Коза на передержке

Я решила проверить все возможные места, где могла спрятаться коза. Заглянула в сарай, под кусты, даже в соседский огород. Но её нигде не было.

— Люся, Люся, кис-кис-кис! Ну куда же ты делась? — продолжала звать козу, оглядываясь по сторонам. — Может, она решила устроить себе отпуск и сбежала на юг? Хотя нет, вряд ли. Дед меня точно убьёт, если узнает, что я потеряла его козу.

В отчаянии я остановилась под берёзкой и тихо завыла, как потерянный щенок.

И тут — бац! — слышу звук шин за поворотом на всю улицу. У меня тут же включился режим «детектив», и я, как угорелая, помчалась на звук.

Оказавшись на месте вижу, на дороге Люся стоит, как памятник спокойствию, жуёт травку, как ни в чём не бывало. А рядом, как в кино, припарковалась чья-то машина.

— Люсенька, козюленька, моя ненаглядная! — кричу я от радости и несу какой-то бред, подхватывая козу на руки. — Дед меня не убьёт, ура! Коза нашлась!

— И долго вы тут обниматься будете? — раздаётся грубый голос, словно из преисподней.

Поднимаю голову и вижу его — мужчина лет 40—45 с серыми глазами и щетиной, которая явно не знает, что такое бритва. Его взгляд такой, будто он хочет испепелить им меня, козу и, возможно, весь мир.

— Ты что, совсем страх потерял!? Разъехался тут, на своей коляске для инвалидов, чуть мою козу не закошмарил! — огрызаюсь, стараясь намеренно показать, что тоже не в восторге от его появления.

Коза, кстати, начинает шевелить ушами, словно понимает, что происходит что-то забавное, смотрит на нас с таким видом, будто говорит: «Ребята, ну вы чего опять?»

Мужик малость ошалел от моего тона.

Но окинув взглядом мою внешность, злобно выдал:

— Свалила отсюда, ты, выскочка пестрожопая! — брызжет слюной. — Это тебе не Москва, где ты можешь вести себя как последняя шаболда и тебе всё сойдёт с рук!

Так сейчас малость ошалела я! Какой-то хер деревенский обозвал меня шлюхой. Это трындец, товарищи!

— Слушай ты… Индюк малосольный, научись с девушками разговаривать. Или ты только с коровами диалоги можешь вести!

Мужик, услышав моё «индюк малосольный», на секунду завис, будто проглотил свои же слова. А потом, осознав, что его «коронный» аргумент про «шаболду» не сработал, попытался взять себя в руки.

— Да ты, видно, совсем обнаглела, — процедил он сквозь зубы и, сжав кулаки, начинает идти в мою сторону. — В этой деревне такие, как ты, не приживаются, люди здесь живут куда приятнее, чем ты. Я с людьми разговариваю, как они этого заслуживают.

— Я, между прочим, первая тебе не грубила, — выпалила ему и отстранилась на два шага назад, от греха подальше. — В отличие от тебя, я прилично разговаривала до тех пор, пока ты меня шаболдой не назвал! — продолжаю тараторить ему на уши. — И если кто-то не умеет вести себя в обществе, это не моя проблема. Прими пилюльки для успокоения.

— Прилично, значит? — он злобно прищуривается, явно пытаясь придумать, как меня уесть. — Да твоя коза, и то поприличнее тебя будет.

— Да, ты козу мою не трогай! — кричу, стараясь не заржать. Ведь именно дедова коза и стала причиной этого инцидента.

Мужик, видя, что его слова не действуют, начинает злиться ещё больше. Он делает шаг вперёд, и я отступаю, как испуганная лань. Но тут в голове у меня рождается план. Я смотрю ему прямо в глаза и, стараясь придать голосу максимум сарказма, говорю:

— Слушай, может, тебе не хватает внимания? Хочешь, я тебе тоже скажу что-нибудь приятное? Например, что у тебя такой же голос, как у моего соседа Максика, в период ПМС.

