чем стало слишком поздно.

На заднем сиденье Демон тихо поскулил, уткнувшись носом в щель у двери. Он был напряжен все это время, его тело было сжато в пружину.

– Твой пес чувствует то же, что и я, – заметил Элейн. – Здесь что-то есть. Чужой след.

Рейн резко свернула на едва заметную грунтовую дорогу, занесенную снегом и уходящую в черноту елового подлеска. Машина поползла вверх, с трудом цепляясь за обледеневшую колею, и тогда в разрыве голых ветвей возник темный силуэт обсерватории на вершине. Здание предстало перед ними как древний каменный цилиндр, покрытый шрамами трещин и пятнами лишайников, с куполом, похожий на череп великана, застывший в вечном изумлении, уставившийся пустыми глазницами в тяжелое свинцовое небо. Тишина вокруг была неестественной, гулкой, будто само место высасывало все звуки. Лишь ветер, блуждая в высоченных кронах соснового бора, завывал протяжно и одиноко – будто оплакивал что-то, давно и безнадёжно забытое.

Вылезая из машины, Рейн почувствовала, как воздух стал гуще. Ей было трудно дышать, будто грудь сдавили невидимые тиски. Холод здесь был не зимним, а выхолощенным, безжизненным.

Демон выпрыгнул следом и, ощетинившись, зарычал, уставившись на здание. На этот раз его рык был низким, исходящим из самой глотки, полным настоящей угрозы.

– Жди здесь, – приказала Рейн, но пес проигнорировал ее. Он шагнул вперед, встав рядом с Элейном, его взгляд был прикован к зияющему входу.

– Лучше послушайте его, – тихо сказал Элейн. Его лицо стало маской сосредоточенности. – Его инстинкты… острые.

Он двинулся первым, отодвинув тяжелую железную дверь, которая со скрежетом поддалась. Внутри пахло плесенью, птичьим пометом и озоном, словно после грозы.

Главный зал был огромным и пустым. На ржавом пьедестале когда-то стоял телескоп, теперь остались лишь оборванные провода, но их внимание привлекло не это. Посередине зала, на каменном полу, кто-то нарисовал сложную символику. Знаки были выведены черной и блестящей краской, старой, уже засохшей, но все еще липкой, и от них исходил тот самый гнетущий холод.

– Это не рука Онейра, – тихо произнес Элейн, изучая символы. Его лицо стало жестким. – Это охотники…

Сердце Рейн упало.

– Охотники? Кто они? Они нашли его?

– Нет, – Элейн покачал головой. – Они даже не знали, что мы здесь будем. Они просто расставляли капканы везде, где может ступить крупная добыча. – Он медленно выпрямился, его взгляд стал темным и холодным.

Внезапно Демон громко и предупреждающе залаял, развернувшись к входу. В ту же секунду дверь с грохотом захлопнулась, и из-за колонн вышли три фигуры в камуфляже. В их руках были не ружья, а странные предметы, похожие на арбалеты с деревянными ложами, испещренными рунами.

Мужчина со шрамом на щеке медленно обвел взглядом комнату, и его глаза остановились на Элейне. На его лице расплылась ухмылка.

– Ну надо же. На ловца и зверь бежит. А ты говорил – не меньше года ждать.

Его спутник, коренастый мужчина с бесстрастным лицом, лишь хмыкнул в ответ, не сводя глаз с Элейна.

Женщина с холодными голубыми глазами оценивающе посмотрела на Рейн.

– О, и щит живой прихватил. Как мило. На десерт оставил? – Её губы искривила язвительная улыбка.

– За десертом обычно обращаются к официанту, – парировал Элейн, и его вежливый тон внезапно стал острым, как лезвие бритвы. – А здесь вам не рады. У вас есть три секунды, чтобы исчезнуть.

Охотники обменялись взглядами. Уверенность в их позах поубавилась, сменившись готовностью к бою.

– Ошибаешься, – женщина направила арбалет прямо в грудь Элейна. – Это твои последние секунды.

И тут налетел Демон. Он двинулся не как собака, а как черная молния. Беззвучно, стремительно вцепился в руку женщины с арбалетом. Раздался не хруст, а странный, щелчок, будто ломалась сухая ветка. Женщина с криком боли уронила оружие.

Всё произошло в мгновение ока. Элейн сделал шаг вперед и просто посмотрел на охотников. Его взгляд, тяжёлый и абсолютно чужой, обрушился на них лавиной чистой воли. Лицо мужчины со шрамом перекосило от ужаса, он отшатнулся и ударился о стену. Его напарник замер, будто его поглотил собственный страх, не в силах пошевелить даже пальцем.

Рейн застыла, пытаясь понять, было ли это магией, гипнозом или чем-то, для чего у неё просто не было названия.

