Улица Сумасшедшего Аптекаря

Оказалось, инспектор давно на пенсии, живет в пансионате для пожилых людей.

– Поехали! – Валери решительно поднялась.

– Куда?

– В больницу и пансионат.

– Во второй половине дня у меня экскурсия на Васильевском острове, так что можем успеть только в одно место. Выбирай.

Ответом ему стали задумчивый взгляд и закушенная губа. Порывшись в карманах, Валери достала монетку.

– Аверс – в больницу, реверс – в пансионат.

Монета подлетела вверх, закрутилась на столе и легла, выставив на обозрение извивающегося дракона с раскрытой пастью – будто бы в год дракона могло выпасть что-то другое.

– Значит, больница, – подытожила Валери.

* * *

Когда видишь старое здание, ожидаешь, что и внутри оно будет выглядеть соответствующе. Детская больница разменяла третье столетие, однако за старинным фасадом скрывался вполне современный интерьер. Вестибюль выглядел на редкость стильно и даже ярко – все-таки для детей делали. Около стойки регистратуры, как водится, толпились перенервничавшие родители. Пришлось пристроиться в хвост и ждать. Зато появилось время, чтобы сформулировать вопрос.

Подошла очередь, и Артем доверительно нагнулся к администратору в белом медицинском костюмчике.

– Как можно получить историю болезни человека, который лежал здесь двадцать лет назад?

– Свидетельство о рождении, – донеслось из-за стойки.

Валери нашла в папке копию.

– По копиям информацию не выдаем.

Артем наклонился еще ниже.

– Мадемуазель может показать вам оригинал, только это свидетельство будет на французском и фамилия там стоит другая. Мадемуазель удочерили граждане Франции, когда ей было два года. Копия – все, что ей выдали органы опеки.

Администратор впервые оторвала взгляд от монитора и с любопытством уставилась на Валери.

– А зачем ей наша медкарта? – В голосе женщины слышалось неприкрытое любопытство.

– Скажи, готовлюсь поступать в отряд космонавтов, а для этого необходима полная информация о здоровье, начиная с рождения, – с самым серьезным видом произнесла француженка после того, как Артем перевел вопрос. – Да-да, прямо так и скажи. Чем бредовее объяснение, тем меньше потом вопросов.

Версия с космонавтом тут же была переведена на русский.

Администратор с уважением взглянула на Валери и защелкала мышкой.

– Не оцифровано. – Сейчас в ее голосе слышалось сожаление. – Вам в архив нужно.

– Где это?

– Рядом с отделением патанатомии. Выйдете из корпуса, обойдете его справа, потом еще раз направо, увидите небольшое двухэтажное желтое здание. Я сейчас позвоню, скажу, чтобы вас ждали.

– Спасибо, надеюсь, не заблудимся.

Они не заблудились, но ни само здание, ни щербатые ступеньки, ведущие вниз к обшарпанной железной двери, не внушали оптимизма. Окна первого этажа выглядели вполовину меньше второго и словно ушли под землю, придавленные двумя столетиями. Казалось, дом намертво врос в болотистую невскую почву.

Артем потянул за дверную ручку. Смрадный коктейль из запахов разложения, формалина и химикатов ударил в нос, словно предупреждая: рядом морг.

– Подожди меня здесь.

Но Валери, дернув плечом, решительно шагнула вперед. И тут же остановилась, ожидая, когда глаза привыкнут к сумраку – фонарь над дверью освещал лишь небольшую часть коридора. Едва заметно проступали силуэты обмотанных теплоизоляцией труб, под ногами до самой двери в торце коридора бугрился старый линолеум. К табличке с надписью «Архив» была прикноплена записка: «Стучите. Если не открываю, меня нет».

На стук никто не вышел, но оказалось незаперто.

Из-за высоких, плотно забитых бумагами стеллажей помещение казалось тесным и мрачным. Большинство медицинских карт лежали в картонных коробках с надписанным от руки годом, другие были собраны в перевязанные бечевкой неряшливые стопки. Пахло пылью и старой бумагой, однако легкий запах тлена проник и сюда, отчего в голову закрадывалась мысль, что архив – это тот же морг, только для документов.

– Эй, есть кто-нибудь?

– Сейчас будет, – донеслось из-за стеллажей.

