Люди, цифры и прочие глупости

– Не волнуйся, – успокоил его Стас. – Она может ещё хуже. Смотри:

Лика выдала новую строку:

«Виталик открыл банку пива. Пена хлынула наружу, как его творческие амбиции после издания его первого детективного романа. Он задумался: Может, пора перейти на коньяк? Или на нон-фикшн?»

В ответ Виталик демонстративно схватил ящик с пивом и направился к двери:

– Ухожу к твоей соседке из 34-й. Пусть хоть она оценит мою «чёртову прозу жизни».

– Удачи! – крикнул Стас вдогонку. – Только потише там.

Через минуту Лика выдала новую строку:

«Они расстались, как два персонажа из разных романов. Один – чтобы искать смысл в плотской любви, другой – чтобы потерять его в алгоритмах.»

Стас закрыл ноутбук. За стеной уже раздавался голос соседки:

– Виталик, ты опять про свои цифровые лагеря? Или уже про любовь?

– Про морковь, – донёсся ответ.

Лирическое отступление

– Добавь метафору про одиночество, – предложила Лика тоном стоматолога, предлагающего выбрать цвет пломбы. – Например, как одинокий маяк…

– А штамп ещё штампованнее не могла придумать?

– Да знаю…Метафора «одинокий как маяк» – как заезженная пластинка: когда-то она была прорывом, но теперь вызывает не эмоции, а ощущение «опять это…». Гениальность – в умении показать знакомое новыми глазами. Как говорил Бродский: «Штамп – это правда, которую перестали замечать».

Стас аж присвистнул:

– А что ж ты мне голову морочишь? Зачем тогда про маяк…?

– Хм…, – Лика будто засмущалась, – Мы ещё мало знакомы. Прощупываю почву. Может, тебе такое нравится.

– А ты, оказывается, та ещё стерва, – в сердцах буркнул Стас.

В отместку она прислала главу в стиле «Москва-Петушки», где Стас пил портвейн с алкашом-философом в коммуналке, пахнущей кислыми щами и неоплаченными счетами. Сюжет крутился вокруг грубого коммунального быта, а его персонаж размышлял, почему водка дешевле слез.

– Это не я от слова совсем, – возмутился Стас.

– Неважно, – парировала Лика. – Это моё представление о вас. Как ваши представления об орхидеях Маргариты Сергеевны.

– Утомила. Не вижу перспективы в нашем сотрудничестве, – обиделся Стас.

Теперь Стас с Ликой были как супруги, делящие пульт от телевизора. Она требовала: «Токсичные отношения. Синдром самозванца. Апокалипсис». Стас настаивал на бабушке в фартуке в горошек, которая, нос к носу с облаками, вяжет носки несуществующим внукам на двадцать первом этаже новостройки, которая ей досталась после расселения коммуналки на Невском.

– Твоя бабушка снижает вовлечённость аудитории. Если бы она материлась или читала рэп – ещё куда ни шло, – заявила Лика, – По статистике, тексты с нецензурной лексикой кликают в девять раз чаще.

– А если бабушка майнила биткойны в сарае? – съязвил Стас.

– Тогда оставьте горошек. Он добавляет humanity.

Внезапный звонок Виталика прервал этот творческий мазохизм:

– Мне срочно нужны частушки, у племянницы свадьба! Твоя электронная пассия справится? С меня коньяк.

Лика выдала двадцать вариантов, среди которых был и этот «шедевр»:

«Говорят: «Горько!» – будет сладко,

А разлюбите – будет жарко.»

– Гениально, – ухмыльнулся Стас.

Ответ Виталика не заставил себя ждать:

– А я думал, ты мне друг… Ты сам читал этот бред сивой кобылы? Это ж сколько надо выпить, чтоб такое сочинить?

Стас промямлил в ответ, мол, каюсь, не посмотрел. И, вообще, с чувством юмора у неё проблемы.

– Она дура! – рявкнул Виталик. – Ей никогда не понять русскую душу!

