Полная версия
Пробуждение
Нехорошо влезать в чужую голову, пусть и в воображении. Впрочем, поступайте, как вам велит воспитание, несомненно отличное от моего.
Кое-что из недавних мыслей, покуда не видимых вам, я записал. Вы найдёте их в известном вам месте в тетради в обложке цвета свежеоструганных досок.
Пользуйтесь ими!
В. Х.
IX. Новые доски судьбы: доска первая «Число»Поэт – главковерх времени.
Вся поэзия исчисляема, весь мир (почти) исчисляем.
Ergo поэт – жрец и глашатай числа – ведёт числа на бой с приливами стихии желаний и чувств, измеряемых чем-то условным (деньгами). Сегодня их стоимость одна, завтра другая. Желания и чувства перетекают друг в друга как волны.
Число определяет измеримость волн и желаний и, если оно не дискретно как камень при дороге или в основании здания или как гвоздь, то выше, властительней волн.
Поэт – скала на пути волн желаний и рынка.
Волны хотят сокрушить подобные скалы, но ось времени схлопывает их пространственный разбег.
Поэтому разум, знанье, гармония – всё категории, определяемые численно – крепче голого чувства, чья область – трёхмерное. И справедливость, дитя числа, а тем более великодушие, – они сильнее простого желания.
Расчисленное слово рождает временну́ю форму.
Все сильные формы временеют: рождаются, цветут и умирают.
Более слабые пребывают в оцепенении и неподвижности.
Так говорю я, король времени Велимир 1‑й.
Те, кто ещё не совсем оглох, да услышат сказанное мною.
3. Россия
I. Сосуд не обретший законченной формыформа вмещающая в себя всё — от первых цветов и запахов до первых прочитанных книг — вот моя родина внутри которойдыханье весны в южных степяхстудёные реки просторной Сибири мшистая мгла среднерусского леса беззакатное солнце заполярного днянатянуты струнами или волнамина внутренней лире – её коснуться может такой же внутренний ветер и она зазвучит собою полнясьтак птицы поют сев на шумную ветвьвсемирного древа что расцветает созвездьями и трепещет листвой крон планетарных, разбуженных плазмойкакую утрачивает ярясьна пустоту – в ней оно и пылает — развеивая по движенью планет собственный ветер что нас овеваетСолнце живой раскалённый шарделающий осязаемей чётче хотя бы для ненасытимых глаз всю перспективу земного пространстваСолнце отбрасывающее ото всеготень что нам позволяет измерить час суток и путь что ещё предстоит по расстилающемуся мирудо первых гор до просторных морейкакими пространства нашей Отчизны оплотневают а в недрах видны руды или снующая рыбавсем переливом блёстких чешуйиграющая будто зеркало Солнца — зеркало что исчезает вмиг ускальзывает с миганьем в огнистыхзрачках, с раздутыми жабрами (вдоха выдох будет уже на глубинах) огромные рыбы у островов уходят в толщу воды как смыслыуходят в рост на земле – в корняхживое – дерево-птица-рыба — разрастаясь глотает свет в себе своей самозданностью длитсяа рядом – питающие молокомсвоих детёнышей: кто на суше а кто в пучинах – живым огнём — и самый рост их потомства тожеот избыточности что в себенаходит светило превозмогая пределы формы разбег планет — по эллипсоидам – овеваякосмическим ветром покуда мыв пределах данного в ощущенье видим как из‑за трёхмерных форм струится смысл проясняя зренье.II. Щека континента, которой Земля, «вся пегая от океанов»10, улыбается, глядя на Солнце,это и есть Россия, рассуждая географически.Реки её – это полосы, а озёра – полумесяцы или яркие капли на этой самой щеке.Бо́льшая часть континента покрыта лесами:хвоей – Сибирь и Дальний Восток, а ещё Приполярье —светлой лиственницей, соснами, царственным кедром, елью;там, где болота и влага – скопленьями белых, в зарубках, берёз;а южней, там где лес становится степью —мощным дубом; и возле Кавказа — светлоствольными буками,от которых и происходят «буквы» (если помнить о языке); и чего только нет в тех лесах!Шумный в солнечный день, весь сквозистый от пенья,лес стихает, когда планетарная теньпокрывает его, и тогда оживает степь, продуваемая всеми ветрами и всеми потоками жизни,от Дуная через Днепр и Дон до Волги с Уралом. Бессонная степь дышит ночнымиполногрудыми лёгкими и поёт свою дикую песнь,омывая кромку молчащего леса и даже подножия гор.