Тьма любит меня

– Мне нужен твой номер, а не Юлин. Юле пусть звонит Артём, если хочет.

В этот момент Юлька, не выдержав, обернулась и крикнула:

– Ты хочешь быть ещё одним очередным?

– Юль, ты что несёшь?! – повысила на неё голос я, чувствуя, как терпение лопается.

– Очередным? – переспросил Сергей, и его брови поползли вверх. – У тебя много парней?

– Конечно, нет! Блин, ты один во всём белом свете! – саркастически бросила Юлька.

– Я домой, – резко сказала я. – Юль, ты зачем всё это говоришь?

Она подошла совсем близко и прошипела мне на ухо, чтобы не слышал Сергей:

– Он мой. Поняла?

– Да забирай! Зачем про меня выдумываешь, стоишь тут!

И я ушла. Просто развернулась и пошла, оставив их двоих на тротуаре – её, с горящими от гнева и ревности глазами, и его – сбитого с толку, раздражённого.

На следующий день раздался звонок с незнакомого номера.

– Алло?

– Привет, – узнала я голос Сергея.

– Кто это?

– Сергей. Что, уже забыла?

– Что хотел?

– Почему так грубо? Я вроде вчера тебя не обидел ничем.

Я молчала.

– Что? – спросил он.

– Выйдешь сегодня, погуляем?

– Я думала, вы с Юлей сегодня гулять идёте.

– Кстати, что это вчера было? – спросил он, игнорируя мой вопрос.

– Не могу сказать точно. Вы долго стояли после того, как я ушла?

– Я сразу после тебя ушёл.

– Понятно.

– Ну так что, вечером погуляем?

– А ты хочешь погулять? – спросила я, скорее из вежливости.

– Ну да. Если бы не хотел, не звонил бы.

– Только давай не вечером. По светлому.

– Хорошо. Буду ждать в сквере.

Я пришла, как всегда, в своей «броне» – закрытой одежде, которая скрывала ненавистные рубцы. Их не было много, но каждый был для меня болезненным напоминанием, клеймом. Как они могли нравиться другим, если я сама не могла на них смотреть без содрогания? Это была настоящая пытка. Вопрос «почему я?» висел во мне постоянно, как тяжёлый груз.

Мы гуляли долго. Говорили о чём-то отвлечённом, смеялись. Он оказался не таким плохим, этот Сергей. И в какой-то момент я почти расслабилась. Пока на аллее не появилась Юлька. Она шла прямо на нас, и по её лицу было видно – буря.

– Я тебе звоню, звоню, а трубку не берёшь! Пришлось к тебе домой идти! – выпалила она, даже не поздоровавшись.

– Ты мне не звонила. Я бы услышала.

– Я перезванивала! А ты тут! Хорошо, тётя Лена сказала, что ты сюда направилась. Ты с ним… Вы всё равно общаться не будете, я тебе говорю! – её голос звенел от злорадства.

– Почему? – спросил Сергей, нахмурившись.

– Она вся свареная! – выкрикнула Юлька, и на её лице расплылась довольная, торжествующая улыбка.

Воздух вырвался из моих лёгких. Время замедлилось.

– Зачем ты так, Юль? – тихо спросила я.

Сергей смотрел на меня с немым вопросом. Что-то в его взгляде дрогнуло. И тогда я, движимая странным, саморазрушительным порывом, сама закатала рукав. Показала ему. Показала то, что так тщательно скрывала. Я увидела в его глазах мгновенную вспышку. Не страха даже. Отвращения. Чистого, неприкрытого отвращения. Как будто я протянула ему не руку, а что-то грязное, осквернённое.

Я тут же опустила рукав. Горячая волна стыда накрыла с головой.

– Стой, ты куда? – спросил он, когда я развернулась, чтобы уйти.

Юлька не уходила. Она стояла и смотрела. Особенно – на его лицо. Наслаждалась спектаклем.

– Домой, – глухо сказала я.

– Мы так мало погуляли…

– Погуляли уже.

– Завтра встретимся?

– Я подумаю. Позвони, если не передумаешь. Тогда и решим.

Я отвернулась и поплелась прочь. Отойдя на несколько шагов, обернулась. Его уже не было. На аллее стояла только Юлька. И смотрела мне в спину. Такой взгляд, полный ненависти и торжества, я не видела никогда. Всё. Столько лет дружбы, столько доверенных секретов, столько смеха и слёз – и всё рассыпалось в прах в одно мгновение. Из-за чего? Из-за парня. Первого встречного.

– Эй, ты же сказала, что он тебе не понравился! – крикнула она мне вдогонку.

– Я такого не говорила! Я сказала – бери, раз он тебе понравился!

– Хитрожопая! – её голос дрожал от ярости. – Почему я всегда таких притягиваю? По типу Артёма! А ты… Не кожа, не рожа – и тебе такой! Почему?! Ответь мне!

Я медленно повернулась к ней лицом. Всё. Хватит.

– Откуда я знаю, чего ты от меня хочешь? Беги, догоняй его. Может, он и передумает. – я снова отвернулась. – И да. Не звони мне больше. Пока.

– И не больно-то хотелось с ущербными дружить! – закричала она в спину. – А знаешь, это ты виновата, что мой брат тогда разбился! Ты просто ведьма! Всем от тебя плохо! Поэтому у тебя никогда не будет подруг!

Я остановилась. Без эмоций. Горькое, холодное спокойствие накрыло меня.

– Знаешь, Юль, я реально жалею, что раньше не разглядела всего этого… этого дерьма и зависти твоей в мой адрес. Пыталась не замечать. Но теперь… теперь ты показала себя со всех сторон. И мне с тобой больше не по пути.

В школе после этого Юлька, конечно, пустила в ход всё своё мастерство. Шепотки за спиной, перешёптывания, косые взгляды. Но, что удивительно, её слухи как-то особо меня не задевали. Они скользили по мне, как дождь по стеклу. Может, потому что правда, какой бы горькой она ни была, уже была мне известна. А может, мне просто повезло. Или это было началом понимания, что моя кожа, мои шрамы – это не слабость, а невидимые доспехи, который защищает от тех, кто не достоин видеть, что скрывается под ним.

Глава 4: Падение Сергея

Мы с Сергеем продолжали общаться. Встречались, гуляли по скверам и набережной, болтали о чём-то бессмысленном и важном одновременно. Это было странное, натянутое общение – тень от слов Юльки и тот взгляд отвращения лежали между нами незримой преградой, но я пыталась. Пыталась поверить, что можно быть интересной не как девочка с картинки, а просто как я. Он вроде бы тоже старался, шутил, иногда ловил на мне задумчивый взгляд, в котором читалось не то любопытство, не то смущение.

А потом пришло лето. Воздух стал густым и горячим, и городская одежда сменилась на лёгкие сарафаны, короткие шорты, тонкие блузки. Я не укутывалась с головы до пят – это было бы слишком, ровно как и вызывающе. Я искала золотую середину: одежду, которая дышала, но при этом оставляла мне немного пространства, немного тайны. Льняные рубашки с длинным рукавом, лёгкие кардиганы на плечи, юбки в пол – в них я чувствовала себя если не красивой, то хотя бы защищённой от посторонних, оценивающих взглядов. Мои шрамы были моим личным делом, и я не собиралась выставлять их на всеобщее обозрение, как музейный экспонат.

Встречи с Сергеем после того памятного разговора как будто вошли в колею. Мы виделись, и всё шло своим чередом. Но что-то изменилось. Было чувство, будто он ждёт. Ждёт какого-то знака, какого-то моего шага, на который я не могла и не хотела решиться. А потом он просто перестал звонить.

Тишина длилась несколько недель. Сначала я думала – занят. Потом – может, обиделся на что-то. Но внутри нарастала тревога, знакомое чувство отверженности. И я, преодолевая гордость, набрала его номер сама.

– Привет. Ты давно не звонил. Что-то случилось? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без намёка на упрёк.

На той стороне провода повисла пауза. Затяжная, неловкая.

– Ничего не случилось, – наконец ответил он, и его голос прозвучал странно отстранённо, будто он говорил не со мной, а вслух размышлял. – Просто я… Пойми, Люб. Моя девушка… Она должна быть такой, чтобы мне завидовали. А ты…

Он не договорил. Но и не нужно было. Эти немые слова повисли в воздухе, звонкие и тяжёлые, как свинцовые гири. «А ты…» А я – какая? Не такая. Не та, что вызывает зависть. Та, что вызывает жалость, недоумение, а то и брезгливость. Я стояла с трубкой у уха, и мир вокруг на мгновение потерял цвет и звук, хотя уже не впервой. В ушах зашумело. Но внутри, в самой глубине, где копились все обиды и боль, вдруг стало тихо и холодно. Очень холодно.

– Я поняла, – сказала я. Мой голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. – Не продолжай.

– Я пытался, Люб, честно, – зачем-то добавил он, и в этих словах было столько самодовольного оправдания, что меня чуть не стошнило.

– Не звони мне больше, – перебила я его, и в голосе впервые зазвучала сталь. – Хорошо? Даже если передумаешь.

Я положила трубку. Рука не дрожала. На душе было пусто, но эта пустота была чище и светлее, чем та тревожная неопределённость, что была до этого. Он стёр всё одним предложением. Стер нас, наши прогулки, наши разговоры. Превратил в пыль.

Он, конечно, звонил. Ещё несколько раз. Наверное, ему стало не по себе от такой резкости. Может, ожидал слёз, мольб, попыток что-то доказать. Но я не брала трубку. Я слушала, как звонит телефон, и чувствовала лишь лёгкое презрение. Это была не гордыня. Это было понимание. Понимание того, что его «милостыня» внимания, его снисходительная попытка «попробовать» – это то, чего я никогда не приму. Не затем я выжила в той аварии, не затем терпела боль и насмешки, чтобы теперь принимать жалкие крохи чужого одобрения, выданные из чувства вины или скуки.

Сергей исчез из моей жизни так же быстро, как и появился. И это было хорошо. Потому что падение его в моих глазах было не внезапным, а закономерным. Он просто оказался тем, кем и был – обычным, мелким человеком, который меряет других по обложке. А моя обложка, как оказалось, была для него браком. Что ж. Его потеря была моим приобретением – приобретением крупицы самоуважения и опыта, которое начало потихоньку прорастать сквозь трещины на моей израненной душе.

Глава 5: Сон и минута слабости

Сон. Он пришёл снова, как незваный гость, принося с собой не образы, а ощущения – холодные, тягучие, липкие.

Я стою посреди огромного перекрёстка, застывшая, как памятник самой себе. На мне чёрное платье – простое, без украшений, впитывающее весь свет вокруг. Машины носятся мимо, их фары прорезают моё отражение, разрывая облик на мириады дрожащих осколков. Люди спешат по своим делам, их силуэты скользят мимо, не замечая меня. Я словно тень – присутствую, но невидима для этого живого, суетливого мира.

Инстинктивно я направляюсь к пешеходному переходу, пытаясь влиться в поток, найти хоть какое-то направление. И в этот момент слышу позади себя голос. Низкий, спокойный, но от этого ещё более леденящий. В нём не было вопроса, лишь констатация факта, полная мрачной уверенности.

– Ты уходишь? Я вообще-то за тобой пришла.

Ледяная волна прокатывается по спине. Я резко оборачиваюсь, вглядываюсь в сумерки, в толпу. Никого. Только ветер гонит по асфальту бумажку.

Сердце колотится где-то в горле. Я снова поворачиваюсь и делаю шаг, потом другой, пытаясь ускориться, убежать от этого голоса. Но он звучит снова, теперь уже ближе, будто говорящий стоит прямо у меня за спиной, его дыхание касается моей шеи:

– Я вообще-то с тобой разговариваю.

Я оборачиваюсь во второй раз – порывисто, с паникой в глазах. И в этот миг что-то невидимое, тяжёлое и неумолимое, словно кулак гиганта, бьёт меня в переносицу. Меня откидывает назад, мир плывёт перед глазами. Я чувствую знакомый, тёплый и солёный вкус во рту, а затем – струйку, ползущую из носа. Кровь. Я стою, опустив голову, и смотрю, как алые капли падают на чёрную ткань платья, растекаются тёмными, безобразными цветами. Голос звучит снова, но теперь в нём сквозит нетерпение, почти что гнев:

– Подожди. Не уходи. Я тебя не отпускала. Ты мне нужна.

Я проснулась с резко вздёрнувшимся сердцем и сухим ртом. Сон был настолько ясным, настолько физически ощутимым, что я ещё несколько минут сидела на кровати, прижав ладонь к носу, ожидая нащупать там влагу. Но ничего не было. Только страх, глубокий и бездонный, оседал на дне души тяжёлым осадком.

Этот тревожный сон был как предчувствие, ирония судьбы или просто игра больного воображения – но уже на следующий день я столкнулась с ситуацией, где минута слабости, нерешительности, могла действительно стоить жизни. Правда, не моей.

