Сказка о маске шута

– Дома, – отозвался он, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.

Мама заглянула в комнату. Она была сильной волчицей в его глазах, но жизнь и работа сгорбили её плечи, а в глазах застыла постоянная озабоченность.

– Как дела, сынок? Как в школе? – спросила она, снимая куртку.

– Нормально, – он не отрывал глаз от учебника, где цифры сливались в одно серое пятно.

– Никто не обижал? Ты чего такой тихий?

– Устал просто. Контрольная была. Всё хорошо, мам.

Он соврал ей так гладко, что сам чуть не поверил, смотрел на её измождённое, любящее лицо и с холодным ужасом осознавал, что в рамках его новой системы она тоже была «слабой». Её начальник на работе, долги, вечная усталость, были её угнетатели загонявшие в угол. Эта мысль была настолько чудовищной, что он тут же вытеснил её. Нет. Мама другая, она сильная. Просто мир для неё устроен иначе, и ей не нужно знать, как он устроен для него.

За ужином, она пыталась расспросить его о школе, о друзьях, он отделывался односложными ответами, рисуя ложкой узоры в тарелке. Его мысли были далеко, а он уже думал о завтрашнем дне, о «новом задании». Страх сжимал желудок, но поверх него уже лежал слой холодного, стратегического расчёта. «Что они захотят? Украсть что-то? Испачкать? Напакостить учителю? Надо быть готовым ко всему, чтобы взгляд был внимательным, а уши открытыми, ловить намёки».

– Сынок, мне завтра нужно будет задерживаться, – сказала мама, прерывая его тягостные размышления. – Зарплату только послезавтра дадут. Вот, осталось немного денег. – Она положила на стол несколько потрёпанных купюр. – Купи, пожалуйста, после школы хлеб и молоко. И себе что-нибудь перекусить, если захочешь, тут хватит.

Он кивнул, положив деньги в карман джинсов. Это было обычным делом, небольшие поручения. Но теперь даже в этом он увидел проверку миром, когда должен был сделать это хорошо, беспрекословно. Это тоже был закон.

На следующий день в школе его не трогали. Динго лишь бросил на него оценивающий взгляд, хмыкнул и прошёл мимо, окружённый своей свитой. Это затишье было страшнее прямой угрозы, оно означало, они что-то задумали. Дольф ловил каждое их слово на переменах, старался быть невидимкой, и в то же время в поле зрения, он был настороже.

После последнего урока, помня о поручении, он почти бегом направился к гардеробу, надеясь исчезнуть раньше, чем его окликнут. И почти добился своего, уже выходил на улицу, засунув руки в карманы и нащупав там смятые купюры, когда в спину упёрся знакомый, неумолимый палец.

– Куда торопишься, муравейчик? – Динго вышел из-за угла, будто материализовался из воздуха. Шакал Комби и лис Флокс, как стражники, встали по бокам, блокируя путь к выходу.

– Домой, – пробормотал Дольф, чувствуя, как деньги в кармане становятся раскалёнными.

– А у меня к тебе маленький вопрос, – Динго облокотился о стену, приняв развязную позу. – Чувствую, сегодня мне как-то, несладко. Хочется газировки, и чипов, а вот мелочи, понимаешь, нет. Зарплата у родителей, наверное, ещё не пришла?

Дольф замер, понял всё без слов, взгляд метнулся к запертой двери учительской, но надежды уже не было. Он молчал.

– Я спрашиваю: есть мелочь? – голос Динго потерял свою притворную игривость.

Рука Дольфа судорожно сжала деньги в кармане. Это были не его деньги, на хлеб и молоко. Мамины, последние.

– Я… мне мама дала, только на хлеб – выдавил он, ненавидя себя за этот лепет.

– О, отлично! – лицо Динго просияло. – Значит, есть! Выручай друга в трудную минуту. Я же важнее хлеба, мы же друзья, да?

Дольф стоял, парализованный. Его «Законы» столкнулись с реальностью.

«Закон №1: Сильные всегда правы», их желание, закон.

«Закон №4: Выполнил приказ», ты «молодец».

Но соблюдать эти законы, так как нужно выполнить приказ сильного, значило предать маму, её доверие, заботу, усталость. Внутри него, под толщей льда, что-то дико забилось и запротестовало.

