Улица Сумасшедшего Аптекаря

Резкий химический запах ударил в нос, едва Шубин переступил порог помещения, тесно уставленного лабораторными столами. За высокими штативами с пробирками и аптечными весами он не сразу заметил фармацевтов. Репортер замешкался, выбирая, к кому обратиться – к пожилому хваткому провизору, похожему на сноровистую лысую мартышку, или его молодому коллеге – и выбрал второго. Но не сложилось: молодой человек подхватил ящичек со склянками и вышел в другую комнату. Выбора не осталось.

– Лев Шубин, «Петербургская газета». – Представившись, корреспондент развернул платок и поставил на стол пузырек. – Это же ваше?

Провизор резко захлопнул журнал, в котором делал записи. Нехотя взял бутылочку двумя пальцами, посмотрел на свет на содержимое, затем отогнул этикетку. От Шубина не укрылось, что взгляд мужчины задержался на рукописной пометке «2/6».

Узнал, точно узнал!

Но провизор сказал совсем другое:

– Нет, мы не так маркируем наши препараты. Вот, взгляните.

Действительно, на склянке, которую фармацевт предъявил Шубину, этикетка выглядела иначе. Вместо рукописных цифр значилось название лекарства, снизу стояла дата изготовления, а вверху горделиво красовалась крупная печатная надпись «аптека доктора Пеля».

– Но пузырек-то ваш.

– А я и не отрицаю, – неохотно процедил провизор. – Только ведь его можно использовать и после того, как лекарство закончится. Многие так делают.

Не найдя, что возразить, Шубин задал другой вопрос:

– Не скажете, что там внутри?

Аптекарь открыл пробку, понюхал, капнул содержимое себе на руку, растер средство между пальцев и поднес ладонь к носу.

– Затрудняюсь с ответом.

Вердикт Шубина не обрадовал, но так просто сдаваться он не собирался.

– Неужели вам не интересно, что там внутри? А вдруг там яд? Барышня-то, хлебнувшая из сего бутылька, нынче богу душу отдала. А вдруг некто людей травит от вашего имени?

Провизор скосил на Шубина глаза, но ничего не сказал, только поджал и без того тонкие губы. Молча поставил пузырек на стол и нехотя процедил:

– Послезавтра приходите. – Тесно посаженные блеклые глазки уставились на репортера. – У вас все? Тогда не смею больше задерживать.

Как бы Шубину ни хотелось продолжить разговор, пришлось откланяться.

Беседа оставила дурное послевкусие, плавно переросшее в не менее дурное предчувствие. «Вот ведь упертый павиан, – выругался про себя репортер. – Ох, чую, темнит плешивая обезьяна».

Коллегу «павиана» Шубин застал на лестничной площадке. Молодой человек, не отрываясь, вглядывался в окно и даже не обернулся на дверной скрип. Что он увидел во дворе, на что стоит так пристально смотреть?

Шубин неслышно приблизился к окну.

Ага! Вот и объект вожделений юного аптекаря – тонкий девичий силуэт на скамейке. Нежные пальчики перебирали страницы книги, ветерок теребил светло-рыжие – не вульгарная медь, благородное золото – волосы, собранные по последней моде в локоны на затылке. Из-под кружевного подола голубенького платьица выглядывал изящный ботиночек. Разглядеть тонкие черты лица не представлялось возможным, а хотелось. Почему-то Шубин был уверен, что лицо у девушки милое и незаурядное. Пожалуй, излишне бледна, но северное небо скупится на яркие краски.

– Словно нежный цветок, пробившийся сквозь петербургскую мостовую, – слова вырвались помимо воли Шубина. Девушка действительно напомнила ему городской цветок.

Молодой провизор вздрогнул и обернулся.

Он был выше Шубина всего на полпяди, но из-за худобы казался гораздо длиннее приземистого репортера. Темные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. Чистое, без бороды и усов лицо с тонкими чертами пылало.

– Константин Ильич Куровский, – слегка смущаясь, представился фармацевт. – Вы к нам по делам или?..

– Я к вам по делам, – покивал Шубин, – но уже ухожу. Имел разговор с вашим коллегой, только он оказался не сильно разговорчивым.

– Лишний?

– Почему лишний?