– Убирайтесь, – прорычал Элейн. В его голосе было нечто древнее и страшное, что не оставляло места для споров.

Охотники, не говоря ни слова, подхватили свою раненую напарницу и, бросив на Элейна взгляд, полный ненависти и страха, поспешно ретировались. Дверь снова скрипнула, и они исчезли.

В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание Рейн. Она смотрела на Элейна, на его напряженную спину. Он медленно повернулся к ней. На его лице не было и следа прежней легкости. Только холодная ярость.

– Ты… что ты сделал? – прошептала она.

Он с силой выдохнул и на миг прикрыл глаза. Когда он вновь взглянул на нее, ярость погасла, сменившись привычной насмешкой.

– Я просто поговорил с ними. Иногда тон голоса решает все.

Но это была ложь. Рейн знала это. Она видела, как охотники смотрели на него. Они боялись его. По-настоящему. Рейн взглянула на Демона. Пес сидел, вылизывая свою лапу, будто ничего и не произошло.

Элейн подошел к нарисованным символам и резким движением ноги размазал их.

– Здесь нам нечего делать. Они все испортили. Пойдем.

Он вышел, не оглядываясь. Рейн стояла на месте, глядя ему вслед. Ее разум кричал, что он опасен, что он скрывает свою истинную природу.

Она посмотрела на Демона.

– Кто они все? – тихо спросила она.

Демон коротко тявкнул и потерся мордой о ее ногу, но в его глазах она прочитала тот же вопрос, что крутился у нее в голове. Кто он, этот человек, что одним взглядом обращает в бегство охотников на демонов?

Глава 5. Шёпот прошлого

Обратная дорога прошла в гнетущем молчании, под монотонный скрип дворников, вычерчивающих дуги на стекле, залепленном снегом. Рейн чувствовала каждый мускул в своем теле и украдкой наблюдала за Элейном. Он смотрел в окно, его лицо было спокойным, если бы не едва заметная судорога в уголке глаза. Он не был расслаблен. Он был хищником, пытающимся выглядеть ручным.

Он солгал ей. Нет, он не сказал ни слова неправды, но он утаил правду, и это было хуже. «Я просто поговорил с ними». Разве так говорят? Разве одним тоном можно сломать волю охотников и заставить их бежать? Она вспомнила его голос. Тот низкий, вибрационный рык, в котором не осталось ничего человеческого.

Элейн повернул голову и поймал ее взгляд. Тень улыбки тронула его губы.

– Вы все еще здесь? А я думал, вы решили сойти на первом же повороте.

– Я думала, – сказала она, тщательно подбирая слова. – Охотники. Ты попал в их капкан, ты крупная добыча?

Он не моргнул и глазом.

– Добыча – это роль, не выбранная, а навязанная. А капкан… – он усмехнулся, – …капкан – это то, во что ты веришь настолько сильно, что позволяешь ему себя удерживать. Я, как видишь, не большой поклонник чужих сценариев.

Он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен, но для Рейн он только начался. Каждый его уклончивый ответ был еще одним кирпичиком в стене подозрений.

Вместо того чтобы вести её обратно к особняку, Элейн показал дорогу к своему городскому пентхаусу.

– Остановись здесь, – сказал он, когда они поравнялись с одним из стеклянных небоскребов в самом сердце города, чей холодный блеск казался насмешкой над унылыми окраинами. Здание было воплощением современного богатства: идеально ровные линии, зеркальные фасады, отражавшие хмурое небо, и массивные бронзовые врата, охраняемые невозмутимым швейцаром в ливрее.

Рейн замерла у машины, её пальцы сжали ремень сумки так, что побелели костяшки. Каждый инстинкт кричал «беги», а логика выстраивала в голове длинную цепь подозрений, звенья которой складывались в одно слово – демон, но прямо над этим словом, ярким и нерушимым, висела картина: лицо Финна, застывшее во льду вечного сна.

«Если он демон, то он единственный, кто знает, что случилось с Финном, – подумала она, делая шаг к бронзовым дверям. – А если он колдун или ещё что-то… то он единственный, у кого хватит силы его спасти». Это была сделка с самой собой. Она разрешила себе этот риск, эту игру с огнём, потому что за спиной у неё оставался только ледяной труп её старой жизни, а впереди – единственный призрак надежды.

Внутри подъезда их встретила гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом циркулирующего воздуха. Светлые мраморные полы ослепляли своей чистотой, а в глубине вестибюля мерцала стальная дверь лифта. Элейн провел ее через холл, и они вошли в кабину, отделанную полированным деревом. Лифт бесшумно рванул вверх, закладывая уши.

Когда двери раздвинулись, открыв прямой выход в гостиную, он пропустил её вперёд и, переступая порог, произнёс всего одно слово, которое повисло в стерильном воздухе:

– Укрытие.