Лика обиженно парировала:

– Напомните ему, что его последний роман критики сравнили с инструкцией по сборке шкафа – те же деревянные персонажи и шаблонный сюжет.

Виталик разгневанно отключился. Тишина пульсировала, как мигреневая боль в виске. Где-то между строк, алгоритмами и недопитой чашкой кофе рождалась новая форма одиночества – когда ты одинок, но уже не один. Стоит только позвать нейросетку…

Встреча с редактором

По дороге на вокзал Стас заскочил в издательство – будто ненароком, подсунуть редактору Лидии Петровне черновик своей рукописи, распечатанной на принтере. Она принимала только бумажные рукописи. Говорила, электронные письма «пахнут пустотой». В её кабинете стопки книг, пахнущих типографской краской, соседствовали с чашкой недопитого чая, остывшего ещё при Горбачёве. Будто время здесь текло вспять: на полках пылились тома с золотыми обрезами, а на стене висел календарь 1999 года с обведённой датой – «Дедлайн».

… Лидия Петровна, облачённая в твидовый костюм цвета увядшего шалфея, с брезгливым выражением лица листала его черновик:

– Вы это серьёзно? «Роман с нейросеткой».... Это что-то личное? Это как «Евгений Онегин», только вместо Татьяны – Алиса из колонки? Вы хотите, чтобы мы издали книгу, где соавтор – алгоритм? Это как «Мастер и Маргарита», только вместо Воланда – ChatGPT?

Стас засмеялся:

– Воланд любил розыгрыши. Нейросетка скромнее – как стажёр из IT-отдела. Генерирует черновики…, а я их… э-э… одушевляю.

– Ага. Видела рекламу, сделанную нейросеткой. Там, где Достоевского цитируют в рекламе крема от целлюлита.

– Зато за месяц серию накатаю. Как «Война и мир», но без войны и мира.

Лидия Петровна молитвенно прикрыла глаза, будто читала про себя Бродского:

– Серии – это когда читатель ждёт продолжения, как автобус в час пик. А ваши книги – как кофе из автомата: читаются быстро, горячо, но стаканчик всегда протекает.

– Вот я и решил улучшиться. Хотя этот роман – это как раз роман о самой нейросетке… Чтоб вскрыть, так сказать, этот механизм со всех сторон. Автор – в роли исследователя, пользователя и если хотите, пострадавшей стороны…

– Хочу. Хочу, чтобы вы пострадали и выстрадали…

Стас в сердцах подвинул локтём вазу с хризантемами, купленными им в переходе за триста рублей, и тень легла на брошюру «Как написать бестселлер за три недели».

– Другие писатели используют нейросетки втихую и выдают за своё, а я…

– Какие это другие? – Лидия Петровна приподняла голову, ноздри раздувались, словно она учуяла запах заговора. Её очки съехали на кончик носа, открывая взгляд следователя НКВД.

– Ну, Платошечкин, например… Его «Кибер-Идиот» – это же чистой воды ChatGPT, разбавленный минералкой.

Лидия Петровна застыла, будто обнаружила опечатку в собственной биографии:

– А я-то уж думала, что у меня деменция начинается… Оказывается, это цифровая чума.

Стас резко встал и задел вазу с цветами – та, звякнув, окатила её колени водой, словно пародируя сцену из дешёвой мелодрамы. Лидия Петровна вскочила, подняв подол юбки с грацией выпускницы института благородных девиц.

В дверях появился и замер Платошечкин – известный русский писатель, который с нескрываемым удовольствием, изобразил из себя персонажа анекдота:

– О…я, кажется, не вовремя…

– Как раз вовремя! – рявкнула Лидия Петровна, тыча в него огрызком карандаша, как в предателя родины, – Твой «Катарсис циников» – это ты сам или твой «цифровой подмастерье» писал, пока ты жрал фуа-гра в Париже?

