Полная версия
Черный горизонт
– Ну… допустим…
– И какой он? – не отставала Клэр.
– Симпатичный, – хохотнула Марион. – Но ты-то у нас не по этому делу? Ты то у нас… феминистских кровей, так?
– Знаете, ради Стефана я готова изменить своему феминизму и лейсбизму!
Марион внимательно посмотрела на молодое, но неухоженное лицо Клэр – она никогда не пользовалась косметикой, редко мыла голову и точно не ходила на маникюр.
– Если ты сегодня немного наложишь на себя тоника, подведёшь глаза, накрасишь губы и подпилишь обгрызенные ногти, то я представлю тебя Стефану Шарбье. Приходи сегодня вечером в Плаза-Центр.
Клэр радостно открыла рот и закивала
– И голову помой обязательно! Стефан не любит неопрятных женщин! – Клэр провела рукой по своим сальным волосам, затянутым в тугой хвост, впрочем, с другой причёской её никто никогда и не видел.
– Хорошо, – проговорила она, вздохнув.
Марион села за компьютер и погрузилась в работу – надо перевести целую колонку технического текста, написать комментарии к трём видео с Ближнего Востока и проверить, правильно ли Клэр перевела послание ЮНЕСКО. Марион быстро стучала по клавиатуре, иногда быстро отвечая на звонки и время от времени поглядывая в твиттер. Ух ты! Уже двенадцать миллионов просмотров сегодняшнего выпуска «Шарли»! Она была рада за Стефана и всё-таки немного ему завидовала. Но вот сегодня вечером! Когда они будут вместе! Она представила, как их фотографируют в Плаза-Центре и где Стефан будет главной звездой, а она… а она будет держать его за руку и мило улыбаться, как она это умеет. И вот тогда она точно попадёт на все фото! Вот тогда… Её мысли вдруг прервал звонок. От Стефана? Вообще-то они давно договорились не звонить друг другу во время работы: во-первых, это непрофессионально, во-вторых… Она схватила телефон
– Шарб, Шарбик, – нежно произнесла она. – Что такое, я ещё на работе…
– Алё! Марион! – раздался испуганный голос Стафана. – Алё! Тут стреляют!
– Что? Кто стреляет? – не поняла Марион.
И тут вдруг на большом телевизоре на стене, на котором шли круглосуточные новости без звука, появилось изображение улицы Николя Акпера, как раз где была редакция «Шарли». Изображение было то ли с крыши, то ли с балкона и показывало идущих к дверям редакции двух боевиков с автоматами. Было видно, как один выпустил очередь в полицейского. Голова полицейского разлетелась на куски. Вся редакция вскрикнула от такой кровавой картины. Марион трясущимися руками поднесла телефон к уху.
– Стефан… ты там? – на её голос повернулись все, кто был в офисе.
– Марион на линии с кем-то из «Шарли»! – громко крикнул кто-то.
Через секунду телефон оказался в руках у главного редактора французского отдела Евроньюс. Он нажал кнопку громкой связи и положил рядом свой телефон, включив его на запись.
– Алло! Стефан? Это Жорж Морэ! Евроньюс! Через тридцать секунд вы в прямом эфире! Что у вас происходит?
– Морэ! Послушай! Здесь стрельба на первом этаже! Я её уже слышу! Почему нет полиции?
– Полицейский убит! Говори, что у вас происходит? Это из-за карикатур? Как ты думаешь?
– Морэ! Морэ! Послушай! Дай трубку Марион!
Марион стояла рядом, и вся тряслась от неверия в происходящее – на экране телевизора и в телефоне одновременно слышались сухие выстрелы. От штаб
– квартиры Евроньюс на Елисейских Полях до редакции «Шарли» на Николя Акпера было час неторопливой ходьбы. И Стефан иногда гуляли с Марион по этому маршруту – от одной редакции до другой.
– Стефан! Сейчас не до Марион! Говори! Ты в прямом эфире Евроньюс!
На экране телевизора появилась красная полоса – спец выпуск из Парижа, и фотография Стафна Шарбье – молодого интеллигентного мужчины в тонких модных очках.
– Они поднялись уже на второй этаж! Я их вижу! Я слышу выстрелы! – и из телефона раздались сухие и короткие очереди стрельбы, послышался крик.
В прямом эфире на экране телевизора было видно, как по улице завывая, несутся полицейские машины.
– Стефан! – Морэ наклонился к телефону. – Говори, что ты видишь! Ты в прямом эфире!