– Это фамилия такая, – усмехнулся Куровский. – Лишний Лавр Семеныч, старший провизор. Да, он не сильно приветлив, особенно с незнакомцами. Похвастаться образованием и интеллектом не может, зато предан владельцу аптеки аки верный пес.

Шубин показал глазами на окно:

– Дочка аптекаря?

– Да… Хотя н-нет. Дальняя родственница, племянница, кажется. – Куровский покраснел еще сильнее.

«Да он влюблен до умопомрачения! – хмыкнул про себя Шубин. – И не смеет признаться».

Тем временем в дверях флигеля показалась дородная женщина в темном платье с белым фартуком – прислуга? – и, несмотря на возражения, накрыла плечи девушки ярким посадским платком, который ей совсем не шел.

– Простите, мне нужно идти, – спохватился Куровский.

Забрав с подоконника ящик со склянками, он поспешно спустился с лестницы. Шубин вышел следом во двор. Замедлил шаг, с любопытством наблюдая за влюбленным аптекарем. Осмелится подойти или оробеет? Вон как пожирает девушку глазами. Но чем ближе молодой человек подходил к прекрасной незнакомке, тем медленнее и короче становился его шаг.

Сейчас он с ней заговорит, решил репортер, но провизор обманул ожидания. Он вдруг склонил голову и почти бегом бросился через двор в другую сторону. Разочарована была и девушка. Приподняв над книгой головку, она украдкой стрельнула глазами вслед несчастному влюбленному.

Ну что за дурень!

Зато теперь Шубин смог хорошо разглядеть племянницу аптекаря. Не красавица, но довольно мила: большие глаза, короткий вздернутый носик, который совсем не портил ее, а лишь добавлял пикантности.

Заметив, что ее рассматривает незнакомый молодой человек, девушка сначала нахмурилась, но после низкого поклона, который, шутя, отвесил Шубин, решила улыбнуться.

Вернулся Шубин тем же путем. Вроде бы недолго пробыл в аптеке, но насколько изменился город! Стал шумным, пестрым, суетливым. Колокольный звон приглашал на утреннюю службу, хозяйки с кошелками спешили на рынок, на улицах появились продавцы газет и мороженого, с нарочито деловым видом суетились приказчики и мелкие чиновники.

Шубин купил пирог, еще теплый, пахнущий яблоками, и направился к Неве. С одной стороны, стоило наведаться в редакцию газеты, с другой – тело наверняка уже доставили в морг, а с третьей – в животе начинало урчать. Пирог лишь разжег аппетит. Рассудив, что ни мертвая женщина, ни редактор никуда не денутся, репортер выбрал третий вариант, тем более, что до «Бернгарда» (отличная кухня при невысоких ценах!) рукой подать – всего-то дойти до Николаевской набережной и свернуть налево. К тому же, в «Бернгарде» часто столовались служащие аптеки. Может, удастся после завтрака разговорить кого-нибудь из них за партией в бильярд?

Однако надежды на «Бернгард» оправдались лишь наполовину. Позавтракал Шубин неплохо, хотя буженина показалась суховатой, но в бильярд сыграть не получилось – никто из посетителей не выразил желания составить компанию. Соответственно, узнать не удалось ничего. С полчаса Шубин в одиночку нарезал круги вокруг бильярдного стола, время от времени с понтом загоняя шар в лузу и призывно посматривая на столики, но никто так и не пожелал присоединиться.

* * *

Константин Куровский пребывал на седьмом небе: она согласилась!

Это произошло вчера, а сегодня он, поддерживая под локоток Альбину, млел от счастья. Альбина – какое красивое имя и как удивительно подходит к ее белоснежной коже! Вчера он и подумать не смел, чтобы изящная ручка Али – в мыслях он уже называл ее Алей – лежала на его локте, а сейчас тонкие пальчики в кружевной перчатке опирались на его руку. Будущее виделось исключительно в розовых тонах, таких, как цветы, которые продавала девчушка на набережной у Николаевского моста.

Куровский метнулся к девочке, схватил букет, сунул в детскую ладошку деньги – больше чем нужно – и бегом вернулся обратно. Альбина благодарно зарылась лицом в бутоны, затем вновь взяла его под руку.