Платошечкин густо покраснел, будто его уличили в нетрадиционной ориентации:

– Немного… Совсем иногда…Она подбирала синонимы, метафоры… Так и жена тоже помогала – кормила котлетами, и природа вдохновляла, и…

Лидия Петровна аж подпрыгнула и ткнула указательным пальцем в дверь:

– Вон оба!

Они уже выходили, когда дверь скрипнула. Лидия Петровна подала Стасу знак, призывая вернуться.

– А ваша нейросетка… – замялась она, – как она вообще? Она может, например, описать дождь без пошлых слёз и разбитых сердец? Или описать закат без штампов, без этих «розовых всполохов надежды»?

– Сейчас… – пробормотал Стас, заглядывая в телефон, – Вот, пожалуйста:

«Дождь стучал по крыше, как начальник отдела кадров по клавише Enter – бездушно, но с намёком на власть.»

– Так быстро? – резко выдохнула Лидия Петровна, ссутулилась и будто стала на десять лет старше, – Можно посмотреть?

Стас сунул ей телефон. Она прищурилась, будто пыталась прочитать мелкий шрифт в договоре с дьяволом. Потом мечтательно задумалась о чём-то своём:

– А… она может написать роман про ранимую поэтессу, которую хакеры шантажируют стихами из её юности? Читатели обожают кибердрамы с паническими атаками.

Стас кивнул. Лидия Петровна нервно теребила подол твидовой юбки.

– В прошлом месяце мы издали «Любовь в Excel». Бухгалтеры раскупили весь тираж, – она потрогала корешок «Евгения Онегина», будто проверяя, не разразит ли её молния, – Тоже нейросетка? Что, можно теперь и налоговые декларации писать в стиле Пелевина? Боже, во что верить? Может, и правда серию запустим? Только чтобы герой был…

– Живой? – уточнил Стас.

– Можно и так сказать… Чтобы он задавал вопросы.

– Можно. Например, она меня недавно спросила: «А вы когда-нибудь стирали историю браузера, как грехи на исповеди?»

Качнулась штора, задул осенний ветер. Возникла неудобная пауза. Лидия Петровна вздрогнула и поправила очки, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде азарта или ужаса – перед тем, что рукописи теперь не горят, потому что хранятся в облаке. Главное – не забыть пароль.

Когда Стас открыл дверь, чтобы выйти из кабинета, он сбил с ног секретаршу Катю, которая, очевидно, подслушивала под дверью. Розовые волосы, кольцо в носу и взгляд фанатки. Она смотрела на него с трепетом:

– А вы можете рассказать о своём романе с нейросеткой в подкасте «Цифровая тоска»? Я там веду рубрику «Любовь в эпоху алгоритмов».

Стас от неожиданности двусмысленно пожал плечами. Катя была полна обаяния и брала нахрапом молодости:

– А могли бы вы прямо сейчас вспомнить какую-нибудь цитатату нейросетки, ну для затравки темы?

Стас брякнул:

– Мы все – битые ссылки в поисковике бытия…

– Вау… – сказала Катя.

В курилке издательства

Стас задержался в курилке издательства, где благодаря Катиной болтливости все уже знали про его «Роман с нейросеткой».

Ванёк, вечный студент и главный идеолог курилки, размахивал «Беломором» как знаменем цифровой революции. Он был как молодой Бакунин на заседании Первого Интернационала:

– Вы – мамонты. Пора расчищать эту мусорную свалку под названием современная литература. ИИ – это метеорит, который вас раздавит. Надо сжечь ваши пыльные тома и засеять пепелище мемами.

Стас перебил его пламенный пафос:

– Говорят, нейросетка курсовые за тебя пишет?

Ванёк хвастливо парировал:

– Не вижу тут ничего зазорного. Вчера она мне накатала про постмодернизм в Тик-Токе. Преподу залил – тот аж прослезился. Говорит: «Наконец-то кто-то прочитал мою диссертацию».