От школы нас направили сдавать анализы в поликлинику. Я выдвинулась рано утром, надеясь успеть всё быстро и вернуться к первому уроку. Погода была сонной, город только просыпался. Переходя широкую дорогу по пешеходному переходу, я краем глаза заметила цепочку малышей из младших классов. Они шли «паровозиком», за руку с учительницей впереди. Мило, дисциплинированно. Но в самом хвосте этой цепочки плелись две девочки. Они явно что-то не поделили – толкали друг друга, пихались, увлечённые своей детской склокой, совершенно не обращая внимания на то, что оторвались от группы. На остановке напротив кучка людей лениво наблюдала за этой картиной, никто не спешил вмешиваться.

И тут я услышала рёв мотора. Резкий, надрывный. Повернув голову на звук, я увидела, как со стороны на нас, набирая скорость, несётся автомобиль. Водитель отчаянно махал рукой в окне, его лицо было искажено ужасом – то ли тормоза отказали, то ли он просто не справился с управлением.

Девочки, увлечённые спором, ничего не замечали. Они были прямо на его пути.

Время замедлилось. Мыслей не было. Было только чистое, животное действие. Я рванула с тротуара. Не думая о машинах на других полосах, не думая о себе. Я влетела в них, обхватив обеих, и с силой отбросила нас всех на обочину. Мы грубо приземлились на асфальт в метре от зебры. В следующее мгновение с оглушительным скрежетом и визгом тормозов машина пронеслась по тому месту, где они только что стояли, вынесла на разделительную полосу и с размаху врезалась в бетонный столб. Грохот удара был оглушительным.

Тишина наступила на секунду. Потом раздался детский плач – испуганный, истеричный. Девочки рыдали, сидя на асфальте. На остановке люди зашевелились, загалдели, кто-то захлопал – глупые, неуместные аплодисменты в такой ситуации. Учительница, бледная как полотно, наконец заметила происшествие и с криком бросилась к своим воспитанницам.

Я поднялась, отряхиваясь. Колени горели огнём – я сильно ободрала их при падении, ткань брюк порвалась. Но это было ничто. Я подняла плачущих девочек, отвела к их учительнице, которая только и могла, что бормотать «спасибо» и прижимать детей к себе. Вспомнив про водителя, я обернулась. К разбитой машине уже сбегались люди. Из-под капота валил пар.

И тут в голове всплыла фраза отца, которую он повторял после нашей аварии с тоской и болью: «Если бы я знал, что нужно отключить мотор, такого бы не случилось…»

Адреналин снова ударил в голову.

– Зажигание! Надо отключить зажигание! Машина может взорваться! – закричала я, пробираясь сквозь начинающую собираться толпу.

Меня оттесняли, не пускали ближе, но мой крик услышал мужчина постарше. Он, не раздумывая, протиснулся к искореженной двери, сунул руку в салон, и рычаг повернулся. Рев мотора, который я даже не осознавала, что слышала, прекратился. В салоне был молодой парень. Он был в сознании, но его ноги были зажаты, лицо в крови. Он стонал, потом его глаза закатились, и он обмяк. Какая-то женщина пыталась плеснуть ему в лицо водой из бутылки, но это было бесполезно.

Вскоре подъехали скорая и полиция. Меня оттеснили уже окончательно. Кто-то из полицейских, записывая показания свидетелей, подошёл ко мне, взял номер телефона – «для связи с родителями спасённых детей». Поблагодарил сухо, по-деловому, и отпустил.

На анализы я, конечно, не успела. Кабинет в поликлинике был уже закрыт. Всю дорогу домой я шаталась от пост-адреналиновой дрожи, а колени ныли так, что я еле волочила ноги.

В школе на следующий день новость уже облетела все углы.

– Кать, а ты откуда знаешь про аварию вчера? – спросила я одноклассницу с широко раскрытыми глазами.

– Да вся школа уже знает! – перебила другая. – Говорят, Логинова Любовь на пешеходном переходе двух малышек от смерти спасла! Машина чуть не сбила! А водитель в столб врезался! Ты молодец, не растерялась!

Ко мне стали подходить учителя, пожимать руку, хлопать по плечу, говорить о смелости и отваге. Было, конечно, приятно. Тепло от такого признания разливалось внутри, смывая часть вчерашнего ужаса. Но колени под формой неумолимо болели, напоминая о цене этого «подвига».

