Из Неаполя на Капри

«Это так просто решается», – сообщила ей одна подруга. – «Ты просто должна остаться с ним наедине».

Совет был неверный. Это Олеся знала точно. Присутствие Андрея или даже любая близость не могли облегчить ее ощущений. Ей было стыдно хотеть от него чего-либо. Лирических отношений, внимания, действий, разговоров.

Пребывая в состоянии приятия своих ощущений, она думала о том, что сделать для него. Что сделать для него, и можно ли вообще делать что-то в такой ситуации? Мудрая и радужная мысль согревала совсем ненадолго, ибо все хорошее в ее сознании заключалось теперь в желании не действий, окрашенных хоть как-то долей человеколюбия, а намерения встретиться с ним и провести часов двадцать вместе.

2.

Он ожидал ее в машине, как встречал, видимо, очень многих. Но в его сияющем лице было столько детской трепетности и заботы, что она даже не успела о чем-то подумать, осознать, что с ней происходило.

Он вез ее по городу. Сначала до центра, потом по набережной. Монолит серого камня. Чугунные маски на мостах. Строгие парапеты. Пахнущие илом и морем разливы Невы. Высокие деревья и их тени. Город оживал в каких-то потусторонних бликах счастья, как оживали его рассказ о прошлом лете, и планах на будущее.

Дымка первой встречи наедине была столь явной, нереальной, что потом, по прошествию времени, было никак невозможно повторить это ощущение, или его разрушить. Словно Олеся все скользила по облаку в далеком сне, пытаясь выбраться из собственных оков сознания.

Когда она потом неожиданно узнала, что он был героем войны, она даже не удивилась.

В какой-то момент, и это ей даже снилось во время той поездки по городу, она снова оказалась с Андреем наедине, где-то на южном взморье. Погода была столь удушающая, а сковывающее тело напряжение столь сильно, что ей хотелось скорее умереть, чем дотронуться до него. Было невыносимо дышать. Она чувствовала внутренний озноб, задыхалась. Ему пришлось тогда крепко обнять ее, завернуть в простыню, пока она, наконец, не уснула, обещая себе сделать вид, что она все забыла.

Утром он поил ее апельсиновым соком и кофе. В его глазах стояли слезы, и он все рассказывал-рассказывал о своей жизни, изредка поправляя ее белую рубашку, как будто она за эту ночь превратилась из взрослой женщины в счастливого ангела.

Но это было много позже. А пока что он просто возил ее по городу, рассказывая что-то очень долго о местных достопримечательностях. Он изредка улыбался какой-то внутренней, даже потусторонней улыбкой. Угощал ее конфетами, продолжая свой рассказ, как будто намеревался рассказать ей что-то важное. Иногда он чуть поддразнивал ее. А иногда вдумчиво и спокойно слушал, внимательно и пытливо глядя прямо перед собой на зеркальное шоссе трассы.

3.

Она долго его не видела, после этой автомобильной поездки. Неделю, месяц. Ей казалось, прошло очень много времени. В какой-то момент ей вдруг пришла в голову мысль, что он пропал из ее жизни навсегда. Что больше он никогда не вернется. Мысль, которая совсем не приходила ей в голову в начале их встречи, оказалась теперь столь устрашающей, что невозможно было ее вынести, привыкнуть к ней.

«Не появится?»

Она снова вспоминала его дружелюбие, понимание, необыкновенное внимание к ней, вопросы. Ощущая тени собственного эгоизма в который раз, она пыталась отделаться от мысли, что жить без него уже совсем не может. Когда спустя год он позвонил ей по телефону, она метнулась во внутренний дворик за детской площадкой, упала на колени и зарыдала. Так остро ощутила так неожиданно подаренное счастье.

4.

«С этим нужно что-то делать», – повторяла про себя Олеся, когда просыпалась рано утром, осознавая его присутствие. «С этим нужно что-то делать!» – беспомощно повторяла она вновь, уговаривая себя не думать о будущем.

«Почему я не могу ничего для него сделать», – искренне сердилась на себя Олеся. – «Другие женщины столько всего могут. Могут создать для мужчины – все. А я…»

Она беспомощно вспоминала его руки, плечи, понимая, что вместо того, чтобы создать для Андрея целый мир, окружить его вниманием и заботой, она теперь сутки напролет думала о его улыбке, глазах, ресницах.