– Они убили старину Филиппа… – прошептал Стефан. – Они идут ко мне! Морэ дай мне Марион!
– Нет! Стефан! Что ты видишь? Говори! Ты в прямом эфире!
Из телефона послышалась арабская речь и выстрелы. Телефон отключился. Морэ схватил свой телефон и произнес
– Только что мы с вами слышали, как был убит Стефан Шарбье! В прямом эфире!
В офисе стояла тишина, все смотрели на Марион, у которой дрожали губы и текли слёзы. Она с ненавистью посмотрела на Морэ и с силой ударила его по лицу. У него мотнулась голова и, потеряв равновесие, он упал. Морион взяла в руки телефон и молча водила пальцем по экрану. Затем она начала чаще всхлипывать и вдруг заревела, прижав руки с телефоном к груди. Она боком упала на кресло и продолжала кричать.
– Террористам удалось скрыться на машине, при задержании было убито двое полицейских. Сейчас местоположение нападавших на редакцию неизвестно… – донеслось из телевизора на стене.
Марион прекратила кричать, взяла небольшой стационарный телефон со стола, и перешагнув через Морэ, который всё так продолжал лежать на полу и что-то писать в телефоне, молча подошла к телевизору и начала лупить по экрану. С каждым ударом трещин на экране становилось всё больше и больше. Наконец, он погас, слетел со стены и повис на проводах. Рыдая, она побежала к редакции «Шарли Эбдо».
8 февраля 2015 Нигерия, г. Абуджа
Оладело сидел в своей небольшой резиденции и пил виски. Он смотрел новости без звука, где второй день показывали кадры нападения во Франции. Французский Президент, как казалось Оладело, был даже рад такой трагедии, он еле сдерживал улыбку при траурных речах, часто поправлял очки на упитанном лице и пытался изобразить на нем скорбь всего народа. Его рейтинг резко шёл вверх. Этот бездетный глава государства был доволен убийством своих граждан. Но не это злило Оладело, а то, что уговор был нарушен. И не первый раз! Уговор тихой и незаметной миграции и накопления оружия. Миграции крепких мужчин северной Африки и оборудованием схронов. У Оладело были уже сотни агентов во всех столицах Европы. Но нет же! Два года назад, когда он связался с этими сербскими мафиози, которые подрядились перевезти всего-то пятнадцать калашей, они чего-то не поделили с албанцами! Даром, что каждый ствол на счету, так ещё и потеря денег! А вчера, ему позвонил из Сирии Али аль-Хасан, который согласился предоставить квартиры на год-другой его агентам в Париже и Берлине и даже склад для оружия. Оладело щедро заплатил ему, но с условием, что его бойцы, живущие в Европе, ни под каким предлогам не возьмут ни пули из его тайного арсенала! И вот Али, за полчаса до нападения на редакцию звонит ему по спутниковому телефону. И с усмешкой, даже не извинившись перед ним за нарушение договора, сказал, что двое его боевиков воспользовались тайником Оладело, и пусть он смотрит новости из Парижа и не ругает ни его, ни его праведных братьев. Оладело и не предполагал, что Али аль-Хасан, которого так уважает и почитает в Сирии местная оппозиция, нарушит договоренность неприкосновенности оружия Оладело и будет распоряжаться им по своему усмотрению. Нет, ему совершенно не жалко этих художников-карикатуристов, тем более, что за свои слова надо отвечать. Ну а если ты поднял руку на святое, то… Ну вот на кого теперь положится? Только на себя. Оладело выключил новости и допил остатки виски. А ведь я уже не молод, мне сорок лет, хотя моему дяде за семьдесят, но что-то он помирать и не собирается. Надо ему в этом помочь. Как-то он уже давал такое себе такое обещание пять лет назад, но… пока накапливал капитал, пока находил нужных людей и строил планы – время прошло. Хорошо, что дядя и его окружение слабо разбираются в финансах – уже два года как никто не может заметить в бюджете дыру в два миллиарда. Этих денег как раз должно хватить на планы Оладело. Ну, и когда же начать их осуществлять? Прямо сейчас!
– Феми! – крикнул Оладело.
Потолстевший охранник Оладело появился перед ним, потирая глаза – спал.
– Мы сильно обросли жирком, пора вернутся к боевому состоянию. Принеси мне листолаза.
Феми открыл рот и расширил глаза, сон с него слетел в одно мгновенье
– Листолаза? – переспросил он
Оладело кивнул.