Мужик замирает, словно его ударили током. Его лицо краснеет, а кулаки разжимаются. Он явно не ожидал такого поворота. Я продолжаю, наслаждаясь моментом:

— Или, может, ты просто завидуешь моей кожаной куртке? Хотя, если честно, она и то выглядит лучше, чем твоя физиономия, которую ты, наверное, нашёл на помойке.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я его опережаю:

— И вообще, если ты такой крутой, почему ты до сих пор живёшь в деревне? В Москве бы ты точно стал звездой, — язвительно замечаю я. — Хотя, постойте, в Москве ты бы давно сидел в тюрьме за свои манеры.

Мужик наконец-то находит слова, его лицо тут же скалится. Он делает шаг ко мне, но я снова отступаю.

— Ты… ты… да ты вообще знаешь, кто я? — начинает он, но я его снова перебиваю:

— Нет, и мне плевать. Зато я знаю, что ты — самый настоящий хамоватый мастодонт, которого я встречала в своей жизни. И если ты ещё раз посмеешь назвать меня шаболдой или как-то ещё, я тебе такое устрою… Пожалеешь об этом.

Коза, которая всё это время наблюдала за нами с недоумением, наконец-то решает подать голос:

— М-ме-е-е… — как будто говорит: «Ну и дела, ребята.»

Мужик, демонстративно сплюнув на землю, сквозь зубы шикнул на меня:

— На глаза мне лучше не попадайся, стерлядь московская!

Снова пошли обзывания в мою сторону, нет, вы это видели?

— НЕ ТУ СТРАНУ НАЗВАЛИ ГОНДУРАСОМ! — с ненавистью рявкнула в его уходящую спину. Мужик ничего не ответил, сев в свой внедорожник, укатил по дороге, оставив вокруг меня клубок пыли и загазованности.

«Деревенские слухи»

— Пойдём домой, Люсик, хватит на сегодня приключений, — тяну козу за верёвку, а она мне бодается.

Прошли мы с рогатой пару домов, и тут слышу:

— Люська, ты ли это, дьявольское создание?

Оглядываюсь на голос, за забором выкрашенным в ярко лиловый цвет, стоит бабка лет семидесяти, с глазами, как два пятака. Думаю, это она к козе обращается, и стою молчу, как рыба об лёд. А она на меня зырит, как будто родню во мне увидела:

— Да это ж я, тётя Шура!

Стоим, значит, с козой, глазами хлопаем, как две курицы на жёрдочке. Шура, Шура… Где ж я тебя раньше видала? А она на меня смотрит и ждёт, когда я вспомню. Ну, думаю, раз уж начала, то надо до конца добить:

— Шура, Шура… Вы ж, наверное, моей учительницей были? Или в стрип-клубе каком-то выступали?

А она хохочет, как колокольчик:

— Ой, девонька, да я ж в библиотеке в школьной работала! Ты что, забыла, как книжки брала и назад не возвращала?

Тут до меня доходит, что коза тут ни при чём. Память-то, как решето, но кое-что проскакивает. Мы ж в этой деревне родились, с мамой, дедом и отцом в одном домике жили, до шестого класса в местной школе учились, а потом мы с родителями в Москву умотали.

И тут меня осенило! Точно, тётя Шура! Александра Илларионовна, она же среди своих, то есть, среди детей, «Ларик». Я ж к ней за «Мурзилкой» бегала и, естественно не возвращала, так как, все страницы были разрисованы мной и Зиной.

— Ну, здрасьте вам, тётя Шура! Сорян не признала вас, думала, вы на том свете давно уж отдыхаете! — выдала я соседке, не удержавшись от колкости. Она только фыркнула, как старая лошадь.

— Тьфу на тебя, девка! Чтоб тебя леший сожрал! Вот как была языкастая, так и осталась! — не осталась в долгу бабка. Потом глянула по сторонам, как партизан на допросе, и шепчет мне:

— С кем это ты там на дороге так вопила, как будто медведя из берлоге вытаскивала?

Я ей быстренько объяснила, что да как. Она опять зыркнула по сторонам и зашептала:

— Ой, Люся, аккуратнее ты с языком-то своим. Говорят, мужичок этот, того… Из этих!

Я смотрю на неё, глаза выпучила, не врубаюсь, о чём она бормочет.

— «Того» это чего? — переспрашиваю, стараясь не заржать. — Из этих — это из каких таких? Из отряда чокнутых рождённых в ретроградный Меркурий, что ли?

Бабка только головой качает, словно профессор на лекции, и шепчет дальше: