Из Неаполя на Капри

Ее спутница была чуть менее словоохотлива. Было очевидно, что она никого никогда не осуждала, даже намеком, не жаловалась на жару и еду, на протяжении двух недель, как Александре казалось, вела себя совершенно безупречно. Нельзя было ни на одну минуту предположить что-нибудь о смене настроения, так характерного для любой женщины, или о неправильной ноте беседы, грусти. Настроение у нее было отличным всегда, а в разговоре была неподдельная искренность, ей всегда сопутствующая, совершенно очевидная и естественная. Она никогда не показывала ничего темного, свойственного человеку. Спускалась в фойе точно в назначенное время, без опоздания. Была весела, воодушевлена, полна сил, энергии, мыслей.

Путешествие к Тадж-Махалу Александре особо запомнился. Храм оказался еще более прекрасным, чем это можно было представить. Накануне она очень долго переводила на выставке, помогала новым знакомым. Обсуждали самолеты, подводные коммуникации. Она немного нервничала, что не справится. Группа русских ее подбадривала. Потом ей вдруг стало нехорошо, как будто все внутри сковали невидимые цепи надвигающейся болезни, то ли от смены обстановки, то ли от напряжения. Она бежала к себе в номер, падала на огромную кровать, и пыталась понять, заболела ли она или нет каким-нибудь страшным заморским недугом. А потом снова вскакивала, и бежала вниз, по роскошной лестнице в уютный, отделанный золотом зал.

Они поехали на экскурсию все вместе и совсем рано. Долго петляли мимо наполненных людьми улочек. Потом остановились на одной из них, Александра вышла из белоснежного микроавтобуса западной марки, и быстро пошла в небольшой магазин покупать роскошный индийский чай. Чай был ароматный, он был многих сортов, выставлен в отдельных разноцветных баночках по всему магазину. А потом они вновь долгое время ехали по совершенно раскаленным шоссейным дорогам. Из мотороллеров-рикш свисало по десять человек улыбающихся пассажиров, а из пыльных автобусов – по сто голов местного населения. Вели себя индусы тихо и спокойно, доброжелательно, и покорно. Как много лет назад, так и сегодня, их внутренняя радость, удивление от жизни, жизнелюбие, поражали до глубины души, или другой какой-нибудь кармической инстанции. Коровы, здесь, кстати, действительно, ходили по улицам взад-вперед, а торговцы лепешками вызывали совершенный ужас и восторг одновременно. Ведь каждая приплюснутая лепешка, обильно смазанная пахучим маслом, такая вкусная для местного жителя, казалось, могла стать смертельной своей отличительностью, для непривыкшего к местным микробам европейца. На паперти сидел седой индус и брил своего клиента, который как обычно зашел в местную парикмахерскую, на открытом воздухе. Волосы клиента падали прямо в пыль, соединяюсь с местным мусором и хорошим настроением в какой-то неведомый сплав истории, грязи и святости.

– Do you like Delhi? – неожиданно для себя и несколько поспешно спросила вдруг Александра, пристально разглядывая проносящиеся мимо окрестности незнакомой страны. – Вам нравится Дели?

– Yes! – ее спутница теперь улыбалась, изредка приподнимая голову от путеводителя. Она приветливо кивнула, а потом снова погрузилась, как казалось, в свои мысли.

– Вы находите Дели большим городом? – чуть более настойчиво продолжала Александра, пытаясь удержать тему разговора, – Delhi city…

– Я бывала здесь раньше, – ответила собеседница Александры, – очень давно.

– Лет десять назад?

– Лет сто назад! Unos cien ahos atras! – почему-то по-испански ответила ее спутница, едва слышно засмеявшись, терпеливо вглядываясь то в книгу, то в очертания чего-то что было на месте исчезнувшего за поворотом автобуса.

– Было хорошо? – продолжала своей допрос Александра, воодушевившись.

– Да! Было – прекрасно! Muy bien! – она снова улыбалась и снова углубилась в свою книгу, опрятно и удобно покоящуюся на коленях.

– А Вы хотели бы приехать сюда еще? – не замечая настырности своего допроса, продолжала Александра, осознавая лишь, что боится его закончить.

– Конечно, – отвечала ее собеседница. – Почему бы и нет? Why not?

Английская фраза почему-то вернула разговор на прежнюю точку отсчета, как будто его и не было.

Тадж-Махал показался огромным. Белый храм, одно из чудес света возвышался вдали посреди палящего солнца в этой небывалой, покрытой цветами и запахами дыма стране. Ворота были местом остановки. Экскурсовод долго объясняла, что, подходя к мечте, вы наглядно видите, что она становится меньше (и действительно, было видно, как это огромное, из белого мрамора, здание – уменьшалось, когда вы приближались к нему немного, и наоборот – увеличивалось, когда вы отходили назад, к воротам).