Она рядом, она с ним! Словно не веря в происходящее, Константин с восхищением взглянул на девушку. Совсем недавно лишь в самых дерзких мечтах он видел себя рядом с ней, не осмеливаясь сделать шаг в реальной жизни. Он фантазировал, какой могла бы стать их встреча, придумывал слова, которые скажет, тысячу раз прокручивал в голове варианты знакомства. Он бы и дальше не отважился подойти к ней, но помог случай – вчерашнее происшествие, которое сначала испугало его, а затем превзошло самые смелые фантазии. В который раз он восхитился смелостью и находчивостью девушки, сделавшей первый шаг.

Ситуация, когда необходимо срочно приготовить препарат – не редкость в аптечном деле. Удивительным оказалось другое: лекарство следовало отнести в кабинет хозяина – Александра Васильевича Пеля. За полгода работы в аптечной лаборатории Куровский успел всего единожды побывать в кабинете Пеля: когда его принимали на должность. Видимо, очень важный клиент, решил он, раз Пель занимается им лично. Да и препарат старший провизор Лишний готовил сам, хотя обычно поручал эту работу подчиненным.

Константин начал снимать фартук с нарукавниками, но Лишний прикрикнул:

– Не время! Неси быстрее.

В руки Константину легла фирменная таблетница, только без этикетки. Забыли наклеить? Но сверлящий взгляд старшего провизора отбил всякую охоту задавать вопросы.

Куровский торопливо пересек двор, поднялся по черной лестнице на второй этаж, застыл на мгновение перед дубовой дверью с табличкой «Пель А.В.», переводя дух, и, наконец, постучал.

К такому сюрпризу со стороны провидения он готов не был. Сначала он увидел самого хозяина кабинета. Александр Васильевич – импозантный, рано полысевший мужчина с пышными усами и аккуратной бородкой – восседал в кресле за массивным письменным столом. Другое кресло, предназначенное для пациента, было пустым, белоснежная простыня на кушетке выглядела непотревоженной, зато в кресле у окна сидела она.

Константин застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от девушки.

– Принесли? Давайте.

Куровский удивленно мигнул – вопрос Пеля застал его врасплох.

– Простите.

Смущенно приблизившись, он положил на край стола таблетницу и почтительно остановился в стороне, не смея взглянуть на девушку. Но если бы кто знал, как ему хотелось этого!

– Можете быть свободны.

Плохо понимая, что он делает, Константин не двинулся с места. Зато посетительница привстала с кресла, но вдруг пошатнулась, прижав тыльную сторону ладони ко лбу.

Пель вскочил, но Куровский оказался быстрее: подхватил девушку за талию, бережно усадил в кресло и застыл истуканом подле нее, готовый в любой момент прийти на помощь. Чем еще он мог быть полезен, он не представлял.

– Альбина, тебе плохо?

Склонившись над племянницей, Пель схватил ее руку, безвольно покоившуюся на коленях, нащупал пульс и полез во внутренний карман за часами. Щелчок часовой крышки в тишине кабинета показался Константину оглушительным. Он моргнул и вдруг сообразил: все это время он не дышал, только пожирал глазами Альбину. Выдохнул лишь после того, как она открыла глаза.

Пель подождал с минуту, наблюдая за секундной стрелкой, и удивленно приподнял брови.

– Голова закружилась. – Вопреки ожиданиям голос Альбины звучал вполне бодро, в нем слышалось даже легкое кокетство. – Лучше я пойду к себе.

Вот тут Константин вышел из ступора.

– Я провожу, – нашелся он.

Он потом удивлялся себе: как только духу хватило.

Альбина оперлась на услужливо подставленную руку юного фармацевта. Они молча покинули кабинет Пеля. Александр Васильевич тоже смолчал, лишь упрятал недовольно поджатые губы под пышными усами. Сложные чувства были написаны на его задумчивом лице.

Едва за молодыми людьми закрылась дверь кабинета, Альбина настолько пришла в себя, что решила подышать свежим воздухом. Конечно, Куровский охотно составил ей компанию.

– Только давайте отойдем за трубу, если дяденька нас увидит, будет недоволен, – попросила она.

«Дяденька» – это Александр Васильевич, догадался Константин.

Широкое основание трубы из красного кирпича надежно укрыло молодых людей. Ни из аптеки, ни из флигеля, где проживала семья Пеля, заметить их было невозможно.

Альбина провела пальчиком по выбоинам в кирпиче и повернулась к Куровскому.

– А вы знаете, что ночью вокруг трубы летают грифоны? Нет? Впрочем, грифоны умные и скрытные, они не каждому готовы показаться.

Константин хотел сказать, что никаких грифонов не существует, это выдумки соседей, которых настолько раздражал дым от котельной, что они придумали каких-то мифических существ. Домовая котельная – редкость и роскошь, предмет зависти окружающих. Мало кто мог похвастаться горячей водой в доме – в столице по-прежнему топили дровами. Но злопыхательство и зависть все равно удручали. Сначала соседи жаловались на дым, затем на грифонов, которых, по их словам, разводил старик Вильгельм или иначе Василий Васильевич – отец Александра Васильевича. Дым от трубы действительно шел, это правда, но что касалось грифонов, то в них Константин не верил, считая глупыми небылицами. На какую только подлость не идут люди, чтобы добиться своего! Хотя, кто знает: может, они и правда верили в этих фантастических созданий – дремучее сознание петербуржцев, с которым время от времени приходилось сталкиваться Константину по аптечным делам, поражало. Это же надо принять дым от трубы за мифических птицельвов? В другой раз он непременно бы прошелся по глупости и необразованности горожан, но сейчас предусмотрительно промолчал. Из уст Альбины рассказ о грифонах звучал крайне мило. Он даже не понял, говорила она всерьез или шутила.

Постепенно Константин поборол робость, и молодые люди разговорились. Как он и предполагал, Альбина оказалась дальней родственницей Аделаиды Львовны, жены Александра Васильевича, хотя ничего немецкого в девушке не усматривалось. Немецкие женщины тяжеловесны и флегматичны, а глядя на тоненькую, изящную фигурку Альбины, можно было предположить, что предки девушки относятся к польской или французской аристократии.

Хорошо, что все разрешилось, облегченно выдохнул Константин, а то какие только версии не ходили среди служащих. И что юная Альбина – незаконнорожденная дочь Александра Васильевича, а то и самого Вильгельма. И что она – ребенок, прижитый на стороне профессором Дмитрием Ивановичем, старинным другом Вильгельма. Судачили, будто Альбину ребенком привезли из самой Германии, будто старик Пель купил ее у бедняков для алхимических опытов, а то и сама она есть результат одного из таких опытов – загадочный гомункулус, вылезший из реторты. Шутили даже, будто ее принесли те самые грифоны из другого мира. Впрочем, в последнюю версию Константин почти поверил – девушка казалась слишком прекрасной для того, чтобы оказаться земным существом.

Альбина охотно рассказывала о себе. Обладая от природы живым характером, она нуждалась в друге, которого у нее не было.

Своих родителей Альбина не помнила, ей сказали, что они умерли, когда она была совсем крохой. Воспоминания сохранили лишь деревянный домик с резными ставнями, большого рыжего кота, гусей и кусты малины, которая казалась ей удивительно вкусной. Потом был приют. Серое суконное платье, огромное не по размеру, белый фартук, строгие порядки, хождение парами. В приюте она пробыла два года, которые закончились тяжелой болезнью. Странно, что воспоминаний о том периоде почти не осталось. Очнулась она уже в доме Александра Васильевича, а Аделаида Львовна поила ее, лежащую на подушках, травяным отваром. С тех пор она живет в семье Пеля, где все ей благоволят, хотя порой она чувствует себя одиноко. Домашние всегда заняты: дяденька – работой, тетенька – хозяйством, их сыновья – учебой и своими друзьями. Близкие отношения у нее сложились лишь с гросфатером – так она называла старика Вильгельма. Когда она была маленькой Вильгельм рассказывал ей сказки про гномов и эльфов, старинные легенды про красавиц-принцесс и благородных рыцарей, но в последнее время гросфатер почти все время проводит в алхимической лаборатории вместе с Дмитрием Ивановичем.

Надо же, Вильгельм-то, оказывается, каков, сказки рассказывал, удивился Куровский. Старшего Пеля он считал угрюмым и неразговорчивым стариком, хотя видел его лишь издали, когда тот, тяжело опираясь на массивную трость, брел через двор. От дел Вильгельм полностью отстранился, перепоручив аптеку сыну, и целыми днями не показывался из своей алхимической лаборатории в подвале.

– Когда я была маленькой, я считала Василия Васильевича волшебником, – продолжала рассказывать Альбина. – Он был моим единственным другом в юности. Я так и не завела подруг, да и сейчас в основном провожу время одна. – Она погрустнела. – Порой мне очень одиноко.