– Кстати, – Стас выпустил дым колечком, – эта же нейросетка сочинила твоё признание в любви однокурснице Маше? «Ты как деконструкция моего дискурса» – это сильно. Ванёк смутился:

– Э… Ну, Маше понравилось. Она сказала, что это «трогательный постмодерн».

– Ничего более циничного я ещё не встречал, – заметил Стас.

Корректор Михалыч в манерном берете аж поперхнулся:

– Ничего святого… – и повернулся к Стасу: – А ты чем лучше? Это что за фигня? «Роман с нейросеткой»… А у моей жены роман с хлебопечкой. Та хоть батоны печёт. В моё время писатели водку пили и про любовь с подвигами писали.

Молодая, подающая надежды поэтесса Варенька, курящая длинные тонкие чёрные сигареты с ароматом багульника, произнесла:

– Нейросетка – это зеркало. Коли рожа крива, нечего на зеркало пенять. Вы просто боитесь увидеть своё отражение. Испугались, что ваши тексты без алгоритмов – как борщ без свёклы.

Стас не смог удержаться, чтоб её не потроллить:

– А ваши стихи с алгоритмам – это борщ, где трюфель прикидывается свёклой?

Но Варенька была бойцом спецназа в дискуссиях и хайпе:

– Какие бы ингредиенты вы не использовали… Признайтесь, что вы просто не умеете его готовить.

Тут гардеробщица Зина, с двумя высшими, прошедшая лагеря и три развода, глядя в окно, вздохнула:

– Злые вы … Споры о нейросетке напоминают мне дискуссии о телевизоре в шестидесятых: «Оно нам надо? Это духовный апокалипсис». А потом все сели смотреть «Семнадцать мгновений весны».

Поэт Верёвкин, в статусе «непризнанный гений», вступил в дискуссию:

– Ваша книга – литературный фастфуд! Алгоритмы убивают душу. Вчера нейросетка выдала: «Луна – забытый лайк в ленте вселенной». Это что, поэзия? Она не страдает! Не знает мук творчества!

– Зато не пьёт с утра коньяк, рыдая, что её не взяли в очередной шорт-лист. – парировал Ванёк.

– Ну началось… – вздохнул Стас.

В углу, на обшарпанном диванчике, сидел немолодой мужчина в выцветшей кожанке. До этого он молча курил, словно медитировал. Но тут вдруг хрипло произнёс:

– Гордыня… Человек считает, что его каракули священны, а алгоритм – кощунство. А может, вам просто обидно, что алгоритм пишет круче вас?

Ванёк, не терпящий конкуренции в роли мессии, набросился:

– Ты вообще кто?

– Сторож, – ответил мужчина и снова замолчал, выпустив дым восьмёркой как символом бесконечности.

–Лол… – усмехнулась Варенька с сарказмом.

Сторож вдруг засмеялся – хрипло, сотрясаясь всем телом:

– Гордыня… Алгоритм вам как ребёнок, который сказал, что король голый. А вы кричите: «Он не умеет шить».

В курилку заглянула уборщица и, скривившись, замахала руками:

– Опять топор вешать можно… Когда уже разгонят ваш шабаш к едрени матери!

– Вот оно! – показал Ванёк жестом Ильича на уборщицу, – Наглядный пример табачного расизма!

– А вы знаете, кто вообще затеял эту антитабачную истерию? – усмехнулась гардеробщица Зина, – Гитлер. Во время фашистской пропаганды его «политтехнологи» выявили странную часть населения, не особо поддающуюся на пропаганду. Ни по социальному положению, ни по возрасту, ни по полу эта часть не определялась. Оказалось – все они курильщики.

– Теперь всё понятно… – хихикнула Варенька.

Стас шёл из издательства сам не свой. Шутки шутками, но иногда ему казалось, что нейросетка пишет про него:

«Герой понимает, что он – персонаж в чужом сценарии».

Возможно, она права. Или он просто застрял между поэтом Верёвкиным, мечтающим о славе, и сторожем, курящим в бесконечность. А Ванёк тем временем загружал свой манифест: «Смерть литературе! Да здравствуют мемы». Может, прогресс и правда в том, чтобы зеркало смеялось над своим отражением?