Демон, войдя внутрь, обошел всю территорию, обнюхал каждый угол, заглянул за каждый минималистичный диван, словно проверяя периметр на следование заявленному статусу. Убедившись, он со вздохом улегся на паркет у входной двери, положив голову на лапы и приняв классическую позу стража – его умные глаза были прикованы к лифту.

Пентхаус оказался именно таким, каким она его и представляла, стоило ему назвать слово «укрытие» – безупречно бездушным логовом с панорамными окнами, за которыми лежал весь город, как покоренная территория.

– Мне нужно кое-что сделать, – сказал Элейн, снимая пальто. – Устраивайтесь поудобнее.

Он указал ей на диван и скрылся в кабинете. Рейн осталась одна в гостиной, и лишь теперь до нее дошла вся призрачная странность этого места.

Комната дышала ледяным совершенством. Гладкие поверхности полированного бетона и черного металла, точечные светильники, выхватывавшие из полумрака абстрактные картины в тонких рамах. Ни пылинки, ни случайно брошенной вещи. Воздух был неподвижным, словно в музее или операционной. Даже огромные панорамные окна, за которыми лежал заснеженный ночной город, казались не живой связью с миром, а гигантскими высокотехнологичными экранами.

Ничто здесь не говорило о человеке, который мог бы устать, захотеть чаю или разбрасывать носки. Это была не квартира, а идеальная декорация, тщательно поддерживаемая маской.

Она сбросила свое тесное зимнее пальто на спинку кресла, оставшись в простом сером свитере и поношенных джинсах. На фоне холодного великолепия пентхауса ее обычная одежда казалась инородным телом, пятном живой, неидеальной реальности.

Не в силах усидеть на месте, она подошла к панорамному окну. Внизу, под ногами, безмолвно лежал ночной город. Огни его улиц и окон выстраивались в причудливые схемы, словно гигантская нейронная сеть, застывшая во сне. С этой высоты все казалось нереальным, игрушечным и безразличным. Ее собственное отражение слабо проступало в стекле, накладываясь на эту картину, – одинокая фигура в пустыне холодного света.

В этой давящей, безупречной тишине ее пальцы сами потянулись к старой, истрепанной тетради в черной обложке – дневнику Финна. Ей нужно было прикоснуться к чему-то настоящему, человеческому, пусть даже к этой боли и безумию. Это была ее последняя нить к брату, якорь в этом неестественном, холодном море лжи.

Вернувшись на диван, Рейн снова стала листать страницы, расшифровывая знакомые шифры. Её взгляд упал на размашистый, торопливый заголовок, под которым теснились выписки из древних фолиантов, обрывки писем и собственные пометки Финна.

«Слеза Морфея. Артефакт, по легенде, рожденный из души самого Демона Сновидений. Не кристалл, не камень – сгусток чистой силы, застывшее желание. Тот, в чьих руках он окажется, сможет переписать реальность по своей воле. Вернуть утраченное. Исправить любую ошибку. Даже смерть отступает перед его силой.

Способ активации неизвестен. В одних текстах говорится о «жертве во имя желания», в других – о «чистоте помыслов того, кто ищет». Но все источники сходятся в одном: артефакт хранится Онейром, и он яростно защищает его, ибо тот, кто объединит Слезу с ее творцом, станет новым богом этого мира.

Есть упоминания о «Цене Слезы». Возможно, это метафора. Или предупреждение. Но игра стоит свеч. Для мамы и папы никакая цена не будет слишком высокой. Я верну их! Я пойду до конца!»

Сердце Рейн сжалось от горькой жалости. «Вернуть утраченное…» Вся эта комната, вся эта безупречная роскошь вдруг показались ей хрупким карточным домиком, построенным на костях чужих заблуждений. Она перевернула страницу, и её взгляд упал на строки, написанные у нижнего края листа мелким, нервным почерком, которые она раньше упустила из виду:

«…по всем источникам, Онейр и Элейн – братья. Страж и Хранитель».

Рейн замерла, перечитывая строки снова и снова. Братья.

«Он не просто знал Онейра… Он его брат. Его кровь и плоть».

Слово отозвалось в ней глухим эхом, и в следующее мгновение мир перевернулся. Не с грохотом, а с леденящим душу щелчком, после которого все пазлы сложились в единственно возможную, чудовищную картину. Она заключила сделку с тем, чья кровная связь с демоном была крепче, чем любая дружба или вражда. Она делилась с ним планами по поимке его собственного брата.

Чистый, неразбавленный ужас сковал ее. Это был не страх перед силой, а страх перед глубиной собственного провала. Что, если его «помощь» лишь изощренная насмешка? Что, если он ведет ее в самое сердце ловушки, притворяясь проводником?