И что было совсем уж неожиданно – после этого случая у моей персоны, как ни странно, появились «фанаты». Младшеклассники смотрели на меня с обожанием, ровесники – с новым, уважительным интересом. Я стала не просто «девочкой со шрамами», а «той, которая спасла детей». Это было новое амплуа, новый ярлык. И он, как ни парадоксально, давил меньше, чем старый. Потому что в нём была не жалость, а что-то вроде признания. Пусть и заслуженного такими жуткими обстоятельствами.

А тот сон, с чёрным платьем и голосом из ниоткуда, отступил на второй план, но не исчез. Он затаился где-то в глубине, тихий и неотступный, как обещание. Как напоминание, что где-то там, за гранью реальности, кто-то считает, что я ему «нужна». И это «нужна» звучало куда страшнее любой реальной опасности на дороге.

Глава 6: Переезд в Камышино

Решение родителей переехать из города в область свалилось на нас с братом как внезапный летний снег – неожиданно, нелепо и против нашей воли. Мы, конечно же, не были в восторге. Но, как это часто бывает в семьях, нас просто поставили перед фактом. Родительская логика сводилась к простой, железобетонной формуле: «Вам же нравится у бабушки Любы в деревне? Вот и там понравится». Как будто можно было взять тёплые воспоминания о каникулах с блинами и курами и перенести их на постоянное, унылое житьё в глуши.

Вечерами мы собирали вещи, и квартира постепенно превращалась в лабиринт из коробок и скотча.

– Мам, может, никуда не будем переезжать? – в сотый раз попробовала я вставить своё слово, упаковывая книги.

– Ну что за вздор, – отмахнулась мама, не отрываясь от заклеивания очередной коробки с посудой. – Вот увидишь, тебе точно там понравится. Там не будет твоей Юльки-предательницы, не будет тебе попадаться на глаза и строить козни.

– Я не из-за неё, – вздохнула я. – Я просто не хочу уезжать из города.

В комнату зашёл папа, окинув хозяйским взглядом наш «творческий беспорядок».

– Ну что, девчонки, всё собрали? Завтра приедет машина, так что сегодня нужно всё до собирать. Так… большую мебель с собой не везём, всё что нужно – докупим там.

– Ну да, – подхватила мама, – там же в доме уже есть вся необходимая мебель. А что ещё нужно будет – докупим.

– Господи-и-и, – застонал я, плюхаясь на коробку. – Как я не хочу в эту глухомань.

– И работать там где? – поддержал меня брат, появившись в дверях с гитарой в руках, которую не знал, как упаковать.

– Там и работы полно! И-и-и воздух свежий! – с наигранным энтузиазмом протянула мама. – Ну и в итоге квартиру-то мы здесь не продаём. Захотите – вернётесь.

– Может, сразу передумаем? – не унимался Юра.

– Так, хватит ворчать, – рявкнул папа, но в его голосе сквозила усталость, а не злость. – Едем. И точка.

На следующее утро в девять точно подъехал здоровенный фургон. Началась суматоха погрузки. Папа с братом, вспотевшие и нахмуренные, таскали коробки и сумки, в то время как мама бегала между квартирой и машиной, что-то проверяя и поправляя. Казалось, этот процесс никогда не кончится. Наконец, фургон, набитый под завязку, укатил в неизвестном для меня направлении – в село городского типа с нелепым названием Камышино.

Мы сели в нашу машину. Мама тяжело вздохнула, вытирая со лба пот.

– Фух… Ну, поехали, отец.

Дорога заняла почти два с половиной часа. Мы молча смотрели в окна, наблюдая, как городской пейзаж сменяется полями, потом редкими перелесками, а затем и сплошной стеной леса. Чем дальше, тем глуше казалось всё вокруг. Наконец, мы свернули на грунтовку, потряслись на ухабах и остановились.

Перед нами, в обрамлении вековых елей и осин, стоял дом. Не дача, не коттедж – именно дом. Большой, двухэтажный, из тёмного, почерневшего от времени бруса.

– Мам, какой огромный, – пробормотала я, не зная, радоваться или пугаться.

– Да, – с гордостью сказала мама, – в нём много комнат.

– Господи, – выдавил из себя брат. – Вот это глушь. Дом прямо посреди леса. Прямо как в том хорроре, который я на прошлой неделе смотрел. Там тоже такое село было…

– Пошли быстрей вовнутрь, комнаты выбирать! – с энтузиазмом перебила его мама, стараясь не замечать нашего настроения.