Тадж-Махал – грандиозное и очень красивое место. Молитва в своем архитектурном воплощении. Группа нервничала, потрясение было ни с чем не сравнимо. А вечером снова – легкость, счастье, бесконечные часы разговора ни о чем, приглушенный свет и музыка.

Однажды, там же, в пригородах Дели, поздно вечером, уже за полночь, был устроен неожиданный праздник, то ли чей-то день рождения, то ли годовщина важного события. Она снова спустилась, спокойно прошла к их столику. Они снова долго разговаривали о жизни, о прошлом, об Индии, на всех возможных языках. Казалось, что вокруг была дымка восточной сказки из какого-то неведомого сна. Марево чувства, о котором и сказать ничего нельзя, потому что его и нет совсем, лишь ненавязчивые очертания. Ночью Александре снилась одна из поездок по темному Дели и то, как она потерялась в городе с сотней мечетей.

Когда она уезжала рано утром, Александра спустилась утром в фойе, чтобы попрощаться. Как обычно, радужно и легко, она помахала Александре на прощанье и сказала, что они еще обязательно встретятся. Проводив до машины свою удивительную знакомую, Александра неожиданно для себя спросила у портье в фойе, кто же все-таки была эта постоялица.

– Вы разве не знаете? – портье, казалось, был доволен и воодушевлен как никогда. – Это – принцесса Люксембургская… Знаете, такое маленькое государство?

Александра чувствовала, как у нее округлились глаза, зрачки расширились, а потом снова сузились. Впрочем, через минуту она поняла, что даже не удивилась, а с неподдельным интересом снова следила за каждым движением портье, как будто бы он тоже имел к Люксембургу какое-то отношение.

– Да, – уверенно повторил портье. – Это она. Вы разве не узнали ее? Она очень красива, правда? Очень добра ко всем, и у нее, кстати, большая семья, пятеро детей, – пояснил он уже чуть тише, деловитее, а потом спокойно поднял трубку надрывающегося телефона и четко ответил на очередной звонок.

Александра часто приезжала потом в эту гостиницу, и в общем-то после этой встречи как-то особенно преобразилась.

* * *

Александра шла по полю в сопровождении своего университетского приятеля и его жены, и смотрела на озеро, которое ей вдруг отрылось перед глазами. Огромное, бледное, с отражением бесконечного ряда деревьев с широкими кронами и неба, всех оттенков голубого и синего. Они шли еще долго, вдыхая летний аромат полевых цветов и жаркого воздуха. Дышалось как-то особенно хорошо, легко, свободно. Небольшую церквушку окружала сухая трава, клевер, поникшие цветы, засохшие от жары. Корпус ее был частично деревянным, а частично облупленным, красновато-кирпичным. Огромный колокол висел на всеобщем обозрении, и был виден еще с большого расстояния, когда они спустились к речке. Поодаль стояла еще одна церковь, немного наклонившаяся вправо, под углом, а впереди, на другом берегу озера, возвышалась уже третья церковь, совсем новая, белая, недавно построенная. Они медленно поднимались на колокольню. Александра видела себя вдруг как будто бы со стороны, как ставила ноги на широкие ступени, с каждым шагом осознавая что-то важное, как ей казалось, и о себе, о других людях. Когда она оказалась на самой вершине колокольни, то неожиданно для себя, вдруг почувствовала удивительную легкость, что-то внутри произошло совсем быстро, как будто бы тонкий часовой механизм на секунду застыл, а потом вновь пошел, найдя свои потерянные, но так быстро обретенные ресурсы. Все внутри было согрето этим странным озером, этим огромным колоколом, этой странной речкой, вдоль которой они так долго шли, и которая соединяла и разъединяла эти три такие разные церквушки.

Колокол звонил очень громко, почти как набат, но, когда она снова стали спускаться вниз по лестнице, он звучал все тише и тише, как будто бы успокаивая ее, не нарушая границу ее присутствия, сохраняя что-то важное и цельное внутри.

Воздух здесь был столь свежим, что быстро закружилась голова, и на какой-то момент внутри стало так хорошо и счастливо, что она заплакала, не в силах выдержать такого энергетически чудесного столкновения с действительностью.

«Вот дела», – только и успела подумать она, а потом бодро и энергично зашагала вперед по едва заметной тропинке, пытаясь отбросить так некстати нахлынувшие мысли.

О чем ей чаще всего рассказывали последнее время? О достижениях и свершениях. Об этом ей чаще всего напоминали в связи с обязательствами, которые она должна были выполнять. А обязательства были связаны с правилами либо тех, кто образован, либо тех, кто сведущ в отношении того, что стоит делать, а что делать совсем не нужно. Воспоминания об Индии, впрочем, были единственным наглядным и явным исключением из правил. Видимо, для того, чтобы попасть к этому озеру и к этой дивной церкви в маленьком, скромном, русском городке, нужно было познакомиться с чем-то иным? Но почему у этого городка было столь много общего со спокойствием, умиротворением, благородством Люксембурга, а у других жителей планеты его совсем не было?

