Чувство Родины

«Да, знания у него, конечно, академические, – сделала я про себя вывод после почти двухчасового экзамена Вячеслава. – Но выводы бредовые. Теперь надо отмазаться от подобной болтовни с моей стороны».

– Михаил Антонович, все, что рассказывал Слава, прекрасно, но это нам понадобится, когда мы уже встанем на ноги и приблизимся к правящей элите. Ведь мы явимся в мир более чем столетней давности совсем нагишом, без копейки денег, без знакомств и родственников, без документов. Почему он нам об этом ничего не поведал?

– А на это у него будете вы, и это была часть вашего задания.

«Подлый старикашка, значит, ты распределил, что ему, а что мне, – подумала я, мило улыбаясь. – Для меня ты приберег тайную организацию Хитровского рынка, а ботану, значит, посетителей великосветских салонов. А может, профессор чувствует кому и что можно поручить».

– Спасибо за доверие, – произнесла я и начала рассказывать свою часть задания.

Я отвечала четко, с юмором и предельно в духе планов Ершова. Было видно, как профессор тает от умиления, когда я рассказывала о бандах Замоскворечья. Даже такой неглупый человек, как он, попал под чары моего обаяния.

– Не надо утрировать, Крылова, банды в начале XX века оказывали влияние на жизнь общества, но это были не ОПГ девяностых годов двадцатого века, – перебил меня Антон Михайлович. – Сословные касты не давали тогда людям легко вырваться «из грязи в князи». На это уходило время в целые поколения. Сколотил, например, кто-то состояние нечестным путем, выбился в купцы, может, к концу жизни купил себе с помощью благотворительности дворянство. Его дети уже растут в другой среде, хотя с развитием капитализма это стало размываться, но сословное влияние было еще очень велико.

«Упс, вот что такое головокружение от успехов», – подумала я. – Меня часто так заносит, начинает вдруг казаться, что я умнее всех, вижу всех насквозь и вообще обладаю даром предвидения. Хотя дар предвидения, наверное, все-таки есть».

На вопросы Ершова я стала отвечать более внимательно, и он меня больше не поправлял.

– Пятерка, – сказал профессор, который, видимо, устал меня спрашивать. – Это сейчас в наше время я могу поставить высший бал, а как окажется сто двадцать лет назад, никто в нашем времени точно не знает.

– Даже вы? – изобразила недоумения я, как наивная школьница.

– Даже я. Я всегда утверждал, что история – это как застывшее изваяние, как написанный листок, который не переписать, как спектакль, который не переиграть. Она складывается из действия или бездействия миллиардов людей. Каждая секунда, пролетая, становится историей, но все-таки есть личности, которые могут изменить ход течения жизни. Еще три с лишним месяца назад я об этом только предполагал, но теперь точно знаю, это возможно. Максим Тарасов доказал, что это верно, давайте почтим его память вставанием.

Мы встали, я даже пустила по щеке скорбную слезу.

– Вы из нашего времени переместитесь в ночь 28 июля 1909 года в район деревни Чертаново, – продолжил Ершов. – Как вы сами понимаете, у вас ничего с собой не будет, даже зубные пломбы останутся здесь, иначе мы бы их залили золотом, – решил еще раз проверить наши первые действия в прошлом Ершов, опустившись в кресло. – Рассказывайте.

– Мы заходим в деревню и стараемся найти хоть какую-нибудь одежду, – без запинки отвечала я. – Потом пытаемся устроиться на какую-нибудь поденную работу. Разговаривать с селянами стараемся по-простому на их диалекте.

– Если случится заминка с добычей одежды?

– Прячемся в находящемся на севере от деревни лесном массиве. Ночи в ближайшие пять дней должны быть теплые.

– Но прятаться в лесу пять дней – это неосмотрительная роскошь. Все ваши действия должны быть направлены на выполнение задания. Нужно проявлять смекалку и в тоже время осмотрительность.

– Дальше мы движемся в Москву на Хитровский рынок, – продолжила говорить я. – Там устраиваемся на работу, копим деньги на приличную одежду и билеты до Петербурга. На рынке находим Ясена Минкеля, который изготавливает поддельные документы, и выправляем себе паспорта, свидетельства об окончании гимназии. С этим багажом можно переезжать в столицу.

– Московский период вашего пребывания в XX веке самый опасный, пока у вас нет денег и хорошо оплачиваемой работы, вы более всего уязвимы. Но я вам скажу, что безденежье опасно в любом времени, хоть в Римской империи, хоть сейчас. Поэтому прошу сделать его покороче, насколько будет возможным. В этом вопросе я больше всего полагаюсь на вас, Юлия, вы со своим женским умом должны в этом лучше всего разобраться.

«Во блин, свалил все самое трудное опять на бабу и все в порядке», – проговорила я в уме.

– Но я думаю, и Славе нужно будет постараться, – сказала я вслух с милой улыбкой.

– Это само собой, распоряжайтесь им как угодно. Просто в житейских вопросах, я думаю, вы более практичны.

– Почему вы так считаете, Михаил Антонович, что я не смогу заработать нам на пропитание и на первое обзаведение? – не выдержал упрека в непрактичности Вячеслав.

– В мое время, чтобы уйти от нищеты, русские женщины проявляют гораздо больше характера, чем мужчины, которые, столкнувшись с трудностями, начинают пить. Это к вам, Вячеслав, не относится, но все же остерегайтесь.

Мы вышли из квартиры Ершова в одиннадцать часов вечера. Ботан, как я теперь называла про себя Славика, напросился меня провожать, благо, жила я недалеко – через несколько домов. Способность давать клички всем, с кем я сталкивалась по жизни, появилась у меня в детдоме. Клички, которые я давала людям, приклеивались напрочь, даже старые почему-то забывались. Вот директрису моего подмосковного детдома до моего появления звали Властелина – нормальная такая кликуха, а я прозвала ее Нелюдь, так она Нелюдью и осталась в среде детдомовцев навсегда.

Бояринов всю дорогу говорил, пытаясь поразить меня своей эрудицией. Я делала вид, что мне его болтовня любопытна, вставляла вопросы и междометия. Глядя на Вячеслава, я составляла его психологический портрет. Первое впечатление о человеке меня обычно не обманывало. Вот потом бывало, некоторые люди при длительном общении замазывали мне глаза, а потом все равно оказывалось, что вначале я не ошибалась. Итак, этот Славик маменькин сынок, москвич в четвертом или пятом поколении, хороший, добрый, ответственный мальчик, которого потянуло на приключения, в общем, телок на привязи, но хочет с привязи сорваться, жизни не знает. У двери моей квартиры он начал расшаркиваться в надежде, что я его приглашу на чашечку чая.

«А кукиш с маслом ты не хочешь?» – думала я, мило улыбаясь.

– С мамой будет тяжело расставаться, – уныло улыбаясь, говорил он. – А ты как с родителями простишься?

– Беги домой скорей, а то метро закроется, придется тебе, бедный студент, на такси тратиться, – не ответила я на вопрос.

– Ничего, можно и потратиться, все равно эти деньги нам вскоре никогда не понадобятся.

– Беги домой, мне спать хочется, – закрыла я ладонью зевок.

Вячеслав начал спускаться с лестницы, а я закрыла дверь своей съемной квартиры. Вот счастливый человек, у него есть мама, а он хочет свалить от нее на сто двадцать лет назад. Если бы у меня была мама, я бы ни на какое путешествие во времени не согласилась. Свою маму я в последний раз видела десять лет назад, тогда у меня и проснулся дар предвидения.

Мы вечером ехали втроем с дачи домой на машине: папа за рулем, мама на пассажирском сиденье впереди, я спала, пристегнутая сзади. Вдруг я проснулась и ощутила, что надвигается что-то страшное и непоправимое. Потом был свет встречных фар и удар. Очнулась я, когда врачи скорой помощи доставали меня из разбитой машины. Папа с мамой были мертвы. Я провела месяц в больнице. Единственная, бывшая в живых бабушка за это время, не выдержав горя, тоже умерла.

В итоге я оказалась в подмосковном детдоме под патронажем Нелюди. Директриса детского дома, высокая, полноватая дама лет пятидесяти, расплывалась в слащавой улыбке, когда меня впервые ввели в ее кабинет.

– Бедная девочка, круглая сиротка, – лился с ее губ елей. – Не печалься, мы тебе быстро других родителей найдем.

Тут я почувствовала, что ее сладкие слова пропитаны ядом. Хотя мне и было двенадцать лет, но я успела перечитать всю отцовскую библиотеку. Быстро прокрутив в голове слова директрисы, я поняла: передо мной сидит сучья ведьма Нелюдь, которой абсолютно наплевать, что я недавно потеряла родителей, но у нее есть какой-то корыстный интерес насчет меня. Я уже не вслушивалась в ее лживые слова о том, какой у нее замечательный детский дом, а лишь смотрела на пухлые пальцы с длинными накладными ногтями, унизанные золотыми перстнями.

Жизнь в детдоме не стала для меня погружением в ад, в нем я уже побывала, потеряв родителей. Здесь, разумеется, была своя иерархия, все дети были не с простой судьбой. Меня попытались опустить и отправить на самое дно детдомовской жизни местное быдло, возомнившее себя крысиными царьками. Но мой папа всегда считал, что в здоровом теле должен быть здоровый дух и с семи лет три раза в неделю водил меня в секцию карате. Парочка эффектных вертушек, и мои обидчики оказывались на полу в умывальнике. От меня отстали, но я не стала искать сближения ни с кем. Все разговоры местных девчонок сводились к тому, что скоро их отсюда заберут родители-алкоголики или их потерявшиеся родители найдутся, или, на худой конец, удочерят хорошие дяди и тети. Надежд на воскрешение моих родителей у меня не было, а других я не хотела. Уроки, благодаря моей памяти, мне давались легко. Я много читала, библиотека в детдоме была хорошая, только в нее никто не ходил. По вечерам я ходила в спортзал, который благодаря спонсорам тоже был на уровне: тут были тренажеры, штанги, маты, баскетбольно-волейбольная площадка и площадка для мини-футбола. Здесь в свободное время по вечерам собиралась вся детдомовская гопота и делала вид, что занимается спортом. На меня тут же обратили внимание самые отъявленные местные уркаганы, но я не ответила никому взаимностью. Зная мои возможности наносить удары ногами, никто из них не решился продолжить ухаживания, мы просто стали как бы друзьями. Я бегала, делала растяжки, отрабатывала удары на груше, иногда играла с пацанами в футбол, и они окончательно признали меня за свою.

Через три месяца меня вызвали к директрисе, и та радостно объявила, что меня хотят удочерить. Предполагаемые приемные родители должны были завтра приехать из Москвы, и мне было предложено радоваться. Я вызывающе посмотрела на Нелюдь и саркастически хмыкнула.

– Юля, ты умная девочка – это твой шанс, – видя мое пренебрежение к такой важной новости, сказала директриса. – Это обеспеченная пара: оба врачи, бездетны, у них квартира чуть ли не в центре Москвы, загородный дом, – улыбалась во всю ширь своего рта Нелюдь. – Так что постарайся быть с ними поласковей. – Тем более, мне их порекомендовали как весьма порядочных людей. Не подведи меня.

«Причем здесь вообще ты? – подумала я. – Это мне в новой семье должно быть хорошо. Ты сюда каким боком влезаешь? Явно у тебя какой-то интерес».

На следующий день к одиннадцати часам дня я была одета в новое платье, причесана и даже нарумянена, совсем как невеста на выданье. Семейная пара оказалась на вид приличная. Он высокий, худощавый мужчина лет за сорок, с утонченными чертами лица и с длинными пальцами, быстро поглядывал на меня из-за очков и отводил взгляд. Жена его была лет на пятнадцать моложе, красивая, белокурая, скромная. Она сразу протянула мне коробочку с новым смартфоном.

«Молодая, может еще сама родить, – подумала я. – Сейчас есть же всякие ЭКО, тем более, они сами врачи. Я уже взрослый ребенок, можно сказать, девушка. Такие, если берут приемных детей, то малышей, чтобы ничего не помнили. Странные они какие-то».

– Петр Сергеевич и Виктория Александровна, узнав, что ты круглая сирота, с радостью согласились тебя удочерить, – затараторила директриса. – Юленька, солнышко, радость то какая!

Актриса из Нелюди была никакая. Я видела, что она фальшивая, прямо насквозь фальшивая.

«Ну ладно, пускай удочеряют, если что, сразу сбегу», – боевито подумала я.

Еще неделю шло оформление каких-то бумажек, а потом меня передали на руки приличной семейной паре в канун Нового года. Я и в правду поселилась в квартире в центре Москвы. Моя новая мамаша очень старалась войти со мной в контакт, все выспрашивала и вынюхивала о моей семье. Остался ли кто-нибудь, кто будет меня искать – дяди или тети?

«Нездоровый интерес у этой парочки ко мне», – думала я.