Константину хотелось рухнуть на колени и припасть к ее руке, он с трудом сдерживался – в груди клокотал Везувий.

– Дражайшая Альбина Альфредовна, – срывающимся голосом выпалил Куровский, – если только вы позволите, я стану вашим другом, верным и преданным.

– Отчего же не позволю. С большой охотой.

– Благодарю вас! Вся моя жизнь теперь принадлежит вам, располагайте мной по своему усмотрению. – Константин отвесил шутливой поклон, но говорил он серьезно.

– Скажете тоже. У вас ведь наверняка много друзей.

– Увы. Я непросто схожусь с людьми, и никогда не мог похвастаться большим окружением, даже когда учился в университете. Я тоже одинок, родители мои умерли. Все свое время я провожу здесь, в лаборатории, дома бываю редко – он слишком далеко от аптеки и там слишком одиноко…

Набравшись смелости, Константин пригласил Альбину на прогулку:

– Можем поехать на острова… Или куда хотите…

– Давайте просто погуляем по набережной.

Следующим вечером он надел свой лучший костюм, изрядно промучился, завязывая галстук, и даже прикрепил к лацкану пиджака бутоньерку. Для этого ему пришлось незаметно срезать с букета на аптечном прилавке бутон белой гвоздики. Довершали наряд начищенные штиблеты и отцовский «брегет», которым он намеревался щегольнуть при первой возможности.

Константин поджидал Альбину на углу Большого и Седьмой линии и волновался, словно гимназист на первом свидании. Вышла, наконец. Выглядела она обворожительно. Кружевное белое платье очень шло ей. На щеках играл легкий румянец, и девушка даже не казалась излишне бледной.

Для прогулки Альбина выбрала Николаевскую набережную. Для нее все представляло интерес, видимо, нечасто приходилось покидать дом. Константина удивляла и умиляла ее способность во всем находить хорошее. Казалось, что необычного в пароходах и мелких суденышках, снующих по Неве? Чем могла привлечь ржавая посудина купца Шитова с нещадно коптящей трубой? Но Альбина смотрела на пароход с восторгом. Старую клячу, запряженную в телегу, она назвала «милой лошадкой». Навязчивых и крикливых торговцев – «приятными людьми». Аляповатые и безвкусные вывески ее смешили. Она сама милая, поэтому везде видит только хорошее, объяснял себе Куровский.

Они подошли к пристани, украшенной египетскими сфинксами. Здесь было гораздо тише и спокойнее, чем у Николаевского моста, рядом с которым останавливались суда. Константину никогда не нравились надменные египетские истуканы, веяло от них чем-то недобрым, они будто насмехались над родом человеческим, но Альбина смотрела на древние изваяния с восторгом.

– Какие милые, – нежно ворковала она, прохаживаясь рядом с гранитным постаментом. – Мудрые, славные, им ведомы все тайны мира, им подвластна вечность. А вот этот мне улыбнулся, – добавила она, показывая на левую статую.

Ничего милого Константин в сфинксах не находил. Может, они и посвящены во все тайны мира, может, они и бессмертны, но по его твердому убеждению этим тварям совсем не место в Петербурге. Лучше бы их отправили обратно в Египет. Или в Париж, как предполагалось вначале. Пусть бы мутили воды Сены и интриговали на французской земле – почему-то Константин был уверен, что эти твари затевают недоброе. И не улыбаются они вовсе, а ехидничают. Смотрят на петербуржцев как солдат на вошь.

– Они охраняли покой фараона Аменхотепа, чтобы никто не мог его потревожить, – рассказывала Альбина. – Но не гробницу и не сокровища, как считают ученые, а душевный покой и тайны, которые фараон унес с собой в вечность, став ее владыкой.

Хотелось спросить, откуда ей все это известно, но Куровский стеснялся. Впрочем, Альбина сама объяснила: Александр Васильевич был дружен со знаменитым египтологом профессором Тураевым, последний часто бывал у них в доме.