Затем показался и сам хозяин архива – худющее прыщавое существо, признающее только один цвет – черный. Густо подведенные черным глаза, черная помада на губах, гребень из черных волос на макушке и, конечно же, черная одежда. Возраст существа, как и пол, угадывались с трудом – может, пятнадцать лет, а может, и все тридцать.

– Чего надо? – басом осведомилось существо.

Артем начал объяснять, но человек в черном его перебил:

– Карта нужна? Так бы сразу и сказал. За какой год?

– Двухтысячный. Сентябрь.

Если верить документам, удочерение Валери произошло в сентябре.

– Угу.

Найти что-либо в забитом стеллажами помещении казалось совершенно безнадежным делом, но хозяин архива уверенно приставил к одному из стеллажей стремянку и стянул с верхней полки вместе с клубами пыли коробку, на которой от руки было написано: «2000, IX».

– Вот. – Коробка с грохотом опустилась на стол. – Сами ищите, что нужно.

Карта Светланы нашлась быстро, но содержимое оставляло желать лучшего. Почерк врача читался с трудом, мешали разнокалиберные листки анализов и вклеенная гармошка ленты кардиомониторинга. Валери тоже склонилась над бумагами, но пользы от нее без знания русского было чуть.

«Состояние ребенка при поступлении в стационар тяжелое, жалобы на сильные боли разлитого характера в эпигастрии, которые позже сместились в правую подвздошную область… Перистальтика выслушивается… Состояние кожных покровов… Температура…» – Артем едва понимал, что только что прочитал. Он нашел последнюю заполненную страницу – наконец-то диагноз. Оказывается, девочке сделали полостную операцию на кишечнике.

– Эй, – Артем повернулся к француженке, – у тебя шов после операции на животе есть?

– М-м…

Глаза Валери широко распахнулись, словно она удивилась вопросу, потом взгляд заметался и устремился вверх, как бывает при припоминании.

– Нет, шва нет, – ответила она после заминки.

Артем не заметил паузу. Возможно, произошла путаница при оформлении документов, размышлял он, нужно просто искать карту девочки двух лет, которую выписали в начале осени.

Они проверили все карты в коробке, но другая двухлетняя девочка в больнице ни в сентябре, ни в августе не лежала.

– Нужно искать дальше, смотреть в соседних коробках, на полках. В таком бедламе все угодно может потеряться, – ворчала Валери.

Это правда. В архиве царил полный бардак, карты вываливались из расклеившихся коробок, часть документов, сложенных пополам, просто засунули в первое попавшееся свободное пространство. Одна карта вообще нашлась на полу – ее краешек едва заметно выглядывал из-под стеллажа.

Однако, тщательные поиски ничего не дали. Кроме двух двухлетних мальчиков и годовалой девочки других более-менее подходящих по возрасту детей в сентябре из больницы не выписали. Артем протянул Валери карты детей, но она посмотрела на него как на идиота:

– Если ты не способен отличить девочку от мальчика и годоваса от двухлетки – это твои проблемы. Мои приемные родители не похожи на слабоумных.

– Тогда я пас.

Артем уселся на угол стола – единственный стул был занят служащим архива – показывая, что сдается. Но Валери не собиралась уходить ни с чем. Уперев кулаки в бока, она решительно уставилась на полки – полководец перед генеральным сражением, не меньше. Ее взгляд, блуждающий по стеллажам, вдруг замер, глаза удивленно расширились.

– Там что? – Она показала на тщательно заклеенный большой пакет, лежащий на самом верху, над коробками двухтысячного года.

– А леший его знает! – Служащий лениво повернул голову. – Какие-то бумаги, но не больничные. Они тут больше двадцати лет лежат. Вроде бы что-то коммерческое с западной фармой.

– Посмотрим?

– Ну уж нет! Мой рабочий день закончился. Я уже десять минут назад должен был уйти.

Валери вдруг присела на низкий подоконник.

– Тебе плохо?

– Пылью надышалась. Сейчас пройдет.

Через минуту она поднялась.

– Пойдем.

* * *

Артем собирался посадить Валери в такси, но та решила прогуляться. Провожать француженку не входило в его планы, но и оставить девушку показалось неудобным.

Васильевский остров в конце зимы вряд ли бы сумел показать себя с лучшей стороны. Первое, что приходило на ум: пятьдесят оттенков серого. Серый мышиный асфальт, мрачноватые серые фасады, серый оцинкованный профиль на крышах, даже проезжавшие мимо машины в большинстве своем были серыми – от «светло-серебристого» до «мокрого асфальта». Погода тоже испортилась: серое небо над головой угрожало прорваться мокрым снегом. Но желание клиента – закон.