А потом случилось самое непредвиденное, как обычно бывает в жизни. Олеся вышла замуж. Начались ни от кого независящие внешние катаклизмы. Свадьба, рождение ребенка. Взросление по полной программе и в скоротечном режиме.

По прошествии короткого времени, стало очевидно, что речи даже не могло идти о том, чтобы жизнь могла вернуться на круги своя. И все же то изначальное ощущение судьбы, которое присутствовала при встрече с Андреем не оставляло ее ни на минуту. Оно сосуществовало с обыденной жизнью наперекор рассудку. Она как будто бы ждала теперь только внешних изменений, чтобы еще раз подтвердилось то первое, верное ощущение.

Олеся похорошела. Все приобретало новый смысл. Однако, что-то важное сохранялось внутри, как напоминание о том, о чем она одна знает.

Она находила способы общаться с ним. Случайно встречала на улице. Жила рядом на даче.

А потом наступил еще один перелом. Олеся как будто бы заново, с новой болью поняла, что совершенно ничего не уходит в прошлое, только заново расцветает пышным цветом в ее сознании. Вдруг отчетливо как увидела этот приговор, как и пришло вдруг правильное ощущение того, что видеть его так часто, как хотелось раньше, совершенно необязательно.

Когда Андрей заболел, она только начинала свою взрослую жизнь. Он оказался через какое-то время, уже совсем поправившемся, один на даче. И, судя по всему, нуждался хотя бы в месяце реабилитации, то есть спокойной жизни вдали ото всех. Олеся сразу приехала. Дома пришлось рассказать про очередную командировку, про срочную службу. Зачем ей понадобилась что-то придумывать, ей было самой не очень понятно. Все бы поняли ее внутренние намерения. Но какая-то очередная сказка из мира фантастики создавала свои собственные облики, никого не слушая, никому не отдавая отчета. Этому она не могла противостоять.

Вставала рано. Затапливала печь, еле дотаскивая воду в канистрах из колонки. Приносила ему чай и завтрак в постель. С удовольствием готовила обед, чего никогда не делала дома. Водоснабжения в тех краях не было. Утренний выход по мощеной асфальтом дороге, поющие птицы и свежий воздух только добавляли нужные ноты к внутреннему восторгу, которым переполнялось теперь все ее существо.

Он смотрел на нее благодарно. А ее переполненное сердце, казалось, снова молило о пощаде, которую, впрочем, он, на протяжении такого долгого знакомства, ей всегда предоставлял. Он никогда ничего не хотел, не просил. Тем более не требовал. Он молча и спокойно принимал обрушившиеся даже не на него, а на нее чувства, с удивлением и нежностью наблюдая, как они закончатся. Но они не заканчивались, и ей все время казалось, что она сама виновата во всем, словно в этой жизни она не встретила настоящую радость, а подцепила африканскую проказу.

– Тебе лучше? – спрашивала она.

– Значительно, – улыбался он, и ей снова чудилось, что он озвучивает скорее ее слова, а не свои собственные.

После дачной идиллии возвращаться домой каждый вечер стало сложнее. Андрей был настолько понимающе участлив, так хорошо знал ее, что признать факт близости якобы родных людей становилось все сложнее.

Потом она снова уговаривала себя, что не может стать для Андрея обузой. Она который раз повторяла себе, что все, что есть у нее реального, не должно исчезнуть, а должно быть. Еще через полгода она дала себе слово, что менять в своей жизни уже ничего и никогда не будет.

5.

Кирилл был вполне, что называется, положительным человеком. Она даже не могла себе представить, за какие заслуги ей так повезло, при ее характере и метаниях. Познакомились они случайно, и нашли общий язык почти что сразу. Было в этом знакомстве что-то на редкость скороспешное.

Непроходящее ощущение неприкаянности было до такой степени сильным, что решение она приняла быстро, чего ранее никогда не делала. Будучи уверена, что выбирает всегда женщина, она и выбрала его. Молодого, сильного, любящего и свободного.

Потом были годы совместной жизни, которая, на удивление, согревалась даже не изнутри, а снаружи, так много было вокруг событий, и так много образовывалось каждодневных новых и неожиданных дел, в море которых Олеся радостно тонула. Как будто все и встало на свои места, кроме постоянной дыры внутреннего разрыва и ощущения того, что, вот, Андрей где-то там есть, где ее нет, и никогда не будет.