После Нового года они положили меня в частную клинику на обследование. Сказали, что нужно проверить мое здоровье и, если что, сразу подлечить.

– А в какую школу я пойду? – спросила я, когда зимние каникулы закончились и обследование подошло к концу.

– Мы скоро переедем в загородный дом, у меня там частная практика, – ответил отчим. – Там и пойдешь в школу.

– Это что, сельская школа?

– Нет, это довольно элитная школа, там учатся дети с окрестных коттеджных поселков, – успокоила меня его жена. – А пока поехали по магазинам, накупим тебе всяких вещей.

Отчим с мачехой действительно завалили меня подарками. Другая девчонка на моем месте, наверное, бы расслабилась и получала удовольствие, но я была внутренне сжата как пружина. Для них я улыбалась и смеялась, а про себя в это время повторяла народную мудрость: «бесплатный сыр бывает только в мышеловке» и мудрость старика Вергилия: «бойтесь данайцев, дары приносящих».

Двадцатого января мы отбыли в загородный дом – я точно запомнила дату отъезда. Деревня, в которой он находился, была настоящим медвежьим углом в Тверской области. Полузаброшенная деревня была в тридцати километрах от ближайшей асфальтовой автодороги. Мы ехали сначала по гравийной дороге, она была хотя бы отчищена грейдером от снега, затем пошла вообще колея, пробитая в снегу. Мощный джип отчима уверенно шел по колее, но скорость была невелика, а машина пониже явно бы тут застряла. Дома в деревне были, но дым шел из редких труб, все они были покосившимися срубами. Дом врачей оказался действительно современным коттеджем. Но кто будет ездить в такую глушь на медицинский прием, я понять не могла.

«Как я буду из этого захолустья в школу выбираться?» – подумала я.

В доме было тепло, даже жарко, камин пылал желтым пламенем в большом зале, видно, кто-то подготовился к приезду хозяина. Батареи были горячими. Когда я посмотрела на экран смартфона, то поняла, что связь и интернет отсутствуют напрочь.

– Ты в те комнаты не ходи, – предупредил меня Петр Сергеевич.

«Куда же вы завезли меня, дядечка и тетечка? – спрашивала я сама себя. – Уж не Синяя ли ты Борода с помощницей? Хотя Синяя Борода убивал своих жен, а я, как-никак, приемная дочь».

Вечером мы сидели за столом и пили чай. Была какая-то семейная идиллия, только все молчали. Накинув куртку, я вышла из дома прогуляться, обошла его и увидела, что штора в одной из комнат, в которую Петр Сергеевич наказывал не ходить, не совсем задернута. В комнате был включен неяркий свет, и я увидела хирургический стол и медицинское оборудование. Такое количество всяких медицинских приборов я видела только один раз в жизни в больнице после аварии.

– Я же просил туда не смотреть, – строго сказал тихо подошедший врач и взял меня за плечо.

– Вы что, тут операции проводите? А лицензия у вас есть? Это же не больница.

– Пойдем в дом, я тебе все объясню, – приказал он, сжимая сильно мое плечо.

Мне такое отношение не понравилось, терпеть не могу, когда меня к чему-то принуждают. С разворота я ударила врача кулаком в солнечное сплетение. Удар оказался очень точным. Петр Сергеевич, упав на колени, начал, как карась на берегу, хватать ртом воздух.

– Будешь меня преследовать, башку разобью! – крикнула я.

С разбегу я вскочила на ручку закрытой калитки, через мгновение, перемахнув забор, я была уже на улице и сразу выключила смартфон. Идти куда-то ночью по бездорожью мне не захотелось. Шаркая ногами по заснеженной дороге, чтобы не оставлять следы, я увидела при свете луны тропинку, ведущую на соседский сеновал. В него я и залезла ночевать. Удивительно, в XXI веке кто-то в деревне продолжал держать коров. Из ворот дома приемных родителей выехала машина, потом она вернулась. Зарывшись в сено, я постаралась заснуть, но ничего не получилось. В три часа ночи я пошла прочь из деревни. Я боялась, что отчим меня перехватит по дороге и мне придется убегать по бездорожью, но его не было. Всю дорогу, пока ехали в загородный дом, я гуглила карту и поэтому легко ориентировалась. Когда забрезжил рассвет на расчищенной грунтовой дороге, меня подобрала попутка и довезла почти до железнодорожной платформы, где я села на электричку. Пару тысяч наличности в моих карманах было и на билет хватило с лихвой. Я вышла на Ленинградском вокзале, у меня было два пути: или возвращаться в детдом, или становиться бродяжкой. С одной стороны – жить фактически взаперти в детдоме, с другой – полная свобода, но я чувствовала, что к вольной жизни еще не готова, и пошла на другой вокзал. Через несколько часов я была в детском доме, мои новоиспеченные папаша и мамаша меня уже поджидал. Мне даже не дали поесть, а сразу отвели в кабинет к директрисе.

– Вернулась, беглянка? – радушно встретила меня Нелюдь.

– Юленька, нужно было позвонить, – вторил ей отчим, – и сказать, что ты возвращаешься в детдом.

Но по их довольным лицам я поняла, что мой смартфон, когда я включила его в электричке, начал подавать сигналы о моем местонахождения. Они отлично знали, куда я направляюсь.

«Хорошо, что он меня не чипировал как шелудивую собачку», – подумала я.

– Юленька, если тебе не хочется жить в загородном доме, мы переедем в Москву, – начал петь песни мой несостоявшийся отчим. – Хотя у меня загородная практика, но Бог с ней, откажусь, главное, чтобы Юлии было комфортно.

– Петр Сергеевич, а кого вы в загородном доме режете? – озвучила я то, о чем думала всю дорогу. – А если человеку станет плохо и ему потребуется реанимация? Что-то здесь не так.

– Как ты смеешь порочить честного человека?! – сорвалась в крик Нелюдь. – Как, как ты могла об этом подумать?! – поднялась со стула директриса и заходила возле меня. – Петр Сергеевич уважаемый человек, хирург с большой буквы, а ты его с грязью мешаешь!

– Я говорю, что думаю.

– И даже думать такого не сметь!

– Юленька, наверное, все неправильно поняла. Мне нужно дома хирургическое оборудование для помощи больным из ближайших деревень, которым трудно добраться до города, а также для опытов над животными.

– Я не хочу жить с Петром Сергеевичем под одной крышей, – упрямо сказала я. – Лучше я в детдоме останусь, а от них все равно сбегу и нажалуюсь в органы опеки.

– Ах, ты тварь, я ее жизнь устраиваю, а она жить с хорошими людьми не хочет, – остановилась рядом со мной Нелюдь. – Крылова, не выводи меня из себя!

– Да пошла ты! – крикнула я матерное ругательство.

Пухлая рука директрисы сильно ударила меня по губам.

– Закрой рот, хабалка! Такие, как ты, на панели потом оказываются!

– Василиса Ивановна, пускай девочка уйдет, а мы все сами обсудим.

– Тварь, какая она тварь, до инфаркта меня довести решила! Уйди с глаз моих долой, поганка!

Дальше их разговор продолжался за закрытой дверью. По результатам этого разговора я осталась жить в детдоме, и никто никогда не вспоминал факт моего удочерения. Только директриса со мной больше не разговаривала и даже не смотрела на меня, я стала для нее пустым местом.

«А было ли вообще удочерение? – думала я, вспоминая все эти моменты. – Может, меня просто передали с рук на руки для каких-нибудь опытов».

Через три года я почувствовала, что у меня есть силы противостоять хоть всему миру и сбежала из детдома. Вскрыв сейф в учебной части, я забрала свой паспорт. Когда тебе шестнадцать лет, то кажется, что ты сможешь все. Я познакомилась с молодыми девушками, снимала вместе с ними квартиру. В Москве было уйма работы, куда брали подростков, а я к тому времени уже сформировалась как девушка. Через год меня вычислили по видеокамерам и, поймав, вернули в детдом. Директрисе казалось, что она надежно спрятала мой паспорт, но я сбежала через месяц. Больше я не попадалась и благополучно скиталась до восемнадцати лет. Родительская квартира была в дальнем Подмосковье, я ее продала и замечательно кутнула, съездив пару раз в заграничные путешествия. Потом сняла квартиру в Москве и начала заниматься уборками помещений, читать, ходить в секцию карате, в общем, жить в свое удовольствие. Примерно через два года на очередном из объектов я познакомилась с профессором Ершовым. Антон Михайлович пристально наблюдал, как я протираю пыль с книжных шкафов, иногда доставая с полок книги и бегло пролистывая.

– Вы увлекаетесь философией, Юлия? – спросил он меня, когда я приоткрыла том Канта.

– Да, знаете, хотелось бы изучать философию или психологию, мне интересно копаться в человеческих мозгах, – расслабившись, ответила я, что-то было в нем располагающее. – Всегда мечтала о большой домашней библиотеке, – продолжила я откровенничать.

– Бросайте это грязное дело, Юлия, и идемте пить чай.

За этим чаем профессор ненавязчиво вывернул все мое нутро. Я выложила этому незнакомому человеку о себе все, даже свои мысли, даже свою жизненную философию. Я редко откровенничаю с людьми, но ему доверилась.

– А хочешь, я тебя в МГУ устрою? – сказал он мне на прощание. – Только не на философский, а на исторический факультет.

– В МГУ только по блату поступить можно или за большие деньги. А я кто – сирота, уборщица.

– А я чем не блат? Как-никак, доктор исторических наук. Решено, осенью будешь на первом курсе, а пока будешь у меня убираться по средам и субботам.

Вот так я и попала в зону влияния профессора Ершова, а он втянул меня в свою программу по корректировке прошлого.

Глава 3

«Антон Михайлович, Вячеслав и Юлия»

Слежку за собой я чувствовал со времени перемещения Тарасова, она была мягкая, ненавязчивая. Но вчера на мою родную историческую кафедру МГУ явился псевдоисторик из Калуги. Его ко мне подвел заведующий кафедрой.

– Познакомьтесь, Михаил Антонович, наш коллега Константин Павлович Снигирев из Калужского университета. Приехал к нам по обмену опытом. Нужно будет вам провести с ним совместную лекцию.

«Какой еще коллега из Калуги? – задал я мысленный вопрос своему начальнику. – Зачем мне с ним делиться своим опытом?»

Я понял, что я нахожусь под колпаком. Поправив свои оптические очки, я незаметно настроил одну линзу на микроскопическое зрение.

– Константин Павлович, а не провести ли нам сейчас сходу совместную лекцию по Смутному времени? – спросил я, наблюдая реакцию его лица через линзу.

Коллега из Калуги напряженно искал ответа, на лбу даже выступила испарина. Внедряющегося крота было заметно даже без спецтехники, кандидат исторических наук обязан был сразу провести совместную лекцию.

– Спасибо, Антон Михайлович, но я, пожалуй, сегодня лучше послушаю. Дорогой, знаете ли, устал, а завтра можно и попробовать. Какая будет тема?

– Тема та же – смутное время. Прошу в мою аудиторию на лекцию.

Крот уселся в первый ряд, начал усиленно меня рассматривать и делать вид, что слушает. Я рассказывал лекцию, а сам усиленно думал о том, кому бы могла стать интересна моя персона. Вывод был один – ускорить процесс заброски в прошлое Юлии и Вячеслава.

– Как вам лекция? – спросил я.

– Гениально, – ответил сияющий ряженый коллега. – Может, отметим начало моего обмена опытом?

– Нет, дорогой, Константин Павлович, у меня еще одна лекция, а потом подготовка к завтрашнему дню, – отказался я от сближения на алкогольной почве. – Вторую лекцию послушаете?

– Не смогу, мне устраиваться в гостиницу надо.

На следующий день я провел совместную лекцию с мнимым коллегой из Калуги и окончательно понял, что за мной следят. Он путался в датах, в исторических личностях, как студент-троечник. Кто за мной следит, зачем следит – времени и желания у мены выяснять не было. В этот день я оповестил Вячеслава и Юлию о предстоящем завтра экзамене, а сам направился к машине времени.

Бункер с машиной располагался на территории Битцевского леса, на глубине двадцати метров, в него мы проникали с резервного входа через туннель в районе Чертаново. Основной вход из нашего бывшего НИИ был залит бетоном. Вход в туннель располагался на территории гаражного кооператива в одном из гаражей. Место возле гаража просматривалось несколькими камерами, информация с которых приходила ко мне по шифрованному каналу на смартфон. Небольшой замаскированный лаз со стальной крышкой на дне смотровой ямы во время обыска, конечно, бы обнаружили. Но тоннель на этот случай был заминирован, как и машина времени, поэтому права на ошибку не было. Изменив внешность накладной маской, я делал несколько пересадок в метро, потом еще кружил по Чертаново, отслеживая людей и квадрокоптеры, а потом только подходил к гаражу. После появления в университете мнимого коллеги я шел к гаражу сверхосторожно.