Прохожих на набережной прибавилось, среди них Куровский выделил египтянина неопределенного возраста, который с интересом прислушивался к их разговору. Спроси Константина, почему он решил, что смуглый, гладковыбритый человек в черном котелке и светлом костюме является египтянином, а не, к примеру, итальянцем, ответить он бы не смог. Наверное, египетские сфинксы тому виной – очень уж напоминал незнакомец лицом фараона Аменхотепа III, голова которого красовалось на львином теле изваяния. Только с чего вдруг «египтянин» уставился на Альбину? Разве позволительно пожирать глазами девушек? Или там, откуда он прибыл, незнакомы с правилами приличия?

Куровский уже собирался объясниться с незнакомцем, но Альбина спустилась к Неве. «Египтянин» же быстро подошел к Константину.

– У вас мало времени, – прозвучало по-французски. – Поспешите.

О чем это он?

Но выяснить не удалось, «египтянин», опираясь на трость с массивным набалдашником, уже шагал по набережной в сторону Стрелки Васильевского острова.

– Наверное, нам пора. Дяденька беспокоится, когда я ухожу надолго. – Незаметно подошедшая Альбина подхватила Куровского под руку.

Возвращаться не хотелось, но пришлось.

Вечером Константин хотел проведать Альбину, но горничная Глашка не пустила его: Александр Васильевич велел никого к барышне не пускать. Вот и весь сказ.

* * *

Второй труп обнаружился спустя два дня. Шубин о нем узнал случайно, из разговора скучающих полицейских – обыск в квартире закончился, но никто не расходился, все ждали приезда полицмейстера.

Хоть репортер и считал позавчерашнее происшествие перспективной основой для газетной статьи, даже название придумал: «Смерть с аптечной склянкой в кармане», но последние два дня пришлось посвятить исключительно «нехорошей» квартире, которая находилась на втором этаже прямиком над трактиром. Подняться в нее можно было по черной лестнице, не выходя на улицу.

Полиция давно пыталась выйти на карточных шулеров и хипесниц – проституток, обкрадывающих игроков, но прижать мошенников не получалось. Проигравшиеся и обманутые предпочитали молчать – боялись обнародования своих пагубных пристрастий.

Хипесники работали в паре: «кошка»-хипесница охмуряла клиента, ублажая в постели, а ее партнер-«кот» в это время шарил в карманах снятой одежды. Так что если карманы игрока не удавалось обчистить за карточным столом, их опустошали хипесники, когда он валялся в бесчувственном состоянии в кровати – редкая хипесница обходилась без сонного средства. Однако прижучить шайку не удавалось, потерпевшие не спешили жаловаться в полицию. Единственная возможность накрыть преступников – взять на живца. И таким живцом добровольно стал репортер криминальной хроники Лев Шубин.

Этой ночью в трактире шла большая карточная игра, но уйти с выигрышем счастливчику не удалось – местная хипесница раскрутила его на коньяк (на удачу!), который в буквальном смысле сшиб везунчика с ног. Шубин тоже попытал счастья за карточным столом, но действовал он осторожно. В первую ночь он лишь присматривался к игре, всем видом демонстрируя новичка, за карточный стол сел лишь под утро, и то лишь затем, чтобы не вызвать подозрение. У него отлично получалось изображать недалекого провинциала, только что вкусившего столичной жизни. Почуяв в нем перспективную добычу, ему позволили немного выиграть, дабы проснулся азарт. Позволили уйти с выигрышем и на вторую ночь. Значит, обчистят завтра, решил он. К этому времени он достаточно разобрался в местной «кухне».

Брать шайку решили под утро. После условленного знака Шубина в квартиру ворвался пристав с нижними чинами и пара агентов сыскной полиции. Обыск дал отличный улов: нашлись и украденные хипесниками ценности, и отравленный коньяк.

Под утро посетителей трактира вместе с обитателями квартиры собрали в большой и довольно грязной комнате. Туда же пригнали полураздетую хипесницу. Оставили в кровати лишь ее клиента по причине полного бессознательного состояния. Одни из задержанных жались к стене, другие, наоборот, вели себя дерзко, напоказ, но палку не перегибали – получить зуботычину от приставленного к ним урядника никому не хотелось. Время от времени людей выводили проблеваться – пойло, которое подавали в трактире, оказалось той еще отравой.

Тяжелый, смрадный дух комнаты смешивался с алкогольными парами, выдыхаемыми задержанными, и резким запахом гуталина от сапог пристава. Почувствовав тошноту – все-таки пришлось пригубить мерзкое зелье – Шубин вышел на воздух. Тут он и услышал разговор городового с околоточным надзирателем.