Они неспешно брели в сторону Среднего проспекта.

– Почему ты работаешь гидом? Или я вмешиваюсь не в свое дело?

– Ну почему же не свое… – растерянно усмехнулся Артем. Петербургская деликатность наткнулась на европейскую прямолинейность и спасовала. – По городу люблю гулять, – наконец нашелся он.

Сколько раз ему приходилось отвечать на подобные вопросы. Почему, закончив исторический факультет Университета, он водит туристов по городу? Почему не занимается наукой? Хотя, что можно ожидать от человека, который отказался от стажировки в Сорбонне из-за болезни бабушки. Порой он и сам спрашивал себя: не пора ли заняться чем-то более серьезным? И всегда отвечал на него одинаково: не сейчас. Пока его все устраивало, и прежде всего то, что сейчас он был сам себе хозяин.

– Почему в этой части города улицы просто пронумерованы?

Пришлось рассказать расхожую байку о том, как Петр Первый задумал на Васильевском острове вместо городских улиц проложить каналы – очень уж царю нравились Амстердам и Венеция. Однако реализовать проект не удалось, начавшееся рытье каналов остановило наводнение – при западном ветре Нева разлилась так, что затопила почти весь остров. Набережные несостоявшихся каналов превратились в улицы, но сохранили нумерацию вместо названий. Но кое о чем Артем умолчал: Васильевский остров стал для него особым местом. Не только потому, что за пять лет учебы в Университете «Васька» была исхожена вдоль и поперек. Здесь находились его любимые места, например, кафешка в самом начале Среднего проспекта – дешевая, с колченогими столиками, но зато с отличным кофе. Хотя кофе – дело десятое, главное – люди, которые там собирались. Там было весело, интересно, познавательно. Совсем другие, тяжелые воспоминания связывали его с Университетской набережной, где он был ранен.

Среди улиц Васильевского острова были любимые и те, которые Артем старался обходить стороной. В юности он даже давал им названия. Вторую линию он назвал улицей Первого Поцелуя. После того, как на первом курсе его забрали в отделение полиции за выпитую бутылку пива во дворике на скамейке, Пятая линия стала улицей Первого Привода. Седьмую линию он назвал улицей Сумасшедшего Аптекаря, потому что там находилась аптека доктора Пеля – врача и ученого, ему приписывали занятия алхимией и прочие странности. Во дворе аптеки до сих пор стоит старая кирпичная труба с цифрами. Некоторые старожилы Васильевского острова до сих пор верят, что на этой трубе записан Код Вселенной, расшифровав который можно путешествовать во времени. Чушь конечно, но городской фольклор всегда хорошо заходил туристам.

Валери выслушала историю о каналах с вежливой улыбкой и кивнула на показавшийся впереди остроконечный купол Михайловского собора:

– Не думала, что в России можно встретить готику.

– Собор лютеранский, – пояснил Артем. – До революции этот район считался немецким, соответственно и церковь лютеранская.

Болтая о пустяках, они пересекли Большой проспект.

– Вот в том доме, – Артем показал на шестиэтажное здание с двумя эркерами на Седьмой линии, – раньше находилась знаменитая аптека доктора Пеля. Владелец аптеки Александр Васильевичи Пель был выдающимся человеком.

– Простой аптекарь – и выдающийся? Он изобрел панацею от всех болезней?

– Почти. Пель закончил Императорскую медико-хирургическую академию, был талантливым ученым – магистром фармакологии, химии и философии. Его научные труды были посвящены медицине, аналитической химии, бактериологии, судебной медицине. Он занимался теорией иммунитета, предложил новые методы асептики и антисептики при приготовлении фармацевтических препаратов. Еще он был удачливым предпринимателем. Аптека его процветала, Пель даже стал поставщиком Императорского двора. Помимо аптеки он открыл фармацевтическую фабрику и научную лабораторию, он даже упаковку и стеклянную тару для лекарств сам выпускал. Представляешь, он первым изготовил запаянную стеклянную ампулу! Ты не поверишь, но Россия во времена Александра Третьего и Николая Второго считалась флагманом фармацевтики. Кстати, во дворе этого дома находится та самая труба, на которой записан Код Вселенной. Кто и когда впервые написал эти цифры – по одной на каждом кирпиче – неизвестно, но, говорят, что сколько бы раз их ни стирали, они появляются вновь.

– Забавно.

Однако тон, каким было сказано это «забавно», говорил об обратном. Похоже, история аптеки не сильно заинтересовала Валери, но Артем уже не мог остановиться и зачастил:

– Отец Александра Васильевича, Вильгельм Пель, тоже был аптекарем, он увлекался алхимией, еще про него рассказывали, будто он разводил грифонов… Да-да, ходили такие слухи. Еще он был дружен с самим Менделеевым. Неужели не помнишь, кто это?.. Химик известный, наверняка же таблицу Менделеева в школе проходила. Сейчас в аптеке музей. Экскурсоводы у них свои, а меня приглашают в качестве переводчика. Сейчас как раз должны подъехать французские туристы. Хочешь послушать? Будет интересно.

– Даже не знаю.

– Правда, экскурсия заказана как индивидуальная, но я думаю, клиенты не будут против. Это, наверное, они…

Возле здания аптеки притормозил «бентли». Водитель в строгом сером костюме предупредительно открыл заднюю дверь. Первым на тротуар шагнул темноволосый молодой человек с резкими чертами лица. Водитель нагнулся, подавая руку следующему пассажиру, и из машины появилась старуха, неуловимо похожая на покойную английскую королеву. Цепляясь за локоть водителя «королева» засеменила ко входу в аптеку. Брюнет держался позади.

– Идем? – Артем повернулся к Валери, однако слева от него, где только что стояла француженка, никого не было.

Санкт-Петербург, 1900 год

Труп нашел дворник Анисим – он едва не споткнулся о тело – в самое поганое время перед рассветом, когда на пустых улицах города появлялась всякая нечисть – привидения или революционеры. С привидениями Анисиму встречаться не доводилось, он слышал лишь россказни стариков о первых строителях города – о том, что не лежится в болотистой невской земле погибшим за царскую мечту. Но если мертвяки могли лишь напугать, навести морок, то от карбонариев вред получался вполне ощутимый – наклеенная на стене дома листовка грозила обернуться большими неприятностями. Отыщет такую листовку городовой – не миновать штрафа. Поэтому как бы ни хотел Анисим остаться в это смурное время в дворницкой, поближе к самовару и оттоманке, пришлось выбираться в темноту.

День еще хранил летнее тепло, но ночами заметно холодало. Зябко передернув плечами, Анисим подтянул фартук и оглядел вверенную его заботам часть проспекта. Газовый фонарь лишь слегка разгонял ночную мглу, дома тонули в зыбком предутреннем тумане. Вдалеке слышались сонные взбрехи дворняг, да визгливые кошачьи вопли, изредка нарушавшие беспросыпную тишь.

Тело лежало на мостовой у самой стены. Скрюченные руки вцепились в воротник темной кофты, платок сбился, открыв заплетенные в толстую косу волосы, из-под клетчатой юбки торчали разношенные прюнелевые ботинки. Так и виделась картина, как бедняжка, скорчившись, доковыляла до стены, согнулась, ухватившись рукой за выступ, пережидая спазм, а потом болевой шок так сильно скрутил нутро, что она рухнула на булыжную мостовую, где и осталась лежать.

Анисим наклонился над покойницей, силясь разглядеть лицо. Выдохнул облегченно: не местная. А жаль-то как – молодая совсем. И лежит давно, аж затвердела вся. Кликнуть городового? Так тот сразу спросит, чего тянул, чего сразу не позвал, дрых, небось. Ну да, сморило. А кого бы не сморило? Напарника-то нет, в запое второй день, мерзавец…

Дворник еще раз взглянул на труп. Крякнул с досадой. И ведь померла-то как неудачно: что ей стоило пройти чуток, да завернуть за угол. А что если?..

Воровато оглянувшись – туман укрывал и прятал – он прислонил метлу к стене, наскоро перекрестился и, подхватив покойницу под мышки, поволок к перекрестку. Еще немного, и тело уже лежало не на мостовой Среднего проспекта, а на пересекающей его 18-й линии. «Ты, барышня, прости меня, но пусть тебя найдут в другом месте», – мысленно извинился Анисим перед мертвой. Он еще раз огляделся и, не заметив ничего подозрительного, заторопился в дворницкую.