Горы же либо в звериной мантии леса – горностаевой (хвойной) и лиственной —либо прекрасно нагие, в венцах из нетающих льдов.И там, где на мерзлоте кончается лес,тундра как степь наизнанку, а за ней – ледяной Океан,где громко ревут белухи, и царствует белый медведьна запертых в стынь островах, и беззакатный день,и бесконечная ночь. Южнее – олени, лоси и светлые лисы(лоси особенно в непроходимых лесах),медведи, чей бурый окрасозначает их близость к земле, и вот земля,а не чистые льды, на которых видно за множество вёрст,этих бурых питает добычей: ягодой, дичью. Дальше к югу – в степяхверблюды, лисы (но огненно-рыжие!), сухопарые волки, суслики, зайцы, дажемелкий олень с шерстью в цвет мягкой почвы и Солнца —косуля в плавнях Нижнего Донаи черноликий клыкач-кабан (тот, кого вепремзвали прежде славяне), а над ними —хищный дозор орланов, коршунов, беркутов, луней,просто степных орлов, описывающих кругив жарком воздухе. Стаи же прочих пернатых,населяющих поймы рек, леса и разнообразные горы,города и деревни, где они родились, летят с приближением снегана полгода в тёплые области Северного полушария.Деревенская ласточка – синеватая, светлогрудая,стремится в далёкую Индию. Городская, помельче,летит зимовать в Африку и в Гималаи. Обыкновенная иволга,солнцепёрая, но чернокрылая, «леса отшельница»11,проводя всё лето в кронах «рощи берёзовой»12 (чтобы обзавестись потомством),зимует за жгучей Сахарой. А певчий дрозд,которого так легко по весне и в летние месяцыувидать среди можжевельника и в еловых, в сосновых лесахулетает к Средиземному морю,чтобы вернуться на родину в тёплую пору. Зяблик,обитатель лесов теннолиственных и теннохвойных,выпевающий рваные трели, летит прочь от вьюжной порына Кавказ, в Казахстан, чтобы снова встречаться по летув тех же самых лесах. Остаются грачи, вороны, синицы,воробьи с голубями да совы. В любой снегопад их полётвиден в воздухе – низкие температурыих бодрят, как и тех людей и животных,что зимуют в Гиперборее, ибо с приходом тепла,нет прекраснее этих континентальных просторов.О жесткокрылых и чешуекрылых мы пока умолчим: онизаполнят собой пространство любого рассказа.Мы ещё ничего не сказали о рыбах: стихия воды,прохладная летом и тёплая в смертную стужу,есть царство всеядных пятнистых усатых сомов и зелёных ощеренных щук,голубоватого осетра и вёрткого карпа,а ещё всякой плотвы и – у берегов пресноводных морей – кефали.А рядом играют тюлени, дельфины, киты. И всё их разнообразьевместе с горами на дне Океана и на земле,вместе с лесами подводными и земными,вместе с каждой их веткой – мшистой или нагой —это тоже Россия. Как сказал наш «собрат» (пусть «по правописанью»)13невозможно «вырастить ветвь» понимания «в пустоте»14. А вот я вывел целые рощи слов из нематерьяльного сева —да ещё в одиночку, почти что «без отзвука», и, разрастаясь и дальше, те рощи трепещутсами собой с востока на запад, с утра на вечерпод водой или в воздухе, но особенно на Земле —сквозь короткую ночь кронами – листьями, хвоей:и так просто, почти незаметно стороннему взгляду. Всё «дело в том, что исчезла граница между временем и веществом» 15,точнее само вещество стало функцией времени,его способности длиться, и «неземная зеница»16(если отбросить сомненья, и это – не Солнце)видит лишь время в его становленье и в торможенье,время, которым всё дышит и всё замирает,время начала и время конца, и носители времени – мыи вообще вся Природа.III Теперь пора и тишь библиотекна Моховой воспеть17 – покой, которыйстал мне поддержкой в мой смятенный век,всегдашний – под приспущенною шторой —их полумрак (идёт ли долгий снегили ведут немые разговорыдеревья за окном на Моховойв кирпичной и асфальтовой тюрьме) и,конечно, запах старых книг, какойя описать, пожалуй, не сумею.