Феми помрачнел, поймать эту маленькую желто-красную лягушку было не просто. Взять её в руки было нельзя – одно прикосновение и через десять секунд вся кровь будет густая как кефир, а ещё через десять секунд сердце разорвется, не в состоянии прокачать эту жижу. Раньше ядом листолаза смазывали копья, достаточно было царапнуть им буйвола, как через двадцать шагов он падал и уже к вечеру его мясо можно было спокойно жарить и есть – яд разлагался. Листолаз водился далеко от сюда – за землями племени Леопарда Нганга, около Мёртвого озера. Туда даже животные не ходили на водопой. Чтобы поймать эту маленькую лягушку, требовалось умение, проворство и это был смертельный риск.
– Поедешь один. За три часа до восхода, пока все спят, чтобы никто не видел.
Феми кивнул и вышел.
Мне никто не нужен – ни сербы, ни арабы, я сам всё сделаю, один. А мои дети продолжат моё дело— подумал Оладело и его настроение поднялось.
14 февраля 2015 Франция, Париж
Марион уже неделю не ходила на работу, не отвечала на звонки и почти ничего не ела. Она перепутала день с ночью, иногда вставала по ночам и смотрела в окно на огни Парижа. Ну кому может нравиться эта дурацкая башня? – думала она, глядя как огни на ней моргают то красным, то белым светом. После того, как Стефана не стала, она перестала любить этот город. Ей он казался неуютным и холодным, все её раздражали, особенно мигранты, которые даже по центру города ходили толпами и иногда задирали прохожих. Марион стояла у окна и встречала рассвет. А ведь сегодня День Святого Валентина – подумала она, два года назад она познакомилась с Шарбье в редакции журнала «Фигаро», куда пригласили лучших обозревателей и корреспондентов года. Он ей показался таким обаятельным и остроумным, что она на следующий же день ушла от Себастьяна, с которым строила отношения больше года, и переехала в эту квартиру. На следующий день они встретились опять, потом опять, через полгода Стефан ушёл от жены и обещал переехать к ней, но как-то всё не получалось. Они встречались, проводили время вместе, и вот, на это четырнадцатое февраля, Стефан обещал сделать сюрприз. Марион глубоко вздохнула и посмотрела на столик, там стояла рамка с фотографией Стефана, на которую она приклеила косую черную полоску. Мельком взглянув на телефон, она увидела двадцать пять пропущенных – в основном это была Клэр, остальные были знакомые, подруги и из редакции. Она подумала и набрала Клэр. Там мгновенно ответили
– Марион! Марион! – закричала Клэр, на заднем фоне был слышен шум и музыка, хоть ты и феминистка, а по клубам ходить-то любишь, усмехнулась Марион. – Марион! Тебя повысили! Срочно приходи в редакцию! Срочно!
Звонок оборвался, Марион удивлённо вскинула брови? Повысили? Она так думала, что её уже уволили и даже перебирала в голове новые места работы.
Без косметики и пышной причёски – как это она любила – она пришла в штаб- квартиру Евроньюс. Холодно кивнув коллегам, она быстро прошла через редакцию, избегая вопросов. За большой стеклянной стеной Жорж Морэ о чем-то эмоционально разговаривал по телефону. Увидев Марион, он положил трубку и махнул ей рукой. Морион увидела, как к ней бежит Клэр – явно с вопросами. Морион зашла в кабинет к шефу и тот опустил жалюзи. Клэр остановилась около стеклянных стен шефа и скривилась
– Мало того, что не слышно, так теперь еще и не видно! – и она легонько ударила по звуконепроницаемым перегородкам кабинета шефа.
Морэ посмотрел на Марион, будто хотел узнать в этой молодой женщине с туго завязанными волосами ту веселую красавицу. Даже не поздоровавшись, не поинтересовавшись делами и самочувствием, он достал папку с документами.
– Ты назначена заместителем атташе нашего Сирийского дипкорпуса, – он открыл папку перед удивленной Марион.
– Заместитель атташе? – проговорила она. – В Сирии?
– Утверждено на самом верху, – он поднял палец и указал на портрет Президента, висевшей за спиной Жоржа Морэ.