Свисток городового разрезал тишину петербургского утра лишь спустя пару часов, когда совсем рассвело. Нашли, догадался Анисим. Стоило пойти посмотреть, хотя идти совсем не хотелось.

Протерев рукавом бляху на груди, Анисим нацепил на лицо озабоченный вид и поспешил за угол, где уже собралась целая делегация: заспанный Егорка – дворник с 18-ой, встревоженный городовой и незнакомый молодой человек в чесучовом костюме и модных штиблетах. Темно-русые вьющиеся волосы, уложенные на косой пробор, да аккуратно завитые усики придавали незнакомцу щегольской вид. «Ты еще кто таков? Откуда взялся? – гадал Анисим. – На случайного прохожего не похож, да и рано еще для прохожих, на сыскаря тоже, и городовой его почему-то не гонит. Может, чин какой из городской управы или газетчик? Но как он тут оказался так рано и что делал на окраине Васильевского острова? Наверное, всю ночь в трактире гулеванил, да в карты играл, хотя на пьяного не похож».

Сейчас Анисим мог рассмотреть покойницу. Одета чисто, но бедно. Юбчонка с заплатой и платок стираный-перестираный. Из бывших крестьян, наверное, из тех, что на заработки в город подались. Руки грубые, покрасневшие, со вздувшимися суставами —прачка или посудомойка. Глаза выпучены, будто погибель свою страшную воочию узрела, вокруг губ кровь запеклась – явно мучилась перед тем, как богу душу отдать, нелегкую смерть приняла.

– Видел чего ночью?

Заглядевшись на тело, Анисим не сразу понял, что вопрос адресован ему.

– Никак нет!

– Дрых, собака? – Здоровенная лапища городового жестко ухватила дворника за плечо.

– Глаз не сомкнул!

– Знаешь ее? – Кивок в сторону тела.

– Никак нет. В моем доме такая не проживает-с.

Городовой крякнул в сердцах и разочарованно отвернулся, а незнакомец в чесучовом костюме склонился над трупом. Его руки ловко откинули платок, осматривая шею, чуть приподняли голову.

– А ведь тело двигали, не здесь она умерла, – пробормотал он, распрямляясь. Махнул рукой, подозвав городового. – Посмотри: у губ запеклась кровь, а на мостовой никак следов. И дождя ночью не было. Надобно окрестности оглядеть.

Внимательные серые глаза молодого человека испытующе поглядывали на дворников. Анисим усмехнулся в усы: там, где было, нет уж ничего. Не зря, значит, он улицу водой окатил.

– Точно ничего не видели?

И городовой тут как тут:

– Отвечай, сучий потрох!

Анисим хоть и сам был немалого роста, но когда на него надвинулся верзила почти в три аршина, забоялся.

– Ничего-с, не видел-с, – залепетал он, старательно тараща на полицейского деланно честные глаза.

Городового обмануть удалось, но незнакомец в костюме ухмыльнулся как-то особенно мерзко. Раскусил, что ли, собака?

Оставив дворников в покое, городовой уставился на труп.

– Надобно обыскать, – пробормотал он, потянувшись лапищей к покойнице.

– А если она заразная?

Рука поспешно отдернулась.

– Мы же не знаем, от чего она умерла, может, холера какая или чума, – объяснил молодой человек. – Ты вот что, беги быстрее за приставом, люди скоро на работу пойдут, нечего им на труп глазеть. И скажи, чтобы доктор непременно вскрытие сделал, а не как обычно.

Городовой, перекрестившись, попятился. Словно размышляя, правильно ли поступает, он сделал шаг назад, затем второй, а потом, решившись, резко развернулся и бросился бежать, гремя шашкой и загребая сапожищами по мостовой.

Пока Анисим глядел ему в след, молодой человек успел пройтись по карманам умершей. А ведь говорил, что заразная…

Медяки, завязанные в тряпицу, он вернул обратно, но с маленьким пузырьком – в таких склянках аптекари отпускают лекарства – расставаться не собирался. Не в силах сдержать любопытство Анисим подошел ближе, на дне флакона еще плескалась темная жидкость. Молодой человек повертел в руках пузырек, прочитал этикетку, вынул пробку и понюхал содержимое. Сморщился и протянул склянку Егорке:

– Что скажешь?