Теперь ей предстояло решить: продолжать эту опасную игру, сделав вид, что ничего не произошло, или попытаться вывести его на чистую воду и, возможно, потерять единственную связь с миром магии?

Элейн вышел из кабинета с двумя фарфоровыми чашками в руках. На нем была все та же темная рубашка, только верхняя пуговица была расстегнута, а галстук ослаблен так, что казался не формальным аксессуаром, а частью вечернего ритуала. Пар мягко клубился над темной жидкостью, наполняя воздух горьковатым, древесным ароматом настоящего, дорогого кофе – простым и таким человеческим жестом.

– Вы выглядите измотанной, – его голос снова обрел ту бархатную, заботливую тональность, что была у него при первой встрече. Он поставил чашку перед ней на низкий стол из черного дерева. – Это поможет взбодриться. И… прошу прощения за мою резкость.

– Ты врал мне, – выдохнула она, и в ее голосе звучала горечь прозрения. – Ты не его друг. Ты его брат.

Воздух в комнате застыл. Легкая улыбка сошла с его лица, но он не отрицал. Он просто смотрел на нее – спокойный, неотразимо опасный, и в этой тишине она вдруг с болезненной ясностью осознала всю глубину западни, в которую угодила по собственной воле. Она сидела в его доме, пила его кофе, а ее единственный козырь – разоблачение – оказался пустым звуком, не давшим ей ни капли власти.

– И что это меняет, Рейн? – тихо спросил он. – Ты все еще нуждаешься во мне. А я… я все еще твой единственный шанс спасти брата.

Он был прав, и от этого предательство жгло еще сильнее. Она сжала дневник так, что корешок затрещал. Вся ее правота, вся ярость разбивались о простой и беспощадный факт: он держал в руках жизнь Финна, а она – лишь жалкие клочки бумаги с правдой, которая ничего не стоила.

– Тебе не за что меня благодарить, – добавил он, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и усталое. – Но твой гнев ничего не изменит. Реальность останется прежней: мы нужны друг другу. Хочешь ты того или нет… Охотники… они всегда выводили меня из себя. – Он отхлебнул из своей чашки, и его плечи слегка опустились, будто под тяжестью воспоминаний. – Брат всегда говорил, что моя вспыльчивость до добра не доведет. Видимо, он был прав даже в этом.

Рейн медленно взяла чашку, чувствуя тепло через тонкий фарфор. Его слова висели в воздухе, тщательно выверенные, но они не могли заглушить грохот обрушившейся стены между ними.

– Кто ты на самом деле? – ее голос прозвучал ровно, отчеканивая каждый слог. – Не как тебя зовут. А что ты? Ты не человек. Люди не умеют так… давить. Что ты такое, что на тебя охотятся с арбалетами и рунами? И самое главное… – она отставила чашку, так и не притронувшись к кофе, – …зачем тебе, такому, помощь простой человеческой девушки?

Он не ответил сразу. Его пальцы медленно обвели край чашки, и на мгновение ему показалось, что он ощущает тепло, но его на самом деле не было.

– Прямые вопросы, – на губах Элейна дрогнула тень улыбки, в которой было больше усталости, чем насмешки. – Что я такое… Спросите об этом у своих древних мифов. У кошмаров, что приходят перед рассветом. У дрожи на поверхности воды, в которой тонет луна. У меня же нет для вас простого ответа.

Он отпил глоток кофе, и его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел куда-то сквозь стены.

– Я не знаю, в курсе ли ты, – его голос прозвучал приглушенно, – но ты – следопыт. Настоящий. Это не просто обострённое чутьё на магию. Ты можешь находить то, что скрыто не заклинаниями, а самой тканью этого мира. Людей, места… артефакты.

Рейн замерла. Слово «следопыт» повисло в воздухе, тяжёлое и незнакомое, будто ключ к замку, который она всю жизнь старалась не замечать.

– Нет, – её голос прозвучал резко, почти грубо. – Я не следопыт. Я не хочу им быть.

Всё её существо восстало против этого ярлыка, этой судьбы, навязанной против её воли.

– Всю жизнь я чувствовала это… этот шум под кожей, – она сжала кулаки, глядя куда-то мимо него, в своё прошлое. – Как навязчивый гул проводов, который никто, кроме тебя, не слышит. Я видела тени на стенах, которых не было. Слышала шёпот в ветре. И я делала всё, чтобы это заглушить. Не развивала, не изучала. Я хотела быть нормальной. Ходить на учебу, заботиться о Финне… быть обычной.

Она посмотрела на него прямо, и в её глазах горел вызов.

– Этот «дар» – аномалия. Сбой. И я не собиралась его использовать. Никогда.