Марион невольно подняла глаза – Президент ласково смотрел на неё блеклым взглядом сквозь очки и немного улыбался. Она относилась к нему с брезгливостью и уж тем более не воспринимала его как мужчину. Особенно после того, как по всем каналам прошло видео, где он приходит к своей любовнице в мотоциклетном шлеме, чтобы скрыть лицо. И также через десять минут уходит. Она хмыкнула – десять минут! Как же измельчали французские мужчины! Морэ открыл папку – сверху лежал дипломатический паспорт, под ним – авиабилеты. Марион полистала паспорт. Красивый, свежий, еще пахнущий краской. Ого! Даже визы проставлены! На год вперед! Н-да… как же он хочет от меня избавиться… А фотографию взяли самую неудачную. Марион криво улыбнулась, глядя на своё фото в паспорте. Морэ перебирал документы, наконец он вытащил листок.
– Вот это без тебя не смогли заполнить, – и он протянул ей два листка.
– Согласие… – она быстро прочитала – никто ни за что не отвечает, если с ней что- то случиться. – Однако…
Второй документ был ведомостью. На счету Марион лежала приличная сумма, более чем в три раза превышающая годовой доход в Евроньюс. Морэ протянул ей банковскую карту.
– Надо активировать в банке и сумма зачислится, – сказал он, не глядя на неё
Немного помолчав, он добавил
– Вылет завтра утром. Не проспи.
Марион хотела что-то сказать и уже набрала в грудь воздуха, но Морэ прервал её.
– Не обсуждается! – и еще раз ткнул пальцем в портрет Президента.
Затем встал и вышел. Марион сидела и смотрела на папку с документами. Вздохнув, она распихала все документы по карманам и встала
– Сирия так Сирия!
Она посмотрела на портрет и показала ему язык, но выходя повернулась, показала ему средний палец и негромко произнесла.
– Вялый тухляк!
«Вялый тухляк» – такое прозвище он получил среди журналистов еще год назад, за свои скучнейшие интервью и нудные выступления.
– Клэр! – позвала Марион, проходя по офису.
Она тут же появилась из-за перегородки, которой были отделены рабочие места сотрудников штаб-квартиры Евроньюс.
– Держи! – и Марион отдала ей ключи от своей квартиры. – Завтра можешь въезжать!
И, не попрощавшись ни с кем из коллег, и оставив Клэр с открытым от удивления и восхищения ртом, глядящую то на ключи, то на уходящую стройную фигуру Марион, вышла из здания. Она пошла к своему любимому кафе, в котором они со Стефаном Шарбье любили засиживалась до закрытия.
15 февраля 2015 г. Польша, г. Кельце
Эржи Ясеневич дремал, лежа на диване в маленькой комнате отдыха, которая была смежной с его кабинетом. Еще три недели – и всё, думал он. Ещё три недели – и пенсия! Ох, я и высплюсь! Ох, я и отдохну! Лишь бы эти бюрократы из Брюсселя не успели издать никакой гадости, что и так сокращает небольшую пенсию офицера полиции в отставке. Пусть теперь всеми жуликами занимается кто-то другой, а с него хватит! Он потянулся и сморщился. Всё чаще стало болеть простреленное бедро, шрамы от ножевых ранений стали неприятно зудиться и чесаться. Да и в ушах после двух сотрясений за время длительной службы стало шуметь чаще. Он сел на диван и почесал два шрама на груди с правой стороны.
– Еще три недели – и всё! – проговорил он и привел себя в порядок.
За дверью раздался шум, голоса и к нему без стука и разрешения заглянул его зам – молодой капитан Вольц.
– Шеф! – сказал он громко.
Какая невоспитанная нынче молодёжь, подумал Ясеневич, наглая, циничная, все как один карьеристы. Видимо, капитан уже был в курсе, что Ясеневич порекомендовал его на своё место. Слова благодарности от таких не дождёшься! Ясеневич налил кофе и повернулся к нему спиной. Обидно, очень обидно, что он вот так заканчивает свою службу. Начальство оттирает его от важных дел, от важной информации, перестали звать на совещания, зам врывается к нему в кабинет, как к себе. Я просто сбитый летчик, причем старый. Ясеневич вздохнул, допил кофе и прошел к себе в кабинет, сильно толкнув плечом зама, как бы не заметив его. Капитан немного растерялся
– Что хотел? – спросил Ясеневич, надевая большие очки.
– Шеф… – начал было Вольц.
– Забыл, как по Уставу обращаться, капитан? Враз у меня вылетишь из отдела! Пойдешь работать в Бохоники! А я попрошу принять на мое место кого-нибудь из дальнего повята!
Капитан переменился в лице и вытянулся по стойки смирно. Бохоники – это был эмигрантский район, и полиция там была не в чести. Даже скорая помощь туда не приезжала! И справится с этим криминальным районом никто не мог. Один раз туда ввели гвардию, после жестокого убийства местной девочки, но прочесав весь район, они не нашли никого, кроме нескольких женщин. Мужчины же как будто растворились – не нашли ни одного. Власти хотели обнести эту территорию забором, но поднялся такой вой правозащитников, что мэрия сразу отступила в своем решении перед демонстрацией либералов. Ясеневич подождал, пока капитан Вольц осознает, что он также легко может и отозвать свои рекомендации насчет него. И если Ясеневич и вправду не порекомендует Вольца на своё место, то тогда ему еще придется постараться сработаться с новым начальником, оставаясь опять на вторых ролях. До капитана, видимо дошла эта мысль и он доложил по форме
– Пришли результаты экспертизы по стрельбе в Париже, автоматы, найденные на месте из той же партии, что и у нас два года назад.
Ясеневич нахмурился и пробежал глазами отчет экспертизы баллистиков, поданный Вольцем.
– Что за черт! Причем тут Париж и мы? – он вопросительно поднял глаза на капитана.
– Дело в том, что эти автоматы, из которых расстреляли журналистов в издательстве Шарли, из той же партии, что были найдены на складе два года назад. Помните, шеф, эту перестрелку?
Ясеневич кивнул – не четко, но помнил. Да-да-да… что-то было такое – на каком-то складе две ОПГ завалили друг друга. Вот! Даже память стала подводить! Пора, пора на пенсию! Насколько он помнил, то дело так осталось не раскрытым, а вел его как раз он. Ну вот, надо и закончить! Ясеневич еще раз перечитал отчет экспертизы, уже внимательно. Он не любил журналистов и старался с ними не общаться, но, чтобы вот так… всех в упор…
– Оставляй документы, – коротко сказал он. – Я сам посмотрю в архиве.
Он спускался по ступенькам в подвал, где был расположен архив и помещение для хранения улик. Архив был открыт, за решеткой никого не было. Ясеневич кашлянул, привлекая внимание – тишина, никого. Ну, всё! Выговор этому… этому… Он посмотрел на график дежурств – так, сегодня тут… сержант Скшинский! Этому Скшинскому! Ну ты попал, Скшинский! Ох и попал! Ясеневич прошел в архив и нашел дело двухлетней давности. Когда-то, будучи студентом юридического университета, он полгода проходил здесь практику и как всё устроено, и где лежат дела он прекрасно разбирался. Ясеневич сел за стол, за которым должен был сидеть Скшинский и начал листать дело. Так… так… так… его внимание привлекла фото сумки. Точно! Вот что тогда привлекло его внимание в этом деле! Сумка полная наличных! Им овладела злость, злость и чувство мщения. За свою неоцененную работу, за ненавистных либералов, за журналистов, которые сами подставились, а теперь из них делают мучеников! Он прекрасно знал, как совершить преступление и никогда при этом не попасться. Нету тела – нету дела! Он усмехнулся и прислушался – никого, никто не спускался в архив. Ясеневич взял ключ от хранения вещь доков и зашел в помещение. Запах там был конечно еще тот! Он не без труда нашел большой ящик, на котором было написан номер дела, еще раз сверив с делом из архива, он сорвал пломбу и поморщился. В коробке лежало две дохлых мыши. Они уже высохли и превратились в мумии. Каких-то сорок лет назад за такое могли выгнать со службы, а сейчас? Он вытащил небольшую сумку и аккуратно раскрепил пломбу. Ого! Так это его подпись! Это он сдавал её в архив! Он уже и забыл. Стряхнув пыль, он расстегнул замок и… – деньги были на месте! У Ясеневича даже заболела голова от такого. Он еще раз прислушался – тишина. Он огляделся – на соседнем ящике вещь доков стоял большой пакет с одеждой, которая была в крови – еще один висяк. Он быстро прошел в архив и нашел папку с документами. Это было как раз про пакет с этими вещами
– Поножовщина с летальным исходом… тело не опознано… – он полистал материалы дела. – Так! ТО что надо!