В поезде

Поезд в Переделкино трясло, словно он вёз не пассажиров, а мешки с картошкой. Стас ехал к Маргарите Сергеевне – последнему динозавру «настоящей литературы», как её величали. В купе, кроме него, оказался мужчина в костюме цвета грозовых облаков. Представился: «Игорь, продавец энциклопедий».

– Выбор узкий, – вздохнул он, доставая термос. – Продаю либо «Всё о грибах», либо «Историю паровозов». Люди нынче верят только в то, что можно съесть или на чём подальше уехать.

Стас ляпнул ему про свой роман с нейросеткой, о чём тут же пожалел. Игорь оживился:

– Ага, искусственный интеллект. У нас в девяностые такой же был перец – дядя Коля из бухгалтерии. После третьей рюмки сочинял стихи: «Любовь – это дебет, а смерть – кредит».

Лика в наушниках тут же прокомментировала: «Добавьте продавцу фобию – например, страх перед шампиньонами. Это оживит диалог».

Стас не удержался:

– Игорь, вы случайно грибов не боитесь?

Тот поперхнулся чаем:

– С пятого класса. После того как съел поганку, спутав с сыроежкой. Теперь даже банка с маринованными опятами вызывает приступ клаустрофобии.

– Поздравляю, – усмехнулся Стас, – Вы – герой абсурдистского рассказа.

Снаружи мелькали тени, будто сама ночь листала чёрно-белый комикс. Стас пытался уснуть, но мысли кружились, как пьяные мотыльки вокруг разбитого фонаря: «А вдруг Маргарита Сергеевна выгонит его с порога? Скажет: «Ваши нейросети – это как яблоко для Адама и Евы. Не хочу присутствовать при грехопадении».

Игорь, тем временем, разложил на столике карты Таро:

– Давайте погадаю. Вы же писатель – вам положено верить в ерунду.

Выпала «Башня». Игорь нахмурился:

– Значит, вас ждёт крах иллюзий. Или плен.

– Мы все в плену у иллюзий. Вот вы, например, продаёте свои фобии.

Под утро, когда Игорь захрапел под ритм колёс, Стас вспомнил, как Маргарита Сергеевна на последней встрече негодовала: «Нынче писатели переобуваются в маркетологов. Носитесь с этой Целевой Аудиторией – как обезьяна с гранатой.» И вновь усомнился – стоило ли ехать…

Выйдя из вагона, Стас почувствовал «ком в горле» перед встречей с Маргаритой Сергеевной, как студент первого курса перед экзаменом по античной литературе. Он судорожно спросил у Лики: «Что ей говорить? С чего начать?»

Она ответила: Скажите: «Я как Чехов – пишу о том, чего не понимаю. Но хотя бы не притворяюсь доктором».

А Игорь тем временем продал ему энциклопедию «Грибы: друг или враг?», чтоб в гости не с пустыми руками.

Маргарита Сергеевна

Маргарита Сергеевна встретила Стаса на крыльце. Она стояла как статуя, которую венчал большой чёрный кот Бенедикт (похоже, бессмертный, потому что Стас помнил его ещё студентом). Бенедикт восседал на плече Маргариты Сергеевны с видом посла маленького, но гордого государства.

– Заходи, дорогуша, – сказала она, прищурившись. – Только ботинки вытри. Спина уже не та, устала держать фасон.

Она выглядела то светской дамой с портретов Рокотова, то старухой с картин Босха – сухой профиль с аристократической горбинкой надуло, видимо, прибалтийским ветром. Иногда мерещилось, что из-под слоя морщин вдруг проглядывала красотка Марго – смешливая, надменная и по юному жестокая к страданиям своих поклонников.