К Кириллу Олеся привязалась. И Кирилла же Олеся полюбила, как любит, наконец, почти каждая нормальная женщина, если проводит с близким человеком долгое время и уделяет ему хотя бы немного свободного времени.

Однажды они вместе отправились на празднование юбилея известного журнала, в котором Кирилл работал. Его все поздравляли, а после чествований пригласили на банкет. Олеся сопровождала Кирилла, ощущая и легкую грусть, и странную пустоту, которая наращивалась как ком внутри, чем дольше празднование продолжалось. В какой-то момент за стол с угощениями встал и известный режиссер, чья жена только три месяца назад шагнула в окно, не выдержав увлечений мужа. Его тоже все чествовали, а Олеся не могла отделаться от мысли, что Андрей не задержался бы в этой компании ни на минуту. И вдруг она его увидела. Не поверила, даже села на подоконник, ноги не держали. Он немного похудел. Но был также легок, приятен, обворожителен. Спокойно прошел мимо стола с угощениями, не притронувшись ни к чему.

Она медленно пошла за ним, как будто бы сквозь завесу серого дыма могла скрыться от чужих глаз. Ей показалось, что через минуту она коснется его плеча, обнимет, что-то скажет. Но когда она уже была готова обратиться к нему со спины, дотронуться до его пиджака, он вдруг резко пошел вон из красного дерева залы, навстречу новому гостю.

Олеся поняла, что опоздала на какую-то долю секунды. Что теперь он будет совершенно в другом измерении, будет занят, и даже поговорить, хоть секунду, не будет никакой возможности.

Она смотрела в окно, удивляясь как петербургские желтые фонари освещали белоснежные сугробы снега. Как будто бы перед ней был не ночной пейзаж, а город-призрак давнего времени. С говорящими чугунными решетками. Кабриолетами, несущимися вдаль. Томной луной, еле освещающей путь странникам. Черными воронами, которые кружились над соседней усадьбой неровной архитектуры.

* * *

«Андрюша! Давай я…», – часто говорила про себя Олеся, но быстро умолкала, так и не докончив начатую фразу.

Хотелось сказать, «буду жить у тебя в подвале», или «на чердаке» иногда, но слова снова не давали ей возможность дышать, только застревая в горле.

В какой-то момент Олеся с облегчением смирилась с тем, что ей все время почудилось.

И Андрей.

И мифический, неожиданный исход событий.

И спокойная жизнь.

Перевела дух.

Вздохнула.

6.

Самым странным в этой истории было то, что неожиданное, так часто представляемое Олесей, все-таки осуществилось. При самых неприметных, но ярких обстоятельствах.

Андрей буквально в одночасье попросил ее собрать вещи и переехать к себе домой, вместе с сыном и чемоданами. Ехать Олеся наотрез отказалась, но мысль присутствия в ее жизни Андрея теперь согревало ее каким-то странным светом, как будто бы то, о чем она всегда мечтала, вдруг неожиданно осуществилось, реализовалось наяву.

Андрей настаивал. После долгих уговоров, слез, скандалов дома, и возвращения туда, она все-таки собрала вещи и уехала.

Андрей поселил ее в специально обставленной отдельной комнате, маленькой и уютной. На протяжении последующих трех месяцев он относился к действиям Олеси как относятся к атаке и отступлению самонадеянного маленького ребенка. Смеялся над каждой ее странностью, успокаивал, когда она уходила и вновь приходила, почти что качал на руках вечерами, пока быстро взрослеющий сын делал уроки. И никогда не сердился. Она теперь долго и пытливо представляла себе, как будет снова и снова всматриваться в его лицо, пытаясь угадать, как же ей жить дальше, и что делать. Но ничего логичного или тем более правильного из этих мыслей не получалось.

Когда она перебралась к нему окончательно, то привыкала к этой своей странной новой жизни совсем недолго.

В общем-то, такой она всегда эту жизнь и представляла.

Снег на Гавайях

1.

Шел белый снег, чистый, молочный. Падал распростертыми хлопьями на асфальт и парковые дорожки. Падал, кружился, впиваясь в шапку, где оседал, желая поселиться, но пробирался до самой шеи, оставляя там свой леденящий след.