Он вернулся в помещение с вещь доками и высыпал деньги на пол, достал из пакета вещи и положил в сумку. Деньги он положил в пакет и прикрыл сверху грязной тряпкой. После этого он аккуратно заклеил бирки на пакете и на сумке. Закрыв крышку на ящике, он огляделся – очень хорошо. Немного поправив пакет с деньгами на полке, он хмыкнул и почему эти уголовники всегда попадаются? Потому что у них нет терпения и ума. Только эти два качества делают преступника неуловимым, уж он то знал точно. Ясеневич положил дело о поножовщине на место и сел за стол Скшинского. Он читал документы о той перестрелке, да, именно тогда он впервые задумался о пенсии. Этот преступный мир перерос его и в новой реальности ему уже нечего делать. Послышались шаги и негромкое насвистывание. Скшинский не ожидавший увидеть начальника в архиве, открыл рот и побледнел. Ясеневич встал и ни слова не говоря дал ему со всей силы под дых. Скшинский согнулся и присел.
– О своем должностном преступлении доложишь моему заму, капитану Вольцу. Пусть он решает, что с тобой делать.
И Ясеневич вышел из архива. Через час к Ясеневичу заглянул Вольц, он был немного обескуражен поведением Скшинского и не знал, что с ним делать.
– Завтра отправь его в патруль, на окраину города, на полгода. А сегодня так и быть, пусть в тепле досидит, – порекомендовал он, Вольц кивнул и вышел.
К концу рабочего дня Ясеневич затребовал у дежурного дело о поножовщине с неопознанным телом.
– Доставить материалы дела вместе с вещь доками! – сказал Ясеневич
Из архива ему доставили тот самый пакет со спрятанными деньгами. Он переложил деньки в свой портфель и набил пакет заранее приготовленными тряпками и бумагой.
– За семь лет не раскрыли, и еще за двадцать не раскроют… – проговорил он, листая документы. – Особенно такие, как Вольц.
Он закрыл дело – всё! Хватит комбинировать! Сильно хорошо – это подозрительно.
– Дежурный! – крикнул Ясеневич. – Отнеси обратно в архив.
Дежурный взял пакет и дело, и не торопясь пошел в архив. Завтра Скшинский поедет на полгода патрулировать окраины Кельце и то, что он выдал это дело и вещь док дежурному – точно никогда не вспомнит, да и вряд ли он записал это в журнал выдачи.
– Вольц! – зам появился в кабинете. – Отнеси это дело в архив. Как было висяком, так и осталось. Ну… или раскручивай.
Ясеневич положил перед ним папку с делом о стрельбе двухгодичной давности. Вольц помотал головой
– Висяк, так висяк, шеф, – и зная отношение шефа к журналистам, уходя добавил. – Мне эти журналисты тоже… не нравятся.
– Людей убили, болван! – резко пресек Ясеневич фамильярный тон Вольца.
Домой он поехал поздно. Ещё немного полежав на диване в комнате отдыха и посмотрев небольшой телевизор, он разгонял тоску, которая начинала его грызть. Но нет – не с чувством досады, которую не мог объяснить, он спустился на парковку и сел в машину. Нет, не совесть его грызла, а именно досада. Он ехал медленно, вспоминая события сегодняшнего дня. Ему начали сигналить на светофоре – он задумался и не увидел зеленый свет. Ясеневич понял, что проехал поворот домой. Он усмехнулся, похлопал рукой по портфелю, полному наличных и медленно тронулся.
– Посмотрим, кто кому ещё посигналит, – сказал он и повернул налево на перекрестке.
Он понял, что отвлекся на свои мысли и забыл включить левый поворот. Быстро нажав его, он вдруг увидел, как справа летит здоровый мусоровоз. Водитель не ожидал, что машина Ясеневича повернет налево без предупреждения и не сбросил скорость. Он начал резко тормозить, но поздно. Дороги были мокрые, с тонкой наледью, Ясеневич резко нажал на газ – но было поздно – тяжелый мусоровоз налетел на машину Ясеневича. Он буквально раздавил её. Последнее, что видел Ясеневич – это сминающуюся крышу автомобиля, и пузатый портфель с деньгами, который вылетел с осколками разбитых стёкол.
15 февраля 2015 Франция, Париж, аэропорт Ле-Бурже
Марион встала в четыре утра. В квартире была чистота – вчера она весь вечер мыла полы и протирала мебель.
– Надеюсь, феминизм Клэр не помешает ей поддерживать порядок, – сказала она, выходя из квартиры с большим дорожным чемоданом.
Было прохладно, такси то и дело заносило на скользких дорогах. Она смотрела в окно и видела, как небольшие группы эмигрантов, в основном это были крепкие молодые мужчины, ходили по улицам Парижа, громко хохотали и разговаривали.