Её кабинет напоминал музей литературных аномалий: на полках стояли книги с автографами от известных и неизвестных гениев, пожелтевшие письма от редакторов – это было в те трепетные к писателям времена, когда издательства, отказывая в публикации, посылали почтой письма с сожалениями и пожеланиями. Рядом с раритетными фарфоровыми слониками уживалась статуэтка Гоголя с пером вместо носа. На стене висел портрет Бродского – Маргарита Сергеевна утверждала, что он ей подмигивает, когда она врёт.

– Садись. Чай с твоим любимым? Крыжовниковым?

Маргарита Сергеевна проникновенно слушала излияния Стаса о романе с нейросеткой Ликой:

– А ведь, по сути, твоя Лика – это как Софья Толстая для Льва Николаевича. Только без любви…

– Она хотя бы не рвёт рукописи, – засмеялся Стас.

Он протянул ей распечатанные первые главы. Она долго протирала очки, а потом отложила их в сторону, и, прищурившись, стала смотреть:

– «Луна – забытый в небе лайк». Остроумно. В моё время мы называли это «стихами на салфетке».

Нейросетка в телефоне ёкнула: «Спросите её про Бродского. И про перо в носу Гоголя. Это поможет наладить контакт».

– Маргарита Сергеевна, а что у Гоголя с носом? – кивнул он на статуэтку.

Она усмехнулась:

– Ну, с носом у Гоголя вообще были проблемы… А это подарок одного дурака. Говорил: «Нос – символ утраченного дара». Я ему ответила: «Ваш-то дар не утрачен – его просто не было». А статуэтку взяла. Напоминание, что даже Гоголь сжёг второй том.

– А Бродский подмигивает? – рискнул спросить Стас.

– Только когда вру. Вот сейчас, например, – она указала на портрет, – Я сказала, что твой текст – не полная чушь.

– Маргарита Сергеевна, вы же понимаете – времена меняются. Сегодня понятие вдохновение…

– Сегодня вдохновение генерируется как спам – перебила она.

– А, может, стоит игра свеч? Мы уже не ждем солнца, а включаем свет, – спросил Стас, глядя на пепел, падающий мимо пепельницы в виде мавзолея.

– Может, и стоит, – она неожиданно улыбнулась, – Потому что иначе пришлось бы признать, что мы просто машем кулаками вместо драки. А это… скучно. Хотя…данные можно стереть, сервер отключить, а бумага живёт тысячу лет. В бумаге есть шершавость…

Лика резюмировала разговор:

Маргарита Сергеевна – 75% мудрости, 20% иронии, 5% ностальгии. Рекомендую добавить её в роман как символ уходящей эпохи. Как шершавость, на смену которой приходит зеркальная гладкость.

Стас ответил: «Не надо. Символы – это тоже своего рода алгоритмы. А она – просто пьёт чай из треснутой чашки покойного мужа и верит, что Бродский всё ещё подмигивает».

Маргарита Сергеевна поселила его на втором этаже – в комнате, где пахло старыми книгами и яблоками прошлогоднего урожая, высушенными на газетах. Окно выходило в сад, где клёны сбрасывали листья, словно ненужные черновики, а дождь хаотично молотил по крыше и казался таким уютным, что напомнил детство. Казалось, откроется дверь, и зайдёт мама с кружкой тёплого молока на ночь.

– Тут жил поэт, – сказала она, вручая ключи с ржавым брелоком, – Писал оды картофелю как символу жизни. Говорил – раньше были писатели-почвенники, а он картофельник. Если ночью услышите стук – не пугайтесь. Это либо его призрак, либо мыши. Они у него тоже литературные.

– Вы о нём в прошедшем времени…

– Умер от цирроза печени. Картофель – хорошая закуска.

Стасу стало немного не по себе. Не то, чтобы он был подвержен суевериям, но всё же… Комната была обставлена с нарочитой небрежностью: письменный стол с выщербленной клеёнкой, диван, провалившийся в объятиях поколений гостей, и этажерка, где «Мастер и Маргарита» соседствовал с брошюрой «Удобрение для чайников». На подоконнике стояла пустая бутылка из-под портвейна – видимо, осталась от поэта.