Но пес Динго сделал шаг вперёд, всего один, и этого было достаточно. Страх, выдрессированный болью, оказался сильнее. Рука волченка, будто сама по себе, вытащила из кармана смятые купюры и протянула их. Динго ловко выхватил деньги, пересчитал.

– Вот и славно. Молодец. На хлеб себе ещё заработаешь. – Он шлёпнул Дольфа по щеке не сильно, но унизительно-снисходительно. Размашисто шагая, направился к автомату с газировкой. Лис Флокс, проходя мимо, шепнул: «Скатертью дорога, муравей».

Дольф стоял на том же месте, в кармане была пустота, физическая, леденящая пустота. Он не мог пойти в магазин, не мог купить то, что просила мама, невыполнил её простую, доверительную просьбу. Позор от вчерашнего дня был ничто по сравнению с этим гложущим, тошнотворным чувством вины. Он вышел на улицу и побрёл, куда глядят глаза, так как не мог идти домой, смотреть матери в глаза. Он зашёл за тот же спортзал, в свой «угол», съёжился на холодном бетоне и, наконец, разрешил себе заплакать, не громко, не рыдая, а тихо, безнадёжно, чувствуя, как слёзы, горячие и солёные, катятся по морде и капают на грязные кроссовки. Он плакал не только из-за денег, плакал от собственной ничтожности, от того, что его «Законы Выживания» превратили его в существо, которое боится даже защитить несколько бумажек для собственной матери. Он был не просто инструментом, а плохим инструментом, сломанным.

– Опять ты тут?– спросила лань Жазель

Он вздрогнул и резко вытер лицо рукавом, но было уже поздно. Из-за угла выглядывала Жазель. В её руках была не книга, а пластиковый пакет из магазина. Дольф не ответил, опустив голову, надеясь, что она просто уйдёт.

– Тебя опять обидели? – спросила она тише, подойдя немного ближе.

– Деньги отобрал, – прохрипел Дольф в пол, не в силах сдержаться. – Все. Мама дала на хлеб. Я не могу домой.

Жазель помолчала.

– У меня немного есть, – сказала она наконец. – Я только из магазина. Давай вернемся и купим, тебе, что нужно.

– Не надо, – пробормотал он, но в его протесте не было силы.

– Давай, – её голос звучал не жалостливо, а просто по-деловому. – Мне не трудно. И твоей маме не придется волноваться.

Он нехотя поднялся и, не глядя на неё, поплёлся рядом к маленькому магазинчику у школы. Жазель купила буханку хлеба, пакет молока и, подумав, добавила две шоколадки.

– На, – протянула она ему пакет и одну шоколадку. – Это тебе. Чтобы, не так горько было.

Он взял пакет, чувствуя, как стыд накрывает его с новой силой. Он, волк, которого защитила и выручила лань. Это было вопиющим нарушением всех природных и школьных законов. И самое ужасное он не смог отказаться.

– Спасибо, – прошептал он, и это слово обожгло ему горло. – Я, отдам. Как только…

– Не надо, – она покачала головой. – Просто, в следующий раз, может, спрячь деньги в носке или в другом кармане. Они же не обыскивают?

Он смотрел на неё, и его законы рушились один за другим. Она была «слабой» белой, одинокой, чужой, и не боялась, не пресмыкалась, а помогала другому слабому. В его голове возник страшный, хаотический разлом. Его система не могла этого объяснить.

– Зачем ты мне помогаешь? – хрипло спросил он. – Я же… вчера.

– Ты же сказал, тебя заставили, – пожала она плечами. – А сегодня ты просто попал в беду, все иногда попадают. И мне не нравится, как другие, сильные себя ведут. Они как болезнь, если её не остановить, она расползается.

Они постояли в неловком молчании.

– Мне пора, – сказала Жазель. – Береги пакет. И не плачь. От слёз щёки щиплет.

Жазель ушла, оставив его одного с пакетом в лапах и с кашей в голове. Его законы не изменились. Динго был силён и опасен, страх был реален, но теперь рядом с этим страхом, как крошечный, но упрямый росток, пробивалось другое знание: есть и другая сила. Не сила кулаков и насмешек, а какая-то иная, тихая и непонятная. И она может исходить от тех, кого ты сам записал в «слабые». «Заяц загнанный в угол, может сильно кусаться», вспомнил Дольф учения мамы.

Дорога домой казалась бесконечной. Мама ещё не вернулась. Он положил хлеб и молоко на стол, а шоколадку спрятал в тумбочку не мог он её сейчас есть. Потом сел и снова открыл свою тетрадь. Он долго смотрел на свои «Законы». Затем, ниже, дрожащей от напряжения рукой, вывел:

«Наблюдение (не закон, а исключение):

1. Сила бывает разной, есть сила боязни Динго и таких как он, а есть сила помощи Жазель, возможно таких много. Вторая непонятна, не укладывается в систему, но есть.

2. Быть "слабым" не всегда значит быть беспомощным, иногда это значит просто быть другим, со своими возможностями.

3. ПРИМЕЧАНИЕ: Наблюдения не отменяют Законов Выживания. Мои законы нужны, чтобы не получить мне боль. Наблюдения, не знаю что, но они просто есть, наверное так. Пока.»

Он понял, что создает не просто систему подчинения, а внутреннюю схему выживания. Одна часть схемы, большая и испуганная, от сильного и подлого окружения, другая крошечная и уязвимая, теперь смотрела на Жазель и смутно понимала, что мир может быть устроен иначе.

Когда вернулась мама и увидела покупки на столе, она улыбнулась.

– Спасибо, сынок. Молодец.

Это «молодец» прозвучало для него как нож в сердце. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

За ужином он был ещё тише. Мама заметила его состояние.

– Дольф, что-то сегодня случилось? – спросила она, положив лапу на его руку.

Её прикосновение, обычно согревающее, сейчас вызывало желание отдернуться. Оно угрожало растрогать его, сломать хрупкое равновесие.

– Всё нормально, мам. Просто устал.

– Ты знаешь, – начала она, глядя на него с беспокойством, – если в школе что-то не так, ты можешь мне рассказать, мы как-нибудь вместе разберёмся.

Он посмотрел на её усталые, полные любви глаза и представил, как ведёт её в школу, как показывает на Динго: «Вот, мама, он меня бьёт и деньги отнимает». А потом? Потом она пойдёт к учителям, к директору, сделает скандал, и тогда Динго и его компания озвереют окончательно. Его жизнь превратится в кромешный ад. Её вмешательство, «сила» взрослого, в его мире не сработает, только обострит всё до предела. Его законы диктовали: проблемы надо решать внутри системы, подчиняясь правилам, а не ломая извне.

– Да нет, мам, серьёзно, – он заставил себя улыбнуться, и эта улыбка была самой тяжёлой работой за день. – Всё хорошо. Просто уроков много.

Мама вздохнула, поняв, что дальше не проникнуть. Она погладила его по голове.

– Ладно. Ты у меня умный, справишься, главное не замыкайся. Мир не всегда злой, сынок.

Он кивнул, глотая комок в горле. Для неё мир был работой, заботами, но в нём были справедливость, долг, любовь. Для него, в его четырёх стенах школы и двора, мир уже превращался в джунгли с чёткими, жестокими законами. И её слова «ты справишься» звучали для него как подтверждение, ты должен справиться сам, один.

Позже, лёжа в кровати, он смотрел в потолок. В голове была каша. Страх и расчёт шептали: «Ты всё сделал правильно. Отдал деньги, избежал избиения. Получил еду, избежал скандала с мамой. Ты выжил». Но новый, хрупкий голос спрашивал: «А какой ценой? Ценой своего достоинства? Ценой того, что тебе пришлось принять помощь от той, кого ты обидел?»

Он закрыл глаза. Завтра будет новый день, новые испытания. Его «Законы Выживания» оставались в силе, они были его броней, его картой в этом тёмном лесу. Но теперь в этой броне появилась трещина, тончайшая, почти невидимая. И через эту трещину смотрело на мир что-то ещё, не просто испуганный волчонок, а кто-то, кто начал смутно, с болью и непониманием, различать оттенки. Различать, что сила собаки Динго и тихая, непонятная сила лани Жазель, это силы с разных полюсов мира. И он застрял где-то посередине, разрываемый на части, учась играть роль удобного инструмента, шута, клоуна в то время как внутри него, вопреки всем законам, начинала медленно, мучительно прорастать потребность быть чем-то большим. Хотя бы для себя, или в тайне, это было только начало. а пока надо было выжить, любой ценой.

Глава 3: Клоун по неволе.

Следующие недели стали для Дольфа интенсивным, изнурительным курсом актёрского мастерства и тотальной стратегической адаптации. Его «Законы Выживания» перестали быть теорией, записанной в тайной тетради они воплотились в плоть и кровь, в каждый его жест, взгляд, интонацию. Он больше не был пассивной мишенью, ожидающей удара, а стал активным участником собственного унижения, стараясь предвосхитить его, контролировать и тем самым обесценить, для себя. Его сознание превратилось в чувствительный радар, вечно сканирующий пространство на предмет малейших вибраций в настроении Динго и его свиты. Малейшая перемена в тоне голоса рыжего пса, легчайшая тень скуки на его морде, всё это было для волчонка Дольфа кодом, командами к действию.

Однажды на большой перемене Динго, развалившись на подоконнике в коридоре, лениво бросил, глядя в потолок.

– Чёрт, в голове гудит, как в пустой кастрюле. Забыл сегодня кофе с собой захватить.

Это не было обращением к кому-либо, просто излиянием в эфир. Но для волченка Дольфа прозвучало чётче и яснее любого приказа. Пока остальные перешёптывались и толкались, он, невидимой тенью, скользнул в учительскую комнату, где на подносе стоит термос с кофе для педагогов. Сердце его бешено колотилось, лапы были влажными от страха быть пойманным. Он налил в пластиковый стаканчик крепкого, горького напитка и добавил три ложки сахара именно так, как любил Динго. Через две с половиной минуты, слегка запыхавшийся, он уже стоял перед псом и молча протягивал ему стаканчик.

Динго медленно перевёл на него взгляд, в котором мелькнуло неподдельное, удивление, взял стаканчик, отхлебнул.

– Ого. А ты, оказывается, не только смешной, но и сообразительный, – произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая, желанная нота снисходительного одобрения. – На, выпей глоток, не заржавеешь.

Протянул стаканчик Дольфи, волчонок взял его и сделал маленький глоток. Кофе был обжигающе горячим и приторно-сладким, он почувствовал, как по его пищеводу стекает не напиток, а густой сироп собственного унижения. И это была плата, твёрдая, осязаемая валюта его спокойствия, сегодня его не толкнут в спину на лестнице, возможно, даже не обзовут, так он купил себе эти гарантии.

Его роль в стае кристаллизовалась с пугающей чёткостью. Он был не просто жертвой, а стал клоуном, личным придворным шутом Динго. Его унижения стали развлечением, спектаклем, который он сам себе же и режиссировал, стремясь к безупречности. Если в классе или в коридоре наступала скучная пауза, взгляд пса Динго автоматически, как стрелка компаса, находил Дольфа.

– Ну-ка, муравейчик, развей публику. Сыграй нам нашего дорогого физрука того, что с пузом, как арбуз.

И Дольф играл, раздувал щёки, переваливался с ноги на ногу, копировал его хриплый басок и любимое словечко «короче», был по-настоящему талантлив. Горький, отточенный болью талант делал его пародии хлёсткими и невероятно точными. Кругом взрывался хохот, Динго, смеясь, хлопал его по спине так, что у Дольфа перехватывало дыхание, и произносил: «Ага, ну ты даёшь!» И внутри Дольфа, сквозь слой стыда, пробивался тот самый тёплый, предательский лучик: «Я нужен, полезен, и заслужил эту минуту относительной безопасности».

Однажды, возвращаясь из школы окольным путём, чтобы избежать возможных встреч, он застыл у витрины книжного магазинчика. Среди ярких обложек его взгляд приковала скромная книга: «Анатомия смеха: от Аристофана до стендапа». Он простоял перед витриной минут десять, вглядываясь в буквы названия, словно ища в них секретный код, потом зашёл внутрь и купил её на все деньги, отложенные на неделю школьных завтраков. Ночью, под одеялом с фонариком, он изучал её не как развлечение, а как боевой устав, конспектировал теорию комического, структуру шутки, виды пафоса. Это стало защитой, его щитом высшей пробы. Теперь его шутки становились не просто реактивными, а были выверенными, с подводкой и кульминацией. Дольф учился быть профессиональным шутником, и эта профессионализация страшным образом возвышала его в его собственных глазах. Он был уже не просто жалким подлизой, а стал специалистом, отличным инструментом нужным сильному окружению.

Но однажды в отлаженный механизм его выживания попал песок. На уроке литературы учительница, молодая ежиха Штейн с умными, добрыми глазами за стёклами очков, задала вопрос, выходящий за рамки учебника. Речь шла о стихотворении, полном тихой, почти неуловимой грусти. Вопрос был прост и сложен одновременно: «Что, по-вашему, хотел спрятать автор за этим образом хомяка? И прячем ли мы что-то похожее в себе?»

Класс заёрзал. Взгляды устремились в парты, окна, куда угодно, только бы не встретиться с вопрошающим взглядом учительницы. И вдруг этот взгляд мягко остановился на волчонке.

– Дольф, – сказала Штейн, и в её голосе звучала не формальность, а искренняя заинтересованность, и уверенность в его знании и понимании. – Ты всегда такой внимательный, когда мы говорим о лирике, с тобой. Мне кажется, ты способен чувствовать эти тонкие вещи. Что ты думаешь?

Весь класс, включая Динго, повернулся к нему. Это был не тот взгляд, к которому он привык, оценивающий, насмешливый, жаждущий зрелища, был простой взгляд ожидания, признающий в нём не шута, а мыслящее существо. В груди Дольфа что-то ёкнуло туго сжатая, запертая в самом дальнем чулане души живая часть дрогнула и попыталась пошевельнуться. Он почувствовал странное тепло в области сердца, открыл рот. Слова уже рождались на губах тихие, честные слова о том, что образ хомяка, как маска, что все носят свои маски, чтобы скрыть разочарование или страх перед встречными…

И в этот момент его взгляд, сам того не желая, скользнул к Динго. Тот смотрел на него, не со злостью, и скукой, с ленивым, почти антропологическим любопытством. В уголках его рта играла та самая усмешка, которая предвещала либо смех, либо боль. Этот взгляд был сильнее всех слов Штейн, был плотнее, реальнее, вобрал в себя всю физическую правду мира Дольфа.

Голос застрял где-то в пищеводе, горьким комом. Живая часть души, едва проклюнувшись, была мгновенно продушена холодной, железной рукой Закона №3.

– Я… не знаю, – прошептал Дольф, опуская голову так низко, что почти уткнулся лбом в парту. – Не понял вопроса.

– Жаль, – тихо и с искренним разочарованием вздохнула Штейн. – А мне казалось…

В этот момент он почувствовал не приступ стыда, а нечто худшее жгучую, ядовитую досаду, как будто отравил тот самый крошечный росток, правильной разумности, пробившийся после общения с Жазель.

Придя домой, закрыв за собой дверь, он не пошёл в свою комнату, а прошёлся в ванную, заперся и долго смотрел в зеркало. Смотрел на отражение, искал за ним свое лицо, вместо этого он видел лишь набор масок. Попытался расслабить мышцы, сделать своё, нейтральное выражение. А мышцы лица, долго тренировавшиеся гримасничать, не слушались. Щёки сами собой тянулись в знакомую, подобострастную полуулыбку, брови приподнимались в вопросительно-готовом к услуге изгибе. Нахмурился, получилась карикатура на задумчивость, та самая, которую использовал для пародии на философствующего учителя истории, даже закричал беззвучно, ткнувшись лбом в холодное стекло, и не мог найти себя. Его настоящее лицо, того волчонка, что боялся, но ещё не лгал, было утрачено, растворилось под гримом, который прирос к коже.

Он включил воду, ледяную, и стал умываться, тереть лицо, словно пытаясь стереть не грязь, а сам этот налипший образ. Вода стекала ручьями, но маска оставалась, была не снаружи, а внутри, превратилась в нейронные связи мышечной память.

Выйдя из ванной, волчонок почти в лоб столкнулся с мамой. Она несла бельё, и её глаза, усталые, но всегда светящиеся при виде него, встретились с его взглядом.

– Сынок – её голос дрогнул от беспокойства. – что случилось? Ты белый как мел.

Она инстинктивно потянулась, чтобы приложить ладонь к его лбу, проверить температуру. Её прикосновение было тёплым, сухим, безусловно любящим. Но для Дольфа оно стало как удар раскалённым железом, обжигало своей подлинностью, своим контрастом с фальшью, которой он был пропитан. Он резко дёрнулся назад, отшатнулся к стене.

– Да отстань ты! – крикнул он, и в его голосе прорвалась вся накопленная ярость к себе, к Динго, к миру, к этой невозможности быть настоящим даже здесь, дома. – Оставь меня в покое! Всё нормально! У меня всегда всё в порядке, поняла?!

Он увидел, как её глаза изумлённо распахнулись, наполнились сначала шоком, а потом такой глубокой, немой болью, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Она опустила руку, сжала пальцы в кулак, прижав кулак к своей груди.

– Сынок… я просто…

Но он уже нырнул в свою комнату, захлопнув дверь с таким грохотом, что задребезжала посуда в буфете, стоял, прислонившись к двери, слушая, как за ней воцарилась гробовая тишина. Сейчас он сжёг последний мост, оттолкнул единственное живое, настоящее существо, которое любило его не за шутки, не за услуги, а просто так. Теперь он стоял по-настоящему один. И в этом одиночестве была страшная, извращённая «чистота» теперь он полностью соответствовал своим законам, был инструментом. Инструменты не нуждаются в любви. Они нуждаются только в том, чтобы быть полезными.

И на следующий день мир показал ему, какова настоящая цена этой «полезности».

Динго и его компания поймали его после уроков не в коридоре, а в самом безлюдном месте – в тупике возле котельной. Здесь пахло гарью и ржавчиной, и крики отсюда не были слышны никому.

– Наш клоун, – начал Динго без предисловий, упираясь ему ладонью в грудь и прижимая к шершавой стене. – У меня сегодня настроение дерьмовое. Папаня-кобель опять орал. Хочу есть, а в столовой уже всё сожрали.

Волчонок молчал, его разум лихорадочно работал, ища решение, услугу, которую можно предложить.

– Я могу сбегать в магазин, – быстро проговорил Дольф. – Рядом. За чипсами, за чем хочешь…

– Не хочу чипсы, – перебил его Динго. Его глаза, жёлтые и плоские, как у змеи, светились холодным, недобрым светом. – Хочу, чтобы ты мне принёс горячей, жареной курятинки из кафе «У Гаврилы». Знаешь, на углу?

Дольф знал, кафе было в двух остановках от школы, но у него не было ни денег, ни времени, мама ждала его дома. А закон №1 был непреклонен.

– Денег… – начал он.

– Это не мои проблемы, – Динго перебил и ударил его, лапой по затылку, не сильно, но оскорбительно четко. – Это твои проблемы. Ты муравейчик, для решения проблем, решай. Я тут посижу, подожду. Если через сорок минут курятинки здесь не будет… – он наклонился так близко, что Дольф почуял запах его дыхания. – то мы все вместе сходим в туалет для самцов. И я тебе очень подробно, на твоей же спине и голове, объясню, что такое настоящее «дерьмовое настроение». Понял, муравей?

За его спиной шакал Комби глухо заворчал, а лис Флокс издал тонкий, визгливый смешок.

– Он тебе всю спинку новым узором распишет! – вскрикнул лис Флокс. – «Золотым дождиком»!

– Будет тебе и дождь, и радуга, – ухмыльнулся собака Динго, похлопывая Дольфа по щеке тем же унизительным, собственническим жестом. – Ну что, клоун? Какое решение?

У Дольфа в голове пронеслись обрывки мыслей: украсть? Нет, не могу. Попросить у кого-то? Не у кого. После его крика на маму сама мысль о её помощи казалась кощунственной. Оставался один путь.

– Я… решу, – прошептал он.

– Умница, – Динго отпустил его. – Сорок минут. Пошёл.

Дольф побежал. Не бежал, летел, чувствуя, как в висках стучит паника, выбежал за территорию школы и помчался в сторону дома. Единственный шанс взять деньги из той самой заначки, куда он откладывал мелочь на учебники. Домашняя крепость теперь была местом, куда он боялся идти, но деваться было некуда. Прибежал в квартиру, слава богу, мамы ещё не было, вытряхнул содержимое копилки, жалкую горсть монет и пару смятых купюр. Этого едва хватило бы на полпорции, схватил ещё и свои старые наушники, которые ещё могли что-то стоить, и помчался обратно, в сторону кафе.

Бежал, задыхаясь, чувствуя, как в боку колет, а в горле пересохло, представлял себе туалет, смеющиеся лица, унижение, которое будет уже не игровым спектаклем, а физическим, не стираемым позором. Этот страх придавал ему сил. Он купил еду, как раз потратив полностью, все свои сбережения, и помчался обратно, боясь опоздать на секунду.

Когда он, весь мокрый от пота и едва переводя дыхание, вбежал обратно в тупик у котельной, на часах было ровно тридцать девять минут с момента его ухода, собака Динго, шакал Комби и лис Флокс всё ещё стояли там. Волчонок Дольф, задыхаясь, протянул им пакет с едой.