Судьба принцессы

– Столько книг! Я каждую знаю, каждую в руках столько раз держал, а они приходят и заявляют, что сами все знают. Знают они! Не нужен им библиотекарь! Вот уйду на заслуженный покой, а они пусть разгребают все здесь!..

Гоблин распалялся все больше и больше, даже кулаком пригрозил невидимым "им". Речь его, и без того не совсем понятная, от излишней эмоциональности и вовсе стала неразличима. Элиэн, поняв, что стоять она больше не в состоянии, присела на кушетку и мило поинтересовалась, прервав бесконечный поток возмущений:

– Но вы же не оставите эту сокровищницу? Ох, прошу меня простить, я же даже не узнала ваше имя.

– Гырызтарг, – представился гоблин, почему-то неожиданно смутившись от такого обращения.

– Очень приятно, – заверила его Элиэн, не дав вставить и слова. – Так что вы мне посоветуете? Признаться, я так рада найти достойного собеседника. Вы столько всего знаете.

– Да, – крякнул Гырызтарг и плюхнулся в кресло, которое для его роста было явно великовато, и тут же подскочил: – Чаю хотите?

Элиэн доброжелательно улыбнулась, заставив гоблина смутиться еще больше.

– Не откажусь.

Из библиотеки она ушла только через четыре часа, узнав все подробности жизни достопочтенного Гырызтарга и унеся стопку книг, изучением которых занималась до самого вечера. Она усиленно старалась не думать о том, что ждет ее ночью. В их мире бытовало мнение, что Глубины, где живут демоны, полны огня и любое существо испытывает там невообразимые муки. Сейчас Элиэн казалось, что именно в Глубины она опускается каждую ночь. Темный приходил, когда солнце окончательно опускалось за горизонт, и уходил лишь перед рассветом, превращая эти несколько часов в непрекращающуюся пытку. Он брал ее сзади, словно животное, никогда не был ласков, не проронил ни слова, но всегда вбивался в нее со всей силой, словно хотел причинить ей еще бо́льшую боль. Боль, боль, боль – она стала спутницей каждой ночи. Первые разы было совсем невыносимо, потом, со временем, стало немного легче. Элиэн пыталась расслабиться, но не могла: мышцы упорно сжимались, сопротивляясь вторжению. И он вновь и вновь разрывал ее до крови, чтобы утром она сквозь слезы втирала мазь в истерзанное лоно.

Жизнь Элиэн разделилась на ночь, когда она боролась с болью и страхом, и день, когда она боролась с пренебрежением и неприятием. И каждая эта борьба отнимала все ее силы. Но все же Элиэн шла вперед. Все свободное время она проводила за изучением книг либо разговорами с библиотекарем. Постепенно это стало приносить плоды: она иногда понимала, что говорят слуги, хоть и не могла ничего сказать сама. Как только рухнул языковой барьер, ей стало легче. Чего было не отнять у Элиэн, так это старательности: уже через месяц она могла, пусть и с трудом, сама читать книги. Чужая история и традиции восставали со страниц древних томов. Она многое узнала и из бесед с Гырызтаргом: тот оказался ворчливым, но достаточно добродушным стариком (хоть и гоблин, и вообще темный). Главное было найти к нему подход. Элиэн нашла. С каждым днем она чувствовала, что продвигается вперед. Как только у нее появилась надежда сказать и быть понятой, это придало ей сил. И хоть ночи до сих поры были для нее отдельным, ее личным кошмаром, она начала подниматься. И даже нашла маленький кусочек счастья – в прямом смысле этого слова: она обнаружила выход в сад. Он прятался в хитросплетении коридоров в самом незаметном месте. Это была небольшая дверь с чугунной ручкой, повернув которую, Элиэн оказалась среди зеленых зарослей. Здесь не было слуг и придворных, не было косых взглядов и липких шепотков, лишь одинокий садовник и его маленькое живое царство. Знакомство с Жерисом подарило Элиэн второго приятного собеседника. У них оказался не только общий интерес, но и язык: на удивление садовник знал человеческий намного лучше, чем библиотекарь.

– Моя мать была дриадой, – объяснил он, копаясь в земле. – Ее продали в рабство пустынники, привезли в Империю. Отец выкупил ее и, вернувшись в столицу, женился. Они были счастливы здесь и до своей смерти ухаживали за императорским садом. Теперь это делаю я.

Элиэн он нравился, потому что был едва ли не единственным, кто относился к ней с теплотой. Возможно, сыграла роль кровь дриад, которая хоть и не могла проявиться в оборотне (у этой расы не рождались полукровки), но все равно давала о себе знать, а может, и не все темные были злом. Элиэн не стала гадать, лишь наслаждалась моментами покоя, которые дарил ей сад и его попечитель. Они много беседовали и много молчали: Жерис постоянно трудился на этом небольшом клочке земли, а светлая эльфийка сидела на скамейке среди зарослей гортензии и читала. Конечно, день их знакомства был не таким мирным. Оборотень знатно испугался незваной гости, к тому же он был сильно расстроен, а Элиэн внутренне еще продолжала бояться всего в этом замке, но истинная тревога садовника о своем детище покорила ее. Единственное, что она сразу у него спросила прежде, чем помочь, это:

– Здесь есть белые розы?

– Нет, они не прижились, – с немалым удивлением ответил оборотень и все же догадался представиться: – Я Жерис, ваше величество.

Титул резанул слух, но Элиэн не придала этому значение: для себя она все также оставалась принцессой, не чувствуя смены статуса. Кажется, ее никто и в замке не воспринимал, как супругу Императора.

– Вы расстроены что-то случилось? – заботливо поинтересовалась Элиэн: если бы Жерис повел себя, как все остальные слуги – высокомерно и нагло, – она бы и его попыталась осадить, но на вежливость она привыкла отвечать вежливостью. Это было разумнее.

– Ничего такого, что заслуживало бы вашего внимания, ваше величество, – слегка поклонился старый оборотень, опираясь на лопату. Это был не такой высокий, как дроу (тех ниже двух метров Элиэн не видела), и достаточно худой мужчина со светло-каштановыми волосами, уже прореженными сединой. Лицо его, на котором сверкали огнем жизни желтые глаза, покрывали морщины. И хоть принцесса никогда раньше не видела оборотней (их считали прислужниками Тьмы, пусть и не такими ярыми, как темных эльфов), но Жерис ей понравился, поэтому она не прочь была ему помочь – к общению с растениями у нее была предрасположенность, как у любого светлого эльфа. К тому же это позволило бы ей отвлечься и хоть ненадолго почувствовать себя живой.

– Я с радостью помогу саду, – с улыбкой ответила она, окидывая взглядом заросли: здесь не пролегали прямые дорожки и чинные клумбы, зато все выглядело естественно. И ухоженно. Элиэн вновь улыбнулась, чувствуя, что на мгновение вернулась домой. Она не заметила, каким завороженным взглядом смотрел оборотень на милую эльфийку. Таких, как она, в Темной Империи никогда не видели.

– Один из кустов захворал. Сорняков нету, кротов еще с прошлой весны было не видать. Я бы подумал, что кто травит – мальчишки этим частенько балуются, – но у меня с этим строго, я их всех отвадил, – подробно отчитался Жерис, поглядывая на Элиэн.

– Покажи.

– Как прикажите, ваше величество, – сказано было с теплотой, но едва ли с уважением. Впрочем, по сравнению с обращением темных эльфиек-служанок, это было весьма и весьма терпимо.

Садовник провел Элиэн вглубь сада. Что тут только не росло! Больше половины здешних растений не узнала даже светлая эльфийка, дитя Рассветного Леса. Деревьев было немного – они, в основном, росли у крепостной стены, – а вот кусты заполнили почти все пространство. Некоторые из них по густоте и высоте могли соревноваться со своими старшими братьями. Проходя мимо них, садовник постоянно останавливался, чтобы рассказать про какой-нибудь редкий куст – разновидность гортензии, – или похвастаться тем, какой могучей выросла лапчатка. В Элиэн он нашел благодарную слушательницу, и, если бы умирающий кустарник располагался чуть дальше, то они не дошли бы до него и к ночи.

– Вот, – с самым горестным видом, словно хоронил родное дитя, произнес Жерис. Перед ними из мягкой рыхлой почвы рос высокий куст. Таких Элиэн не встречала, но любому было понятно, что растение гибнет: листья его пожелтели и отвалились, ветки иссохли, и лишь корни выглядели здоровым. Элиэн шагнула к кусту и опустилась на колени, прикрывая глаза и касаясь левой ладонью шершавой поверхности. Ветки под ее пальцами задрожали, передавая светлой эльфийке свою боль. Ладонь скользнула ниже, к основанию куста. Пальцы зарылись в мягкую, чуть сырую землю. Жерис, как заколдованный, наблюдал за фигурой супруги Императора, которую окружало едва заметное сияние. Оно проникало сквозь темную землю вглубь корней, ища источник боли. Тонкие пальчики Элиэн коснулись холодного металла, и она тут же выдернула руку.

– Все, – провозгласила принцесса, отряхивая перепачканный в земле подол. – В скором времени куст оживет. Никогда не видела такого прекрасного создания, что это?

Обрадованный садовник тут же принялся благодарить и попутно рассказывать Элиэн про редкий сорт насмешника – очень интересный вид кустов, который разводили на юге Темной Империи. А она улыбалась, кивала и внимательно слушала, незаметно сжимая в левой ладони маленькую металлическую подвеску, которая оставалась холодной даже рядом с теплой плотью живого существа. Позже, в своих покоях, Элиэн внимательно рассмотрела найденную безделушку, но, так и не заметив в ней ничего подозрительного, убрала в ящик стола в собственном кабинете, в котором теперь просиживала часами, разбирая строки в книгах. Это и беседы с садовником и библиотекарем стали ее единственными лучиками света в царстве Тьмы. Слуги продолжали все также косо посматривать на нее и мелко мстить. Элиэн все же выросла в королевском дворце и прекрасно видела, что ее просто-напросто травят. Причину понять легко – она светлая, чужачка и враг, – а вот как с этим бороться? Элиэн пришлось напомнить себе, что она вообще-то их госпожа, а они – слуги. Наверное, ей бы не хватило смелости идти против целого замка, но собственное ночное бессилие, когда ее втаптывали в грязь, издевались и унижали – когда она готова была перерезать себе глотку, только бы не смотреть утром в свое отражение, – оно придало ей решимости. Она стала огрызаться. Знаний языка для полноценной беседы ей не хватало, но она уже постепенно приглядывалась к слугам. Те жили в своем мире, в своей иерархии. Это были существа с сердцами, душами и историями. Сначала Элиэн было тяжело думать так о громадных орчихах и чернокожих дроу, однако постепенно она стала привыкать к виду и манерам, к их языку. Ей пришлось. Она бы, может, и хотела ненавидеть и бояться темных, но у нее просто не было такого права: либо принять как данность, что теперь она живет среди созданий Тьмы, либо утонуть в этом море интриг и злобы. Второй вариант – поражение – она даже не рассматривала, поэтому заставила себя начать общаться с темными, смотреть на них, как на любых других созданий, а не как на врагов. Что поделать, хоть война Света закончилась восемьсот лет назад и с тех пор Темная Империя не тревожила земли светлых, однако неприязнь, а зачастую страх и ненависть остались жить в сердцах давних противников, передаваясь с кровью и грудным молоком последующим поколениям. Вот и Элиэн не могла заставить себя смотреть на орчих, как на женщин, а не как на чудовищ. Но надо, надо. И она улыбалась тем служанкам, которые смотрели на нее сочувственно – она научилась видеть в черных глазах чувства, а не только Тьму. Элиэн потихоньку примечала, кто с кем общается, кто имеет связи среди лордов, а кто враждует с управляющей. О да, именно эта дроу встречала ее в первый день на крыльце вместе со свалгом. Алеса, управляющая замком Императора, блистательная темная эльфийка, которая своими сильными женскими пальчиками держала в тугих силках всех слуг. Никто без ее ведома не мог ничего сделать, и Элиэн поначалу собиралась начать свое продвижение в замке именно с нее, но потом передумала. Все изменилось спустя две недели после свадьбы светлой принцессы и Темного Императора. У Элиэн, которая, казалось, пережила за дюжину дней столько боли, сколько не выпадает на долю некоторых, закончилась целительская мазь. Она знала, что в замке есть лекарь, но обратиться к нему с таким вопросом она не могла – сгорела бы со стыда. К тому же этим поступком она бы оповестила весь замок о том, как ее истязает собственный супруг. Так что два дня – вернее, две ночи – она терпела. В результате к концу вторых суток Элиэн не могла встать – настолько больно ей было шевелиться, не то что ходить. Подавив гордость, она отправилась к лекарю. Из невнятных рассказов слуг и садовника, она знала, что Сайл, вернее, Сайлриус, был полукровкой: его мать принадлежала к расе темных эльфов, а отец – лесных. Некоторое время он даже жил в Проклятом Лесу, где научился друидизму, но потом вернулся в Империю и с тех пор верно служил Императору. На первый взгляд Сайл выглядел приятным и даже красивым – по меркам светлой эльфийки, естественно. Более мягкие, чем у чистокровных дроу, черты лица и не такие явственно багровые глаза – скорее, они имели цвет ближе к коричневому. Да и в обращении императорский лекарь оказался весьма приятен. По крайней мере, так подумалось Элиэн после того, как она вспоминала свой визит: во время него она слишком нервничала, чтобы что-то замечать.

– Темной ночи, – приветствовала лекаря принцесса, входя в его комнаты. Сайлриус, несмотря на свою приближенность к Императору, лордом не был, хотя и жил на этаже для господ. Зато покои его были весьма скромны, под стать хозяину. Сайл был безмятежным морем.

– Ваше величество, – поклонившись, приветствовал ее лекарь. На языке дроу, хотя она обратилась к нему на человеческом. Сделал вид, что не знает? Полукровка, который много путешествовал по миру и не знает людского языка?!

Злость придала Элиэн сил, и она, надев на лицо холодную маску отчуждения, совершенно безлико произнесла (насколько хватило ее двухнедельного знания языка):

– Мне нужно лекарство. Заживляющее раны.

Судя по напряженному лицу полукровки, она напутала все, что только можно было. Он некоторое время думал – Элиэн уже решилась было повторить, – но потом все же прошел к одному из своих многочисленных ящиков, в которых, судя по всему, хранились его запасы.

– Сильный исцеляющий бальзам, помогает при разных травмах, – объяснил Сайлриус – если Элиэн правильно поняла. Она величественно кивнула и, сохраняя на лице маску леди, удалилась. Ее визит к лекарю оказался кратким и почти безболезненным, что она даже порадовалась. Однако беда приходит оттуда, откуда ее не ждут.

– У вас нетвердая походка, – заметил холодный женский голос. Элиэн обернулась и с высокомерием посмотрела на говорившую – ни один мускул на ее лице не дрогнул, хотя Алеса била по больному.

– Ваше величество, – понятливо добавила управляющая, однако глаза ее оставались все также полны холодной насмешки. – Страдаете от внимания?

«Конечно, страдаю, – зло подумала Элиэн. – Я ноги свести не могу, потому что мне каждую ночь загоняют дубину. Мне больно и страшно, я презираю саму себя, но все равно как-то нахожу силы вставать утром и идти дальше. Ты все прекрасно знаешь, темная эльфийка, ты ведь умная женщина. И ты можешь насмехаться сколько угодно, но я тебе этого не прощу. Я выдержу все твои насмешки, твою подпольную войну против меня. Для этого мне не нужен супруг-насильник».

– Наслаждаюсь, – также холодно ответила Элиэн вслух. Она бы еще многое могла сказать, но мешал языковой барьер. Зато взгляд говорил за нее. Алеса улыбнулась, и это была улыбка змеи.

Так у Элиэн появился первый в жизни враг…

Она вздрогнула и натянула повыше плащ: выросшая в царстве вечного лета светлая эльфийка никак не могла привыкнуть к холоду Темной Империи. А ведь это, по словам Жериса, всего лишь немного холодное лето. Страшно думать, что будет осенью и зимой.

Книга, покоящаяся на коленях, стала падать, и Элиэн неловко подхватила ее правой рукой, которую тут же прострельнуло болью. По сравнению с тем, что она испытывала ночью, это был детский лепет, зато напоминало о проблеме. В первую брачную ночь Элиэн с такой силой прокусила себе руку, что теперь эта рана никак не заживала – не помогал даже бальзам Сайлриуса, оказавшийся, и правда, чудодейственным. Судя по тому, что она просто не чувствовала половину ладони и не могла пошевелить некоторыми пальцами и запястьем, она прокусила его до костей. Теперь правая рука была практически бесполезна, Элиэн ею даже иголку не могла поднять – и отчаянно скрывала свою рану, которая к тому же начала воспаляться. Объяснить ее лекарю она бы точно не смогла, лишь еще больше бы продемонстрировала всем свою слабость, а этого она допустить не могла. И так, каждое утро вглядываясь в собственное отражение в зеркале, она не понимала, как ее не презирают все окружающие. Бледная, тощая, с темными кругами под глазами и выпирающими белесыми скулами, а в голубых глазах – страх. Жертва, настоящая жертва…

…Каштановые кудри рассыпались по подушке, но в темноте это было невозможно разглядеть. Чужое дыхание вызывало лишь омерзение: хотелось оттолкнуть его, закричать, попытаться спастись – сделать хоть что-нибудь! Но Элиэн продолжала безвольной куклой лежать на шелковых простынях, пока супруг яростно ее насиловал. Руки – даже больная – сжимались под подушкой в кулаки, когда он одним движением раздвигал ей ноги и раз за разом брал, как племенную овцу, когда с силой вгонял в нее свой огромный член, просто разрывающий хрупкую эльфийку. И слезы катились бы из глаз, вот только Темного Императора не разжалобить слезами.

Глава 4. Неприятные разговоры

Разница между Светом и Тьмой для простых жителей городов и сел вряд ли была заметна. Конечно, крестьянин-человек, увидев орка, поднимет на него вилы, но в общем светлые и темные народы жили достаточно мирно. В Рестании, Свободном Городе, и вовсе можно было увидеть тролля, идущего бок о бок с нимфой. Хотя большая часть темных все же жила в Темной Империи, поэтому конфликтов было мало. Разве что ликаны в Фелин'Сене и на западе Рассветного Леса доставляли светлым эльфам и людям проблемы. Пустыня, простирающаяся по всему югу, вообще не подчинялась делению на Свет и Тьму – там поклонялись Забытым Богам. На самом деле, в них верило намного больше рас, чем казалось. Все, кто не хотел или не мог выбрать между Светом и Тьмой, обращался к древним покровителям их мира, Забытым Богам. Вся прелесть заключалась в том, что рождение троллем или орком не делало существо ярым верующим Тьмы, выбор был у всех, но чаще он обуславливался не расой, а менталитетом. Вековые устои сложно изменить, да и нет смысла. Поэтому оборотни, живущие в Темной Империи, поклонялись Тьме, а те, кто родился в Рестании или людских королевствах – в Свет или Забытых Богов. Иногда даже вера, взращенная родителями, была сильнее, чем та, которая текла в венах. Однако в мире все же существовали две расы, чей выбор был предопределен еще до их рождения – темные и светлые эльфы. Их связь со Светом и Тьмой была настолько сильна, что их желание (если бы вдруг такое появились) практически ничего не значил. Так считалось, потому что ни один дроу никогда бы не принял Свет, ни один житель Рассветного Леса не подумал бы о поклонении Тьме. И хоть две ветви некогда единой расы эльфов были диаметрально противоположны во всем, однако в реальности это почти никогда не выливалось в противоборство: их разделяли тысячи тысяч миль людских земель и достаточное количество противников из ближайших соседей, чтобы не думать о Великом Сражении Тьмы и Света. Только единожды светлые и темные эльфы столкнулись на поле боя – в войну Света. Тем удивительнее было то, что развязали ее не они, а смертные: орки и, главным образом, люди. Орден Света, когда-то давно существовавший среди людей, был уничтожен во время Великого Нашествия – тогда дотла выгорела вся земля и погибли почти все смертные и бессмертные. После той страшной эпохи, когда демоны Глубин вторглись в их мир, но были изгнаны Забытыми Богами, эльфами и людьми была создана Инквизиция. Главной и единственной ее задачей было противостояние демонам-одиночкам, которые продолжали иногда проникать в мир, чтобы открыть новые Врата и начать Второе Великое Нашествие. Однако спустя почти два тысячелетия Великий Инквизитор Шелиас де Лантар напомнил светлым народам, что раньше они боролись не только против иномирных захватчиков, но и против своих темных соседей, которые были не прочь полакомиться свежим человеческим мясом и выпить крови их детей. Так Инквизиция была преобразована в Орден Света, а вскоре произошел Раскол, который обеспечил появление расы дроу. Верховные паладины на протяжении многих веков браво уничтожали темных и достигли таких высот, что, к примеру, почти полностью уничтожили расу вендиго. Но апофеозом всего стала война Света, которую начал лорд Дарес де Гор. Перевес был на стороне светлых рас – темные были слишком разобщены: скорее Забытые Боги вернулись бы в их мир, чем орочьи кланы объединились бы или тролли начали сотрудничать с гоблинами. Однако произошло то, чего Верховный паладин не ожидал – у темных появились лидер. Впервые со времен Великого Нашествия дети Тьмы объединились в единую армию, и мощь ее была сокрушающей. А когда Верховный паладин погиб – не самой достойной для своего титула смертью, – а Рестания была взята, война Света закончилась. Вадерион Шелар'рис увел свою армию в западные земли, где раньше и жили орочьи кланы, общины троллей и картели гоблинов, и создал Темную Империю, которая существует вот уже восемьсот лет. А ведь этого могло и не случиться, если бы однажды юный темный эльф не обагрил свой меч родной кровью и не сверг бы Великую Матерь…

…– Эту историю у нас все здесь знают, – пожал плечами Жерис, опираясь на лопату. Осень еще даже не приближалась, однако уже становилось все холоднее. Со дня свадьбы Элиэн не прошло еще и двух месяцев. Светлая эльфийка с интересом слушала старого оборотня: в отличие от людей и орков, раса двуликих жила намного дольше нескольких десятилетий, однако они не были бессмертны, как вампиры, драконы, нимфы и, конечно же, все четыре семейства эльфов. Было видно, что Жерис сменил не меньше четырех, а то и пяти столетий. Старость уже подступала к нему, зато он мог рассказать Элиэн много интересного об Империи и – самое главное – об Императоре.

– Какую историю? – спросила она. – Про то, как он убил собственную мать?

– Да. Его мать была главой рода и имела четырех дочерей. По законам Великой Матери любая дроу могла родить лишь трех наследниц. Тогда жрице Шелар'рис пришлось выбирать: она убила самую слабую из своих дочерей. На беду, та оказалась от ее второго супруга, очень мужественного и честного темного эльфа. Тот вступился за дочь, но проиграл жрице самой Тьмы и был убит вместе со своим ребенком. Император… Тогда он, конечно, не был Императором… Так вот он отомстил матери за смерть отца и младшей сестры и убил и ее, и старших сестер, а потом поднял восстание, отрубил голову Верховной Матери и сверг матриархальные устои, которые существовали у темных эльфов со времен их перерождения.

– Так просто, – с легкой улыбкой ответила Элиэн, внутренне содрогаясь: она не представляла, каким надо быть бесчувственным и жестоким, чтобы поднять руку на собственную мать и сестер. Разве можно потом ожидать от такого мужчины, что он будет добр? Удивительно, что он не избивает и по-другому не измывается над Элиэн – видимо, не находит времени. Или она ему не интересна.

– Так это только на словах легко, – хмыкнул Жерис. – Император – исключительный. Отец рассказывал, как они сражались в войну Света. Император самолично вел войско. Он блистательный стратег и лучший воин Темной Империи. Все в Темной Империи его боготворят, он – ставленник Тьмы, и только с ним мы защищены от этих безумных светлых…

Оборотень осекся, виновато глянув на Элиэн. Та даже вида не подала, что ее задели слова Жериса.

– Не ожидала обнаружить в таком величественном, но холодном замке сад, – будничным тоном заметила она.

– Император самолично проектировал замок и столицу. Он, конечно, советовался с градостроителями, но большая часть планов была составлена именно им. Императорский замок – это настоящая крепость, ее стены не возьмет штурмом даже многотысячная армия. Так что сад действительно выглядит странно, – подробно принялся рассказывать оборотень. – Его Император приказал посадить для своей единственной выжившей сестры, Вилеши. Отец рассказывал, как она гулял по этому саду, когда он только видел свой рассвет, – с тоской вздохнул Жерис.

– А сейчас? – сочувственно поинтересовалась Элиэн.

– Сейчас здесь почти никто не бывает, разве что леди Стефалия, но она редко приезжает с севера… Император даже хотел убрать сад и сделать здесь еще один внутренний двор для стражи, но я попросил его оставить все как есть.

– И он прислушался к вашим словам?

– Да, Император строг, но справедлив. Он заботится о всех своих подданных. Я объяснил ему, что сад – это моя жизнь и память о моих родителях. Моя мать умерла здесь, и душа ее слилась со всеми растениями. Я не мог оставить их.