Тот нюхнул, сплюнул и пожал плечами. Анисим тоже решил поучаствовать в дегустации и потянулся к бутыльку. Резкий, терпкий запах, приправленный чем-то химическим, ударил в нос. Он аж крякнул:

– Фу! Что за погань такая?

– Вот и мне хотелось бы знать, что это такое, – едва слышно пробормотал молодой человек.

Он задумчиво вертел склянку в руках. Пузырек-то непростой, фирменный, из аптеки Пеля, которая явно не по карману покойнице. Наконец, решившись, завернул ее в чистый носовой платок и убрал в карман.

– Прогуляюсь-ка я до Седьмой линии, – заявил он дворникам, – а вы охраняйте тело до прихода пристава.

Молодого человека звали Лев Аристархович Шубин. Анисим не промахнулся, когда решил, что Шубин провел ночь за карточным столом, только игроком тот не был, он выслеживал шайку мошенников, уже несколько месяцев орудующих в столице. Не ошибся дворник и когда заподозрил в нем репортера – Шубин действительно вел раздел криминальной хроники в «Петербургской газете». Человек-сенсация – так его прозвали коллеги. Удивительное умение оказываться в нужное время в нужном месте, находчивость, отвага на грани с дерзостью сделали ему имя. Впрочем, в полиции Шубина жаловали не сильно – побаивались его бойкого пера, пронырливого носа и удивительной удачливости. Однако прошло то время, когда приставы покрикивали на газетчика, прогоняя с мест преступлений. Сохранять с репортером взаимовыгодные отношения оказалось куда полезнее вражды: ушлому писаке зачастую удавалось на шаг опередить органы правопорядка, а то и сгладить их промахи. При этом он никогда не приписывал все лавры себе, скорее наоборот – старался преуменьшить свою роль.

Сегодняшнее происшествие не выходило у репортера из головы. Спроси сейчас, почему его заинтересовала покойница, Шубин бы не ответил, хотя и был уверен, что ниточки, потянувшиеся от этого трупа, приведут его к чему-то важному. Может даже к сенсации. И самая первая ниточка шла к аптеке доктора Пеля.

Не спеша, репортер дошел до Большого проспекта и свернул к центру. Здания становились богаче, мостовые чище, коты толще, дворники надменнее. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву деревьев, на улицах появились первые, пока еще редкие прохожие – работные люди. Вскоре следом за ними покинут дома чиновники, еще позже на улицах покажется праздная публика, но пока Большой проспект радовал тишиной и простором.

Что б тебя!..

Навстречу ковыляла скособоченная вихляющая фигура – марионетка, а не человек – Мишка-юродивый, местный кликуша. Котомка за спиной, икона на груди. Сальные, давно нечесаные пряди свисали на лицо, грязные голые ноги неуклюже семенили по мостовой. Сейчас привяжется.

И точно.

– Денежку, дай денежку.

Монета, протянутая Шубиным, исчезла в заскорузлой ладошке.

– Пойдешь туда, семнадцать лет жалеть будешь.

– Куда туда?

– Сам знаешь куда, – хитро склонив голову на бок, проблеял Мишка.

Грязный крючок пальца вдруг оказался перед самым носом репортера.

– Семна-а-адцать лет!

Тьфу!

Ругнувшись, Шубин оставил юродивого позади.

Прогрохотала, обгоняя, пролетка. Поравнявшись, извозчик притормозил, но репортер отмахнулся от предложения подвезти: когда еще представится случай насладиться прогулкой по утреннему Петербургу. Тем более, что цель уже видна: над крышами зданий показалась труба аптечной котельной.

Аптека доктора Пеля оказалась закрытой, и Шубин решил попытать счастье со двора. Обойдя здание, он оказался в узком грязноватом переулке. Судя по следам на мостовой, совсем недавно здесь разгружали уголь. Ворота, ведущие во двор аптекарского хозяйства, по счастливой случайности были открыты. Дворник смерил газетчика подозрительным взглядом, но ничего не сказал. Даже посторонился, пропуская.

На секунду задумавшись, Шубин взглянул на флигель, где жила семья аптекаря, но затем свернул к зданию фармацевтической фабрики.

Цех с таблетирующими машинами, измельчителями и вакуумными аппаратами репортера не заинтересовал – расспросить служащих в таком грохоте не удастся, другое дело – лаборатория.