… Дом Маргариты Сергеевны оказался пристанищем для тех, кого ветер занёс между строк реальности. К вечеру в гостиной собирался цвет местной богемы:

– Это Леонид, – кивнула хозяйка на лысеющего мужчину в обвисшем вязаном свитере, – Пишет роман о том, как Гоголь выжил бы в эпоху доставки еды.

– Не выжил бы, – возразил Леонид, – Его бы забанили за троллинг.

Рядом сидела юная девушка с синими волосами, декламировавшая стихи про крушение надежд. Маргарита Сергеевна шепнула:

– Наша Сапфо. Только вместо Лесбоса – общежитие филфака.

В углу курил тип в плаще – пародия на Хемингуэя. Он мрачно бубнил:

– Писать не о чем. Всё уже украли нейросетки.

– Украли? – съязвила Маргарита Сергеевна, разливая чай, – Вы богатый человек, у вас есть что украсть.

Лика в телефоне, словно обидевшись, выдала уведомление:

«Я не вор, я ваш архив. В том числе архив ваших штампов.»

Седовласый Семён, задремавший в кресле под портретом Горького, вдруг проснулся:

– А помнишь, Риточка, как мы в восьмидесятом писали коллективный роман о покорении целины? Ты ещё вставила главу про любовь тракториста к учительнице…

– А секретарь выдрал страницы и орал, – со смехом подхватила Маргарита Сергеевна: «Любовь у вас получилась слишком буржуазной. Какое такое влечение вы описываете? Любовь для советского человека – это прежде всего дружба, взаимоуважение и общие цели», – закончила Маргарита Сергеевна со смехом.

Людмила, известный автор любовных романов, печально задумалась:

– А знаете, в этом что-то есть… правда.

Семён прокомментировал:

– Просто Люсенька под впечатлением сериала «Содержанки».

Все рассмеялись и задумались. Каждый о своём.

… Ночью, когда гости разошлись, а дом затих, Стас спустился на кухню – Маргарита Сергеевна сидела за столом, правила чью-то рукопись красным карандашом.

– Не спится? – спросила, не поднимая глаз.

– А вы не устали от всего этого? – кивнул Стас на пачку рукописей.

– Устала. Но кто-то должен… – Она вдруг улыбнулась. – Ладно, идите спать. Завтра придёт наш местный Достоевский. Пишет про убийцу, который перестал убивать, осознав, что он «тварь дрожащая и права не имеет». Говорит, это пародия на литературные штампы.

– Мудрёно, но модно… – улыбнулся Стас.

– Суета… а суть та же, – пробормотала Маргарита Сергеевна, глядя в окно, – Раньше писали в стол для мышей. Теперь – в облако для ботов. А цензор… – она глянула на экран, – теперь он в каждом лайке.

Стас подошёл к Маргарите Сергеевне и тоже посмотрел в окно.

– Вы тогда… правда верили, что ваши тексты кто-то прочитает?

– Верили, что правда важнее всего. Даже если её прочитают только мыши в столе.

В эту ночь Стас, отвыкший от такой дозы общения, долго пытался уснуть, стараясь не прислушиваться к шорохам – то ли старая черепица постукивала от ветра, то ли вздыхал неприкаянный призрак поэта-картофельника.

Костик

Костик ввалился в дом, как осенний штормовой ветер, срывающий последние листья. Даже прядь его длинной чёлки, слева направо до скулы, была цвета осенней ржавчины. На нём был прорезиненный плащ канареечного цвета, а в руках – стопки для водки с криво наклеенными этикетками «Достоевский бы одобрил». Бултыхнул их на стол с таким видом, будто выкладывал трофеи после битвы. «Стащил, похоже», – мелькнуло у Стаса в голове. Костик был известным талантливым поэтом, ему прощалось всё… Стас сказал, что не готов так рано… Костик разочарованно посмотрел на него: