Прогулки по деревенской улице в новогоднюю ночь

Сергей Монастырский

Прогулки по деревенской улице в новогоднюю ночь

Когда дочка родилась с врождённой болезнью, муж пропал.

Потом слегла мать. Нужно было тащить всё на себе и как-то выживать. А как? Денег нет.

И жизнь Анны в свободные от домашних проблем часы превратилась в постоянный поиск хоть какого-нибудь заработка. Даже, когда один пожилой человек, у которого она убиралась, попросил её за деньги оказывать сексуальные услуги, ничего в душе её не дрогнуло.

Об этой судьбе и судьбе ещё нескольких жителей этой деревенской улицы повествуется в этом рассказе.

Марфа

Шёл восемнадцатый год с выстрелами и топотом коней. То белые, то красные вламывались в дома и дворы деревни, стоявшей за стенами монастыря. То и дело раздавался вой баб, склонявшихся над телами своих погубленных мужей и сыновей.

Девок в такие дни прятали по подвалам.

Но в самом монастыре, отгороженном от мира вековыми крепостными стенами, было тихо. И хотя тишина эта была тревожная, мирская жизнь обитательниц этого уединения, а монастырь был женским, не касалась.

И, вместе с пургой, в этот декабрьский день конца восемнадцатого, сломав ворота, жизнь буйная и страшная, ворвалась в это уединение.

Лихой казачий отряд, чьи красные ленты на шапках обозначали их принадлежность к воюющим сторонам, уже хозяйничал в кельях.

Отчаянные крики монашек и зычные голоса казаков разносились по немногочисленным улочкам деревни. Под громыхание въезжающей тачанки, на вороном коне во двор влетел атаман.

– Что за бордель? – гаркнул он.

Откуда-то, на ходу пристёгивая шашку, выбежал есаул.

– А ну, выводи всех, – приказал атаман.

– Значит так, – начал он, когда вылезшие из всех щелей казаки выстроились в отряд. – Монашек не трогать! Вам мало баб по деревням?

– Дык, это же целки, – задорно выкрикнул кто-то, – а у баб там ведро между ног.

Отряд загоготал.

– Я сказал, – уже заорал атаман, – если кто тронет, расстрел на месте. Есаул, выполнять!

И ускакал.

– Так, ребята, от греха подальше, уходим. По коням! – скомандовал есаул.

– Что и до вечера нельзя? – заныл кто-то.

– Приказ слышали? – гаркнул есаул и вытащил наган. – Я выполню.

Беда пронеслась. Но ненадолго. Через год, когда уже конницы перестали скакать, в деревню въехали грузовики с людьми в кожаных тужурках и военных френчах. Эти люди объявили собравшемуся народу, что прежней жизни не будет, а будет новая.

К вечеру начальник этой новой жизни вместе с какой-то женщиной в такой же потертой тужурке и красной косынке, появились в монастыре.

– Кто старший? – с порога спросил начальник.

– Матушка игуменья больна, выйти не может, – объяснила одна из сбившихся в угол сестёр.

– Ишь ты, не может, – проворчал начальник. – Где она?

– Я спрошу благословения у матушки и вас провожу, – ответила эта же сестра.

– Чего? Какое благословение? – и начальник направился к кельям.

– Пётр, ну мы же все православные, так положено, – остановила его женщина в красной косынке.

В келье, лежащей в полубессознательном состоянии, игуменье, начальник объявил распоряжение:

– Монастырь закрывается, все должны покинуть его в течение завтрашнего дня.

– Куда же мы? – тихо, с отчаяньем спросила настоятельница.

– Хоть в лес, хоть в реку, – бросил начальник. – Скажите спасибо, что не расстреляли.

– Ладно, иди, Петя, – остановила его женщина, – я всё улажу.

На первых порах монашки поселились в тех домах, где их приняли, и в другие деревни. Остальным женщинам выделили грузовик, на котором они доехали до ближайшей станции в десяти километрах от деревни. Настоятельницу взяла к себе одна из сердобольных прихожанок. С ней осталась одна из сестёр, поскольку игуменья твёрдо сказала, что умрёт только рядом с монастырём – делом всей её жизни.

К ночи она позвала к себе Марфу, самую юную из сестёр и велела оставить их одних.

– Дочь моя, – произнесла она тихо, – тебе одной поручаю. Ты самая молодая, всё вынесешь и вытерпишь. Тебе доверяю сохранить икону нашего святого покровителя – Николая Угодника. Супостаты уйдут и где бы ты ни была, верни икону в эти стены.

Ольга

Новогодняя ночь перевалила за двенадцать. Шёл крупный медленный снег. По всем деревенским улицам светились окна домов. Никто не спал в эту ночь в деревне. Улицы с редкими фонарями были пусты.

Сгинули во тьме времени смутные годы начала прошлого века, сгинула и та жизнь монастыря, занятого колхозными складами и тракторными мастерскими на долгие советские годы.

И страшные годы войны окончательно разгромили стены того монастыря. И давно уже заросли садами и возникли послевоенные дома на месте бывшего монастырского подворья, и разбегались от него улочки разросшейся деревни. Под ним, под этим новым народившимся миром, похоронено всё, что было в ушедшем веке.

И лишь единственная фигурка, медленно идущая под падающим новогодним снегом, была видна в эту ночь.

Ольга Алексеевна, а это именно она шла по заснеженной улице в новогоднюю ночь, и родилась, и выросла в этой деревне. Только однажды на двенадцать лет уезжала из неё. Пять лет в институте и семь лет замужества в областном городе и были её окном в другой мир. И не то, чтобы этот мир ей не понравился, но он кончился. Закончился институт, закончилось замужество. Как-то не получилось. И с малолетним сыном она вернулась.

Родители были первым послевоенным поколением, вернувшимся в родную деревню. Монастыря уже не было. На его месте, несмотря на суровость советской власти, лишь возвели небольшую часовню на деньги беспокойных краеведов и деревенских жителей. Может, сыграло роль то, что один из главных чиновников области был родом отсюда.

Ольга помнила, как будучи еще школьницей, они всем классом сорвались с уроков, чтобы посмотреть на старую Марфу, которую

привезли, чтобы возложить святую икону монастыря, хранившуюся у неё все эти годы, к стенам часовни.

Всю жизнь монахиня, прячась от любопытных глаз, там, куда бы не заносила её судьба, не расставалась с этой иконой, живя только ради неё, работая на самых незаметных должностях, одеваясь в самые незаметные одежды.

Времена были суровые. И только, когда пришла пора умирать и делать уже было нечего, она открыла свою тайну.

Шла эпоха застоя. Так – ни холодно, ни жарко. Конечно, сообщили чекистам в КГБ. Те молодцы связались с епархией, там обрадовались явлению нового святого. Осторожно на каретах скорой помощи, в сопровождении медиков, из глухой сибирской деревушки немощную Марфу перевозили из одного аэропорта в другой, останавливаясь в клиниках, наконец, на санитарной авиации доставили в деревню.

Свидание Марфы с родной землёй и возложение, не превратили в спектакль, слава богу. Икону, конечно, сразу после возложения увезли в епархию. Марфу отвезли в больницу, где она вскоре благополучно скончалась и была похоронена на деревенском кладбище.

Снег всё шёл и шёл, и высокие ботинки Ольги Алексеевны почти полностью проваливались в наметённые по улице сугробы. Шла и скоро закончится новогодняя ночь. Первая ночь, которую она встречала одна в пустом доме.