Александру теперь не удивляла несправедливость жизни. Наоборот, она давно считала, что жизнь удивительно справедлива. А учиться вовсе не обязательно нужно через тоскливое и жалкое. Можно сразу учиться через радужное, яркое и прекрасное!

Картинная галерея

Я помню, очень хорошо помню, когда первый раз оказалась в Эрмитаже. Меня не брали в кружок рисования, а потом все же зачислили. Папа привел меня туда и сразу покорно согласился с тем, что талантов в области живописи у меня не намечается, а, вот, мама с таким приговором не согласилась, пошла тогда в Музей сама, и очень просила руководителя кружков пересмотреть свое решение. Я проходила испытания повторно, пела, читала стихи Пушкина, и несмотря на полное отсутствие хоть каких-то явных способностей, меня все же приняли, как всегда – благодаря маме.

Многие писатели рассказывали, что помнили себя с возраста одного года, иногда даже со времени до рождения. Я ощущаю себя полноценно, то есть помню, лет с двух, наверное, и, вот, тот самый эпизод, когда в шесть лет вошла в крытый белыми сводами отдел Музея, где сидели двадцать детей за мольбертами. Меня тоже посадили за мольберт, поставили маленькое ведерко на табуретку рядом, и я, как другие дети, стала сосредоточенно мешать краски, как терпеливый красивый преподаватель нам объяснял это сделать. Он был очень спокойным и добрым. Я отчетливо ощутила небывалое спокойствие, и какую-то внутреннюю тоску, которая появилась тоже неожиданно, и ниоткуда. Наверное, здесь я ее почувствовала впервые.

Несмотря на радость ожидания нового, была и какая-то ниоткуда накатившаяся грусть, как будто бы по чему-то очень важному. Может быть светлому, вечному, а, может быть, совсем незнакомому, даже темному. Впрочем, отличить одно от другого было сложно. Эта тоска обязательно была потом внутри каждое утро, когда я завтракала и собиралась в школу. Тоска по тому, чего не было, но должно было быть. Я не могла определить ее тогда для себя, а сегодня бы сказала: как тоска по вечности, или как знакомство, первое знакомство с этой самой вечностью.

Я сидела за мольбертом, и училась разводить краски, Акварельные, яркие, влажные. Краски лежали в коробке и назывались «Ленинград». Рисовали мы долго. Иногда я смотрела в большое сводчатое окно. Там, за стеклом, была набережная, огни на той стороне Невы, корабли и кораблики, шпиль Петропавловской крепости. Окно было высоко в этой комнате-зале, и мне были видны только отдельные очертания силуэтов на улице, но я достраивала их по памяти. А еще я потом увидела, что на крыше этого музея статуи танцуют, стоят, напряженные в своих позах, и танцуют. Но это я увидела, когда после занятий вышла, наконец, на улицу, и пошла через площадь с огромной монолитной колонной.

Я помню ощущение от голубого цвета, когда я стала разводились краски водой на картоне. Он становился вдруг легким, прозрачным. Я помню изумрудный цвет, тяжелый, удушающий даже, который тоже можно было наносить на мольберт. Если он смешивался с водой, то становился более легким, не таким тотальным. И было ощущение того, что этот цвет не отнимает все, а просто притягивает, обладает таким свойством.

Потом, много лет спустя, когда я оказалась в Индии, мне даже снились те кольца изумрудные, которые покупали наши делегаты. Я переводила им с английского языка на русский язык, целый день, заходила с ними в сотню маленьких уютных магазинчиков, где отчаянно торговались с ювелирами.

Изумруд обладает странными свойствами. Изумруды волшебные. Моя подруга, правда, говорит, что в Индии изумруды сделаны из советских бутылок шампанского, но это совсем не так.

Изумруды никогда не забываются. Я видела их грани вдруг неожиданно в огромной гостинице, среди статуй, женщин в роскошных одеяниях. Они вдруг светились небывалым светом ниоткуда. Видела я их в своем номере, где ими были разукрашены даже стены. Я видела их в огромном храме, на закрытой территории, куда нас привезли поздней ночью. Там пахло ароматами сандала, дымом, вокруг бегали маленькие обезьянки, и не было ни одного человека вокруг, кроме нашего экскурсовода в чалме, и нашей группы в крытом автобусе-мерседесе. Ночами огромный экран телевизора в гостинице транслировал американские фильмы, по утром у бассейна суетились одетые в парчу женщины, ресторан ломился от заморской еды, а ночью устраивали ужины на открытом воздухе. Дымилось мясо, лилось шампанское, огнями рампы заливалась сцена, где выступали местные знаменитости. Изумруды были даже среди той пыли, в которой маленькие девочки крутили сальто-мортале, прося деньги, или там, вокруг зданий, которые возвышались недалеко от храма, и куда шли миллионы людей, снимая обувь.