Но запах этот мысленно со мнойи, только лишь подумаю, хмелеясознаньем, что когда-то разрезализдания «Весов» и «Скорпиона»(за семь десятков лет не прочиталникто их!), как, весь воодушевлённый,помолодев на сорок лет (не мал —что ж делать – срок) под люстрой, под колонной,как у ствола какого-то, стоюпод ветром озарений и прочтений —уже как бы в сверхбуквенном раювне тени стен и планетарной тени,в лесу из диких смыслов – и моюрвёт шевелюру мощный, предвесеннийвнезапный шумный ветер, что в душесвязался с обретеньем пониманья,и светит мне не люстра – Солнце, ше=лест листьев книжных, мирозданьябунтарский шум, я повторюсь: в душесчастливой мощный ветер пониманья —он из заветной этой тишинычитален, где понятливей любого —да и себя потом – я будто сныкакие наблюдал, к которым слова,верней ключа не подобрать, а ны=не мне легко без прежних снов – о, ты – счастье, зрелость, большее! – понять,что бушевало в этом пробужденьесознания, когда я стал читать,но был не в силах передать значеньеоткрывшегося мне. Пора назвать,что выявило правильное зреньетогда. Во-первых, горизонт, какимопределяем внутреннее время,в котором дышим, мыслим, говорим —вот в этой мозаичнейшей поэмеили с сестрой (и с братом) – с той (с таким),кто понимает нас, пока со всемииными лишь соседствуем. А стих —он разве что число какое, мераусловного. Важнее «во-вторых»:и тут не окоём, а как бы сфера,вместившая и нас, и мысли, вслухнечасто говоримые: просторадостаточно для всех внутри неё.Та сфера расширяется, покудамы собственное мыслим бытиёвозможностью уже на грани чудаи тем, что бьёт в сосуд – как бы струёй – выплёскивается за край сосуда.А в-третьих, понимая свой предел,его раздвинув, сквозь смятенье речи,чащобу букв или извивы тел,через язык – древесный, человечий,что я узнал? Чем я разбогател? Каким отныне мне не пренебречь и не возгордиться знаньем? Да любым.И вот в едином строе, в пониманье:не только то, что ныне говорим,не только всеохватное желанье,а каждое из слов-опор – по темсловам не прекращается движеньекак через хлябь по гатям: по весне,в беспутицу, а что уж жарким летом! —И все три вещи, явленные мнетогда, когда студентом – не-поэтом —я в неком сонме мысленных тенейпод вечным, даже в полдень странным светомот люстр, едва мигающих, от шторприспущенных в прохладном иномирье(в сравненье с миром, где земной простори Солнца жар; увы, в ту пору ширь яискал в словах) – все три со мной с тех пор,и если мысль – эфир, то в заэфирьеони – всего прообразы – уже:те сфера, горизонт, соотнесенье всего со всем, на высшем этаже сознанья, где виденье крепче зренья,где мысль – и в залихватском вираже —выруливает в верное движенье.IV. Новые доски судьбы – 2: «Удел поэта» Поэт, бросающий пригоршнями в борозды, вспаханные плугом постижения,зёрна зрения, слуха и речи,шествующий повсюду с древком, на котором хоругвь Числа, — а за ним следуют выстроившиеся в один ряд планеты, возглашая Солнцу: «Ликуй! Ярись! Да насытится энергией мир и наступит в человецех благоволение!» —поэт знает: он только эхомежпланетарных и внутригалактических бурь —эхо, усиливаемое в разытем, что ему дан громкоговоритель сердца.Солнце, проходя одиннадцатилетний цикл (я, постигший время В. Х., высчитал его – это сумма троицы и единицы, усиленная присутствием умножения на два и возведением во вторую степень, т. е. 32 + 1 × 2 = 11, и все три первозданные числа танцуют внутри одиннадцати оборотов Земли вокруг Солнца) —Солнце-самодержец беспокоит поэта, как мы теребим струны.Поэт есть блуждающий звук,вливаемый в разные сосуды понимания. Или непонимания.Он – то самое в этих сосудах,чем шествующие за поэтом становятся причастными Числу.Судьба поэта – растворитьсяв их кровеносной системе,стать зрением, слухом и мыслью,которые кажутся «их», но были прежде «его».У поэта нет собственности.Какая может быть собственность у эха,у мысли, у слуха и у зрения?Он – о́рган, точнее несколько органов сразу,которыми чувствуют и понимают,которыми мыслят и говорят.Он – чувство и мысль, закреплённые в слове.Но – прежде всего мера мысли и чувства,ибо на хоругви поэта мы видим Число.4. И опять о природе
I. Природа! Что она значит для нашей поэзии? Всё и почти ничего.Для новейших – это докучливый шум обветшалыхречений, листы из наскучившей хрестоматии,по которой они учились читать, но которая давным-давноупотребляется для иных хозяйственных нужд. Но для Ломоносова,мальчишкой задиравшего голову на «множество свето́в», веющих сквозь созвездия Приполярья,на «свирепые огни» солнечных ветров, разливающиеся по верхним слоям атмосферы«для общей славы Божества» 18, как он сам говорил об этом, венчая макушку Земли и ледяной Океанкороной размытых полос, багровых столбов и грохочущих сполохов — вот эта Природаи являет нам мощь, созерцаньем которой легко научитьсянам (не поэтам, а людям вообще), составляющим наши слова в ритмическом беспорядке,строю, который вольней, полней, многоохватней, легче, чем строй,простукиваемый ударами сердца или, как говорил, подражая Горацию, Брюсов19,узорчатой чашей по́ столу (что, в сущности, одно и то же).Этот строй даёт перспективу, надежду и направление:но только желающим взять. Лет двести пятьдесят томуотцы нашего слова – Ломоносов, Сковорода и отчасти Державин —читали тот строй как Книгу. Она им казалась полна,будто записанные буквами слова, небуквенных смыслов,указывающих на нечто большее, чем слова на бумаге или на любой поверхности —глины и камня, или экрана, с которого вы можете это прочесть. Природа была тем простымежедневным чудом, когда сотворённое становится больше себяи – сквозь свою оболочку – свидетельствует о том,чего не вместить в самой точной записи. Просторная Книга Природыбыла для них Откровением и аллегорией того, что и человек превосходит себя самого.Значит, есть цель и реальность за пределом реальности — её мы стремимся постигнутьв живой и изменчивой Книге, обступающей нас голосами,красками, всей матерьяльностью, меняющей форму ив общих чертах неизменной.II. Но, увы, это длилось недолго. Едва солёные ветры,осенние ливни, сухие самумы британского романтизмадонесло к пресноводным гранитам приневских брегови южнее – к садам и бульварам дремавшей Москвы,едва эти вихри, подъемлющие над землёй — так воздушный поток подхватывает дельтаплан —за пределы дневного, рассудочного, в веянье чистого чувства,внесли смятенье в умы и в нашей России, как Книга, казалось, стоявшаяперед глазами, исчезла, и нечто невыразимо сестринское-и-братскоесквозь океанский ветер, сквозь огнистый песок, сквозь позднеосенний дождь и сквозь вихри умершей листвыпротянуло к нам руки – и как их было не взять,если в нём признавали себя? Ветер на́ море – это мы.Дух взметённой листвы – это мы. Даже снег зимой – это мы. Отражение, выйдя из зеркала,удлиняло нам наше тело: нет никакой Природы, сверх продолжения такоготела. Нам стало глядеть на кого. Но, глядя на части себя, себя невозможно читать(потому что мы – запись, а запись себя не читает).Есть ли читатель у нас? Если есть, то не мы.И тогда: что нам знание алфавита!Если не мы собой пишем – пусть пишущие и читают:это им интересней. Может быть. Человек,заполнив собою всё, видит лишь человека.В русской поэзии, как и в написанном пронеё, не сложилось, увы, рассуждения о Природе — а не чувства к Природе —по крайней мере, у романтиков. Где наши Вордсворт, Шелли, Браент и дажекакой-нибудь Чарльз Бак с его трёхтомным пэаном«О красоте, гармонии и возвышенном в Природе»?20 А чувство… Что же, оноотзывалось по-разному. Тютчев – тот о себеговорил, глядя в тёмное зеркало мира. Не забывший о мирекак об огромной Книге другой москвич Шевырёвписал, что нашей просодии хорошо б поучиться у рекнашей просторной родины (у Десны, Камы, Волги, Оби, Иртыша и у Лены),у лесов безграничной Сибири (хвойных и лиственных), у озёр и морей, у волн,бьющих в берег Белого моря и в крымские скалы,наконец, у долгих степей и у царственных гор (у Кавказа, Урала, Алтая, Камчатки)21и, добавлю, даже у спящих камчатских вулканов. Какой новый ритм, какие слова и рифмыдаст общенье с такой Природой? Но на этот вопрос мы ни от когоответа не услыхали. Такую поэзию намещё предстоит создать. И понять смысл общенья и встречи.III. Ведь даже Пушкину, что уж там Тютчеву, такая задача,увы, оказалась не по́ сердцу. Для Пушкина тут был хаосКонец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
*
Игорь Вишневецкий. Питтсбургские ночи: свидетельство // Новый мир. 2022. № 11 (1171). С. 43–44.
1
Имеется в виду не опубликованная покуда поэма «Сквозь два столетия, эпистолярная ода» (2022), использующая то же строфическое построение, что и первая часть и III-й раздел третьей части настоящей поэмы.
2
Город, государство, республика (др.-греч.).
3
Государственная власть, политическая система, государственный строй (др.-греч.).
4
Разделы I–IV основаны на некоторых биографических фактах и реальной переписке Роберта Саути и Перси Биш Шелли, единственный раз целиком напечатанной в книге Correspondence of Robert Southey with Caroline Bowles, to which are added correspondence with Shelley and Southey’s dreams / Edited, with an introduction by Edward Dowden. Dublin-London: Hodges, Figgis, and Co.; Longmans, Green, and Co., 1881. P. 357–366.
5
Шелли цитирует вступительную часть поэмы «Паломничество поэта в Ватерлоо» (1816) Саути (этого места нет в их реальной переписке). См. последнее переиздание поэмы в новейшем максимально полном, тщательно откомментированном собрании стихотворений Саути, точнее во второй его серии: Robert Southey: Later Poetical Works, 1811–1838: In 4 v. / General editors Tim Fulford and Lynda Pratt. London: Pickering and Chatto, 2012. Vol. 3. P. 241.
6
Экспромт впервые был напечатан в виде факсимиле (оно и воспроизводится в поэме) в следующем издании: Harper’s Weekly. June 10, 1871 (supplement). P. 541. В новейшем издании поэзии Саути экспромт ошибочно обозначен как «публикуемый впервые». См. Robert Southey: Later Poetical Works, 1811–1838: In 4 v. Vol. 1. P. 461.
7
Велимир Хлебников. Неизданные произведения / Ред. и комм. поэм и стихов Н. Харджиева; ред. и комм. прозы Т. Грица. М.: ГИХЛ, 1940. Издание было сдано в набор 19 ноября 1938 и подписано в печать 5 июня 1940.
8
Моему экзаменатору (1936–2002) было тогда 46 лет, и он не был ещё ни профессором, ни заведующим кафедрой истории русской литературы.
9
Доцент кафедры классической филологии и кандидат филологических наук (р. 1935).
10
Из стихотворения Владимира Набокова «Око» (Париж, 1939). См. Владимир Набоков. Стихи. СПб.: Азбука, 2016. С. 176.
11
Из стихотворения Николая Заболоцкого «В этой роще берёзовой» (1946). См. Н. А. Заболоцкий. Избранные сочинения / Сост., вст. ст. и прим. Никиты Заболоцкого. М.: Художественная литература, 1991. С. 138.
12
Из того же стихотворения. Там же.
13
Из стихотворения Владимира Набокова «Слава» (Уэльслей, 1942). См. Владимир Набоков. Стихи. С. 179.
14
Из того же стихотворения. Там же.
15
Слегка изменённая цитата из стихотворения Набокова «Око» (Париж, 1939). В оригинале: «Дело в том, что исчезла граница / между вечностью и веществом…» (Там же. С. 177).
16
Из того же стихотворения (цитата точная). Там же.
17
Библиотеки гуманитарных факультетов Московского государственного университета и Российской государственной библиотеки, расположенных практически друг против друга (через улицу).
18
Все три цитаты из «Вечернего размышления о Божием величестве при случае великого северного сияния» (1743) Михайлы Ломоносова. См. М. В. Ломоносов. Полное собрание сочинений: В 11 т. М.; Л.: АН СССР, 1950–1983. Т. 8. С. 120–121.
19
Брюсовскую «Оду в духе Горация» (1913) см. Валерий Брюсов. Собрание сочинений: В 7 т. М.: Художественная литература, 1973–1975. Т. 2. С. 326.
20
Charles Buck. On the Beauties, Harmonies, and Sublimities of Nature: In 3 v.: A new edition, greatly enlarged. London: Thomas Tegg and Son, 1837.
21
Подробнее см. в программном стихотворении Степана Шевырёва «Послание к А. С. Пушкину» (Рим, 1830), особенно же в той части, что посвящена природе России: Выбор Игоря Вишневецкого / Степан Шевырёв: Стихотворения и переводы 1824–1864. М.: Б. С. Г.-Пресс, 2021. C. 156.