Ключ с трудом повернулся в ржавом замке. Дверь со скрипом распахнулась. И мы замерли на пороге.

Внутри царил… особый мир. Ремонт был не просто старым – он был старинным. Всё было отделано тёмным деревом: стены, потолок, массивные двери. И повсюду – зеркала. Они висели на стенах, в простенках, отражая друг друга и создавая бесконечную, запутанную череду отражений. Их рамы были резными, причудливыми, покрытыми потускневшей позолотой и паутиной. Среди мебели тоже преобладали громоздкие, резные комоды и буфеты. Воздух пах пылью, затхлостью и… воском. Старым церковным воском.

Первой опомнилась мама.

– Ну… со временем ремонт сделаем, – неуверенно сказала она. – А так… вроде бы миленько.

– Надо половину этих зеркал поснимать, – твёрдо заявил папа, морщась. – Чувство неприятное какое-то.

– Снимем, – согласился он с самим собой.

– И вправду, с зеркалами тут перебор, – поддержал брат, нерешительно шагнув вглубь дома.

Мы с Юрой пошли наверх. Лестница скрипела под ногами. Наверху обнаружились две просторные комнаты, также обитые деревом и увешанные зеркалами. И туалет. Не ванная, а именно туалет: шаткий унитаз и раковина, которая держалась, казалось, лишь на честном слове и слоях краски. «Спасибо, что не выкинули в прошлом веке», – подумала я.

Родители присмотрели себе маленькую, но уютную комнатку внизу – и, что было большим плюсом, там не было зеркал. На первом этаже располагались большая кухня, столовая, гостиная, родительская спальня и, о чудо, нормальная ванная комната. Котельная, как выяснилось, находилась в отдельной пристройке.

А потом мы обнаружили ещё одну комнату. Крошечную, метров пять на четыре. И в ней… на стенах, с пола до потолка, висели иконы. Старые, потемневшие, в тяжёлых окладах. Они смотрели на нас десятками строгих, пронзительных ликов. А в углу комнаты зияла прямоугольная дыра в полу, словно вход в подполье.

– Ма-а-ам, что это? – спросила я, не в силах отвести взгляд от этой странной часовни.

– Молитвенная, наверное, комната, – также тихо ответила мама, заглядывая через моё плечо.

– А это что за дыра?

– Не знаю… Может, мини-погреб какой. Не знаю точно.

Комната излучала леденящую, давящую неприязнь. Я подошла к краю «дыры» и наклонилась. Стенки и пол были выложены грубым, холодным бетоном. Рядом лежала массивная бетонная плита, явно служившая крышкой. И на ней, и вокруг – также лежали иконы.

– Мам, а дом вы у кого купили? У хозяев или через риелтора? – спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

– Через риелтора, – ответила мама, уже отходя от дверного проёма. – А что? Нам с папой он понравился. Просторный, участок большой…

– Ну если так… тогда молчу, – пробормотала я.

Спустившись вниз, я застала брата, который уже носился с идеей.

– Пап, пошли, поможешь мне эти зеркала хотя бы из моей комнаты поснимать? А то спать не смогу.

– Чуть позже, сынок, – устало ответил отец. – Сначала разгрузим, что с собой привезли, и вещи из-под навеса затащим. Тогда и займёмся. А пока, Лен, может, покушать что-нибудь? А то мы с Юрой проголодались не на шутку.

– Хо-ро-шо, – с театральным вздохом сказала мама и помахала рукой в сторону кухни.

Мы принялись за дело: отмыли кухню от вековой пыли, разобрали привезённые продукты. Работа спорилась, и уже почти появилось подобие уюта, как мама вдруг вскрикнула:

– Ой!

– Что? – вздрогнули мы все хором.

– Мы молоко забыли купить, когда в магазин заезжали! – сокрушённо сказала она.

– Господи, я от твоего «ой» чуть не умерла, – проворчал папа, потирая виски.

– Ага, а как кофе без молока теперь будем пить-то? – протянула мама.

– Переживём сегодня, – вздохнул отец. – А завтра поищем, где здесь магазины.

К тому времени, как мы закончили с разборкой и наскоро поужинали, на улице уже стемнело. Брат, посмотрев в тёмные окна, за которыми шелестел невидимый лес, махнул рукой:

– Ладно, с зеркалами завтра разберёмся. Сегодня как-то не до того.