Сказка о маске шута

Динго медленно, с преувеличенной важностью взял пакет, заглянул внутрь, понюхал.

– Тёпленькая ещё. Неплохо, – произнёс он. Затем, не глядя на Дольфа, развернул куриную ножку и откусил. Жир брызнул. – На, – он бросил обглоданную кость к ногам Дольфа. – Это тебе. Остальное моё. Можешь идти. Сегодня ты снова был полезен.

Лис Флокс, проходя мимо, дал ему подзатыльник, дружески-тяжело.

– Бегаешь быстро, муравей! Молодец!

Шакал Комби просто рыкнул, и они ушли. Дольф стоял, глядя на обглоданную кость в пыли. В его ушах ещё стоял их смех, запах жареного куриного блюда в носу, в карманах пустота, на душе выжженное поле, он не плакал, просто стоял, маска шута сползла, обнажив пустоту. Теперь он был идеальным клоуном, и выполнил задачу хорошо. Почему же ему хотелось выть? Не помнил, как добрался до своего старого укрытия за спортзалом, и просто оказался там, скорчившись на холодном бетоне. Вдруг он услышал шаги, лёгкие, осторожные.

– Дольф? – это был голос Жазель.

Он не ответил. Что он мог сказать? Рассказать про курочку? Про туалет? Про кость? Каждое слово казалось бы жалким лепетом. Она присела рядом, не слишком близко, как всегда.

– Я видела, как ты нёсся, как угорелый, с каким-то пакетом… – она помолчала. – Потом видела, как они вышли и смеялись. Я… догадалась.

Он наконец поднял на неё глаза. В её взгляде не было ни жалости, которая была бы невыносима, ни осуждения, был просто вопрос и понимание.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она тихо, не «почему», а именно «зачем». Как будто спрашивала о смысле сложного, бессмысленного ритуала.

– Чтобы выжить, – хрипло ответил он, и это было единственное честное слово, которое он мог произнести.

– Это не жизнь, Дольф. Это существование на коленях.

– У меня нет выбора! – голос его сорвался, в нём впервые зазвучала не играемая, а настоящая, сдавленная боль. – Ты не понимаешь! Ты лань, можешь просто убежать, спрятаться в лесу! А я волк, вернее, должен им стать, пока не могу! Я не сильный! И они знают это, чуют слабость, как шакалы. И если я не буду их шутом и клоуном, они разорвут меня в клочья! В буквальном смысле! Ты слышала, что они сегодня обещали?– Он выпалил это, не в силах сдержаться.

Жазель выслушала, не перебивая. Потом сказала:

– Знаешь, в стадах ланей тоже есть свои законы. И свои изгои те, кто не такой, как все. Слишком медленные, пугливые, белые. Их оттесняют на окраину, там достаётся худшая трава, но они не становятся шутами для сильных оленей. А просто живут на окраине. Иногда одни, это тоже больно. Но не унизительно.

– Мне уже всё равно, унизительно или нет! – прошептал он. – Мне просто не больно хотеть, чтобы не били, не обливали. Я готов быть клоуном, научился, даже книгу купил.

Он дико засмеялся, и этот смех был страшнее любой истерики.

Жазель смотрела на него, и в её глазах была грусть.

– Ты говоришь со мной, по-настоящему. Не как клоун.

Он замолчал, ошеломлённый.

– Со мной ты же можешь. Почему? – продолжала она

Он молчал, не зная ответа. Потом пробормотал:

– Потому, что ты не из этой системы, вне её, как окно в другой мир. Где законы другие, сила не в зубах и скорости.

– А в чём? – спросила она.

– Я не знаю, – честно признался он. – В том, чтобы не сломаться, даже когда все оттесняют? Или том, чтобы читать книгу, когда вокруг смеются? Я не знаю. Это какая-то тихая сила. Непонятная.

Он говорил с ней, и маска не надевалась, был просто собой израненным, запуганным, потерянным. И это было так непривычно и так страшно, быть без маски, что ему захотелось снова надеть её, спрятаться.

– Мы с тобой, не можем быть друзьями, – вдруг сказал он, глядя в сторону.– Это же смешно. Волк и лань. В природе…

– В природе много чего, – мягко перебила она. – Но мы же не в чистом поле, а в школе. У нас общие коридоры, общие туалеты, общие мучители, пусть и разные. И общее одиночество. Разве этого недостаточно?

Он посмотрел на неё. На её белую, почти светящуюся в сумерках шерсть, на большие, тёмные, умные глаза.

– Меня зовут Жазель, – сказала она. – а тебя Дольф. Это уже связь между нами.

Он кивнул, не в силах возразить, внутри что-то таяло, и от этого было одновременно тепло и невыносимо больно. Потому что эта связь, этот лучик из «другого мира» делал его двойную жизнь, маску, «Законы» в сто раз невыносимее. Она же была живым укором, надеждой и болью одновременно.

Когда он шёл домой, в душе царил хаос. Его законы не рухнули, они держались, как броня, спасая тело. Но внутри брони теперь жил не просто затравленный зверёк, а кто-то, кто видел свет в щели и кто говорил с ланью, это знание не делало его сильнее в мире Динго, а делало его уязвимее. Странным образом, оно же не давало ему окончательно превратиться в пустую маску и бездушный инструмент, он ещё не знал, какая часть в нём победит циничный, выживающий любой ценой клоун или тот, кто только что, впервые за долгое время, говорил правду, кому даже не нужна была маска, чтобы его услышали.