Она шла и шла, вперед. Изредка запахивая огромным шарфом непослушный воротник. Осознавая, как замечательно было хоть на одно мгновение остаться наедине со своими мыслями. Когда в очередной раз выдавалась такая возможность, все было привычно хорошо. Но когда реальность вторгалась в пределы снежного мира, приходилось делать над собой усилие.

2.

Андрей появился тогда так неожиданно, просто как молния. Ей сразу стало казаться, что жизнь кардинальным образом изменилась. Так Надежде всегда и казалось раньше, но на этот раз в этом просто не могло быть никаких сомнений. Как рухнувший перед самым домом столб, его невозможно не заметить.

Она сердилась за него за все. Даже за ощущения новизны. Тут же радовалась, и тут же снова – расстраивалась. Он был совершенно иной, как будто бы из другого мира. Как будто бы даже сделан он был из иного, не телесного материала, чего-то более стойкого, добротного, нечеловеческого.

Андрей говорил мало, не выяснял отношения. Она даже не знала толком, кем он работает. Потом узнала, конечно. Его профессия была связана с искусством. Он был художником и одновременно реставратором. Уж больно тонко он воспринимал действительность. Долго не показывал свою эту способность, но она это сразу и отчетливо увидела. Ей ничего не нужно было говорить.

Он никогда не давал ей понять, что она ему хотя бы немного нравится, но появление его в жизни стало важным поворотным камнем. Сначала – преткновения, а потом кого-то непроходящего восторга. И ошибиться здесь было решительно невозможно.

Мужчины часто приписывают себе несуществующие качества, видят себя через розовые очки. Ситуация была совершенно обратное. Надежде было смешно потом, когда кто-то посягал на схожесть с Андреем, считал, что он тоже умелый и уверенный, любящий и умный.

Впрочем, какое ей теперь было до всего этого дело.

«Люди не обязательно много и часто общаются, чтобы дать друг другу что-нибудь», – повторяла она про себя, каждый раз, когда на выходные, иногда в дивном настроении, а иногда в подавленном, в очередной раз шла в бассейн. Бассейн был огромный, светлый, синий. Обыкновенный петербургский бассейн. Народу там было мало. Она вставала под душ, и долго-долго так стояла, радовалась, смеялась обжигающим каплям, которые впивались в кожу, вынося на поверхность пор все то, что напряженно врастало внутри.

3.

Общалась она с ним лет двадцать. Еще со школы. Сначала он приходил к ним на уроки, рассказывал что-то об искусстве, о жизни, о дальних странах. Говорил он хорошо. Умел говорить. Ходил по классу, и долго что-то рассказывал. Она не могла понять почему, но впечатление, которое он произвел на нее тогда, в школе, было действительно ошеломляющим.

Видимо, объяснялось это просто. Не было вокруг людей хоть сколько-нибудь ярких. Андрей был ярким.

Потом она узнала, где он работает. Небольшая студия, офис на Петроградской. Там было очень богемно, спокойно. Мольберты вокруг, картины. Творческого беспорядка у него не было. Он все клал на свои места. Приходила к нему вечерами, ждала, садилась на стул, и что-то пытливо расспрашивала. Он никогда не давал ей понять, что ему скучно, или что он торопится. Закуривал сигарету и долго подробно объяснял, отвечал на вопросы. Как будто он был профессор.

Потом она поступила в Университет. Новые лица, новые люди. Жизнь, казалось бы, должна была закрутиться. Но она медленно шла, соблюдая свою собственную скорость. Он снова возникал в ее жизни, как будто бы фоном или фантомом, оставляя ощущение чего-то настолько важного, что не было возможности сравнить его с кем-либо. Вновь и вновь.

Надеждина подруга Алина как-то обмолвилась, что в далекой юности в один прекрасный день вдруг увидела парня, который был очень похож на героя сентиментального фильма «Путешествие на картошку». Она как увидела его, поняла, что это единственный человек в ее жизни. Потом он единственный человек, правда, стал похож на солиста одной рок-группы. Высокий юноша, с большими глазами и толстыми губами. Подруга Надежды, кстати, так никогда с ним и не заговорила. Думая о своей подруге, Надежда иногда даже содрогалась от сравнения. Неужели и у нее все столь нереально?

4.

Андрей снова появился в ее жизни как бывало ранее, поздней осенью. Когда было промозгло, шел дождь со снегом, было зябко и грустно. Она встретила его случайно около метро. Или, может быть, он сам ей позвонил.

Сообщил бодрым голосом о своих планах. Быстро и доходчиво. Он собирался поехать в Америку. Приглашал Надежду с собой, как он сказал, «немного поработать, если она не против, конечно. Переводить, а делает она это так хорошо».

Группа составляла десять человек. Надежде было дано задание переводить с английского языка для всей группы, налаживать межкультурное общение.

От радости Надежда не спала всю ночь. Думала, вспоминала. Хорошо понимая, что теперь, вот, ничего вспоминать было ненужно. Все снова было реально. После длительного перерыва оказалось, что жизнь вернулась на круги своя. Полностью восстановилась.

Итак, Америка зажигала фонари сознания, возбуждая его до какой-то запредельной степени. То ли дальностью своего местонахождения, то ли стереотипом запретности, Америка была замечательной и совершенно новой. Они летели через Финляндию. Сели, пошли, без промедления нашли нужный рейс в Хельсинки. На маленьком канадском самолете – прямиком в Нью-Йорк, покачиваясь, как будто бы летели в Москву, а не в столь дальние страны.

Приземлялись ночью. Гудзон отражал странным зеркалом своей голубой поверхности здания и небоскребы. Огни огромного города светили дружелюбно. Машины здесь были огромные, какого-то странного киношного свойства. Длинные. Даже говорили, что в центр такой машины вкладывали для статуса килограммы железа, чтобы машина казалась еще больше. Вот такие огромные драндулеты и шныряли по шоссе, на правильной, но все равно дикой скорости.

Вокруг было много темнокожих, а аппарат просвета на таможне заставил пропустить, наполняя рентгеновскими лучами, все содержимое их хорошо запакованных кожаных чемоданов.

В эту поездку все было странно. Странно даже то, что однокурсница Надежды, которая тоже здесь оказалась, казалось, резко забыла о реальности. Смешная великовозрастная девушка со звонкой фамилией Бонч, и с целой группой известных родственников-писателей, вдруг отчаянно привязалась к черноглазому красавцу-испанцу, который работал официантом и приносил на подносе дивные заморские приготовления каждое утро. Она все время рассказывала о нем до и во время работы, забывая странное впечатление, которое производила на окружающих. Рассказывала даже о том, что разговаривает с ним по телефону ночами, по системе коллект, то есть за его счет. Это странная история отпрыска известных писателей и местного официанта не развеселила, а чем-то даже напугала Надежду. Даже до степени какого-то безумия. Ненужное зеркало собственного отношения к жизни. Может быть, так? Она не могла предполагать, что представители филологического факультета были столь откровенны и неразборчивы в общении.

Нью-Йорк был красивым. Гуляла Надежда ночью, сбивая ногами скомканные газеты, которых на дальних авеню накопилось настоящее море. Таймс Сквер горел и переливался новыми постановками. Было от этого хорошо, но и как-то нереально.

Питались они в местной столовой, при гостинице. При входе от пахло вовсе не так роскошно. Свежеприготовленными бюргерами, мясом и горчицей. Но день начинался бодро, и работы было много.

Утром Надежда вся загоралась. Видела, что он, чисто выбритый, подтянутый, уже сидел, шикарно одетый, розовощекий, за столиком, приветливо улыбаясь.

– Вы много работаете? – он пытливо посмотрел на нее.

– Да, – соврала она в который раз, вспоминая рассказы Бонч. – Много.

Он улыбался, как будто даже хорошо понимал ее. Смеялся, протягивая, удивительно бодро и ловко целый поднос удивительных кушаний. И откуда он их брал? И снова бюргеры казались чем-то особым, как будто бы мифическая группа находилась вовсе не в Америке, а где-то далеко, на островах Тихого океана.

Масштабы его личности было сложно передать или даже осознать, да и не нужно было. От него шла такая энергия, и такая тайна, что дух захватывало. Эта энергия и была движущей силой любого дальнейшего события.

Они приехали в небольшую деревеньку, которых так много в Америке. Загородная вилла, вокруг небольшой бухты Бэй. Вечерами они мирно гуляли вдоль освещенных шоссе, шли вперед, вдыхая незнакомые хвойные запахи, как будто примериваясь, где в этом огромном пансионе, были входы и выходы.

Как-то вечером, уже после переговоров, Андрей вдруг сказал, что хочет пригласить ее за званный ужин. Ужин был под открытым небом, вокруг стояли дивные дамы в платьях и приветливые, вечно улыбающиеся джентльмены во фраках.

Еда была несказанная. Как будто бы из волшебной восточной сказки. Жарилось мясо на вертелах, повсюду стояли свежевыжатые соки, вино и напитки. Когда солнце зашло, площадку на зеленом газоне осветили какой-то особой подсветкой. Было зажжено невероятное количество разноцветных лампочек. Музыка звучала так дивно и по южному громко, что, казалось, они, действительно, были на краю земли. Love you, love you again. В какой-то момент появились темнокожие актеры, которые подкидывали зажженные факелы, пуская их между плеч и жонглируя. Попеременно опрокидывая и вновь подбрасывая вверх.

– Как хорошо, да? – спросил он, протягивая ей сок, не отрываясь взглядом от жонглеров.

– Очень…

Потом они колесили по всем штатам. Поехали на север, а потом сели на самолет, долетели до Сан-Франциско и поехали на Гавайях.

Дальние острова, которые когда-то подверглись нападению. Знаменитый Перл-Харбор, который японца стирали во время войны с лица земли. Скалы, и самый дорогой курорт в мире.

На Гавайях было столь красиво, что на память приходили все разнообразные сюжеты кинофильмов. Перелет через океан. Гавайское мороженое, во льду.

Огромные номера Хилтона, голубые бассейны вдоль океана, прямо на улице. Море цветов и ароматный кофе. Прогулки ночами вдоль океанских угодий, маленькие лавочки, где можно было купить все, от деревянных изделий-сувениров, изготовленных индейцами, до огромных шерстяных пончо. Дивные высоченные пальмы, и ощущение парникового эффекта напоминало о том, что находится они вдали от мира. Совсем далеко.

– Мамочка, я на Гавайях! – говорила Надежда в телефон, привычно щелкая аппаратом.

Разница в 14 часов, сутки лету, далекий остров, между Японией и Штатами. Когда они ехали на пароходе, было не просто волшебно, но как шампанское, которое вдруг неожиданно, выключило все, что помнилось. Создало эффект счастья, без отрицания. Дало новый заряд бодрости и счастья. Розово-перламутровое, апельсиновое море и небо, скалы и ветер.

– Андрей! – сказала Надежда, в очередной раз возвращаясь вечером с прогулки по палубе.

5.

Болела. Потом, спустя много лет. Боялась. Жизнь менялась по своим законам. Он был все равно всегда рядом, как будто бы и не уходил. Улыбался своим понимающим взглядом, и совершенно по-новому обращался к ней.

Выздоравливая, каждый раз она снова понимала, что жизнь вокруг набирает страшные обороты лишь потому, что так надо. Снег идет реже, но напряжение способно сбить с ног, нарушить жизненный покой, еще раз напомнив, что жизнь – краткий миг.

Как-то вышла она утром на лестничную площадку и увидела, что дивная собачка английской породы, белая, маленькая и смешная. Та самая, которая жила у соседей, вдруг забежала к ним в квартиру. Ни на шутку удивив сына, собачка, резвясь и причитая, села на пол и оставила за собой маленькую лужицу.

Надежда смотрела на эту добрую жизнелюбивую животинку, и радовалась. Хозяйка даже не вошла в их квартиру, захлопнула дверь. А собачка, неожиданно воспряв от подаренного одиночества, вдруг выскочила из нежданного приюта, побежала вниз по лестнице, сбивая все на своем пути. Сосед сверху, горделивый грузин, почему-то с нескрываемой радостью только что здоровавшийся со всеми, вдруг выпустил собачку на улицу, на снег, громко захлопнув за собой дверь.

Хозяйка обнаружила пропажу не сразу. Наспех одев пальто, выбежала в метель, громко причитая. Надежда в какой-то момент вспомнила, как воспитательница в их детском саду, трое суток бегала по парку. Вспомнила ее отчаяние от пропажи собаки, совсем другой породы. Но это был такой домашний, такой милый, пушистый пес, столь приятный сосед. Осознать столь странную потерю было тяжким испытанием.