Полная версия
Пробуждение
Игорь Вишневецкий
Пробуждение. поэма
Игорь Вишневецкий
Пробуждение: поэма / Игорь Вишневецкий. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Новая поэзия»).
Поэма «Пробуждение» – главное стихотворное произведение И. Вишневецкого, над которым автор работал пятнадцать лет. Основные темы его – путешествие в пространстве и времени, обретение подлинного «я» и языка, на котором «я» говорит. И. Вишневецкий родился в 1964 году в Ростове-на-Дону. С 1981 года учился, жил и работал в Москве, с 1992-го – в основном в США. Первая печатная публикация стихов в «Русской мысли» (Париж, 1990). Сборники стихов: «Стихотворения» (1992), «Тройное зрение» (1997), «Воздушная почта» (2001), «На запад солнца» (2006), «Первоснежье» (2008), «Стихослов» (2008), «Собрание стихотворений 2002–2020» (2021). Книги прозы: «Ленинград» (2012), сборник «Неизбирательное сродство» (2018). Лауреат премий «НОС» (2011), четырежды – журнала «Новый мир» (2010, дважды в 2017, 2020) и «Anthologia» (2022). Автор трех монографических исследований: об Андрее Белом, композиторах 1920–1930‑х годов, Сергее Прокофьеве. Режиссер экспериментального фильма «Ленинград» (2014). Живет в Питтсбурге.
На обложке: лестница Муниципальной библиотеки при Архигимназии, г. Болонья, 23 мая 2014.
ISBN 978-5-4448-2898-4
© И. Вишневецкий, текст, фото на фронтисписе и на обложке, 2025
© Ю. Орлицкий, послесловие, 2025
© И. Дик, дизайн обложки, 2025
© ООО «Новое литературное обозрение», 2025
От автора
«Пробуждение» – самое большое поэтическое произведение, за которое я когда-либо брался. Значительная часть текста была написана в июне 2009-го, в октябре 2019‑го и в ноябре-декабре 2022‑го и даже опубликована.
Но окончательный и весьма подробный план «Пробуждения» сложился только в феврале 2023-го. К этому времени мной уже были написаны три большие поэмы: «Виде́ние» (2019) терцинами, «Питтсбургские ночи: свидетельство» (2021–2022) октавами и «Сквозь два столетия: эпистолярная ода» (2022, не опубликована) строфой, о которой речь ещё пойдёт ниже. «Пробуждение» стало четвёртой и самой объёмной «большой поэмой». При наличии весьма подробного плана запись обдуманного была лишь вопросом времени, что я и сделал в 2023–2024.
В центре «Пробуждения» – путешествие лирического «я» в пространстве и времени в поисках подлинного себя и языка, на котором «я» будет говорить о себе и о мире. Это опыт индивидуальный и всеобщий, о чём говорится в эпиграфе.
От путешествия во времени происходит деление поэмы на двенадцать частей, ибо дюжина лежит в основе нашего временно́го счёта: 12 месяцев в году, 12 × 2 часов в сутках, 12 × 5 минут в часе и 12 × 5 секунд в минуте.
Пространство в поэме делится на Старый и Новый Свет и места, откуда герой поэмы родом. Не стоит забывать, что он – всё-таки персонаж, как, впрочем, масочны и персонажны и другие герои поэмы, и ни один из их голосов не выражает окончательной точки зрения автора (нечто подобное происходит в романах Достоевского). Здесь мы должны упомянуть о радикальном сближении современных русских поэзии и прозы (о прозаизации поэзии и о поэтизации прозы), которое просто запомним как факт, ибо сам разговор уведёт нас далеко.
Пространство и время помогают главному герою разобраться с тем, что его ждёт в конце путешествия, и его завершение или пробуждение оказывается началом нового, уже выходящего за пределы созданного мной, повествования. Как и в больших поэмах прошлого в путешествие вторгается сверхъестественное начало – разговоры, переписка и даже сотворчество с умершими поэтами. Почему с поэтами? Главный герой – сам стихотворец и, будь он столяром, то вступал бы в общение с легендарными мастерами столярного дела из прошлых веков.
Отвлечёмся теперь от главного героя (лирического «я») поэмы. Несколько слов о себе – реальном, а не масочном авторе.
Готовясь в ранней юности к композиторству (музыку пришлось отложить в сторону, литература победила), я многому научился у моего частичного тезки Стравинского и у передовой музыки 1950–1970‑х годов, которую позже стали именовать «академической» (между тем музыка, о которой я говорю, была в годы расцвета очень мало связана с консерваториями и университетами): в частности научился тому, что можно взять любой материал и при определённой с ним работе сделать его своим. Отсюда включение в текст «Пробуждения» стихотворных переводов из Саути, Лэндора, Шелли, «соучастие» в написании новых «Досок судьбы» Хлебникова и даже творческое (а не просто сокращённое) изложение переписки Шелли и Саути.
Кроме того, от несостоявшегося композиторства идёт принцип тематического развития в поэме. Главных тем четыре:
1. Отказ от восприятия знания (а, значит, и истории литературы и истории вообще, частной и всеобщей) как чего-то, достойного быть помещённым в архивную папку или под музейное стекло.
2. Борьба между разумом и чувством (любовью в первую очередь) за обретение правильного языка, на котором можно говорить о мире.
3. Чтение, правильное или неправильное, мира (а также природы, истории) как книги и одновременно написание книги, охватывающей весь мир. Вот как звучит тема чтения мира как книги в четырёх заключительных строфах другой моей поэмы «Питтсбургские ночи»:
CXCVIII – «Ну что, теперь ты понял, для чего мыздесь оказались этой ночью?» – «Да».– «Такого пониманья стоят томына пыльных полках». – «То́мы – ерунда».– «Не говори так: разные знакомынам книги, в том числе и без следав забвенье исчезающие. Всё жета книга, что вокруг тебя, похожеCXCIX(ты сам признал), она есть текст, какойты, прочитав, поймёшь, что нефиктивени ритм, и общий смысл, в себе собойглавенствующий». – «Как я был наивенв своих сомненьях!» – «Что же: был». – «Постой,я сам с собою был и многословен.Но правда лаконична и пряма.Она есть путь от первого умаCCчерез всё им осознанное к новымк сознанью пробуждаемым умам,что движется не только ясным словом,но и вселенской книгой, по складампрочитываемой, за чьим покровомсвет истины, слепительный глазам(от нас в каком-то взмахе или миге),что затмевает даже шифры книги,CCIкакие начинают проступатьпредметами из слишком долгой тени.Я их могу свободно прочитатьуже без домыслов и искажений.Они мне начинают открыватьк источнику всех наших вдохновений,путь, уходя за видимый предел,где новый день с востока заалел»*.4. Наконец – и это главная тема поэмы – речь идёт о постепенном обретении «языка: вбирающего, преображая, мир» (слова из в восьмой части «Пробуждения» «MMXXII»).
Наличие в поэме как минимум четырёх параллельно развивающихся, но переплетённых одна с другой тем создаёт род контрапункта.
Наконец, следует сказать о чисто стиховой оснастке «Пробуждения». Многие страницы поэмы написаны пяти- (а иногда и четырёх-) стопным ямбом, рифмованным или нерифмованным, некоторые – рифмованным анапестом. При рифмованном пятистопном ямбе – исключение составляет лишь включённый в «Пробуждение» перевод «Оды западному ветру» Шелли – используется шестиcтрочная строфа с рифмовкой АБАБАБ, где А – мужская рифма, Б – женская. Этой строфой также написаны три мои поэмы: «Сквозь два столетия: эпистолярная ода» (2022), «Тайному советнику, или О природе поэзии» (2023) и «Magister ludens» (2024). И потому, исходя из того, что до меня такой строфой писали по-русски мало, по аналогии с терциной, называемой по-итальянски terza rima, такую строфу можно назвать sesta rima di Višneveckij. Остальной текст «Пробуждения» изложен стихопрозой, свободным стихом, логаэдами и русскими имитациями античной метрики и строфики (как фрагмент 6.II. Похвала архитектуре, в котором задействована русская версия алкеевой строфы).
Но почему бы мне было не избрать для «Пробуждения» какого-то одного размера или одного типа строфы, как я это сделал в трёх предыдущих больших поэмах («Виде́нии», «Питтсбургских ночах», «Сквозь два столетия»)?
С самого начала мне было понятно, что тематически, исторически и географически «Пробуждение» шире по охвату, мозаичней, а, значит, и разнообразней в способах изложения. А так как форма – не более, чем функция содержания, то и форма на протяжении всего повествования должна быть осциллирующей, переменчивой, вмещающей в себя многое. Поняв это, я испытал облегчение и всего за два года дописал то, над чем работал до того тринадцать лет.
Что же до типа данной поэмы, то это весьма своеобразный эпос. Начинается «Пробуждение», как того требует известная нам через Гомера и Вергилия традиция, с обращения к музам и вообще с проэмия, дальше читатель попадает, как говорил Гораций, in medias res (в самую гущу событий), а герой-повествователь путешествует по временам и пространствам, наблюдая привычное и сталкиваясь со сверхъестественным, а в конце обретает то, что мечтал обрести. Путешествие сопровождается катабасисом (эпизод 11.II), экфрасисом (эпизод 6.IV) и даже уклонением от основного повествования (эпизод 10.II), которое тем не менее работает на целое поэмы – иными словами, всем тем, что обязательно для всякого эпоса.
И здесь мне самое время остановиться. Я приоткрыл дверь в собственную литературную мастерскую, но уже пора посмотреть и на то, что из этой мастерской вышло.
30 июня 2025Пробуждение
Всё, что ниже – о пробуждении сознания, о том, как сознание моё стало таким, каким оно стало. Каждый из вас может проделать похожий путь.
1. Посвящение и ключ
I. О муза, поддержи меня в трудевсей жизни – в этот час, при воплощеньезадуманного! Вихрями идеймоё перекипает вдохновенье,как ветер в листьях, плещущий везде —а, значит, и нигде в пределах зреньястремящийся хоть как-то оплотнетьв ритмических повторах, суть которыхв том, что в две трети ясное, на третьчуть замутилось в пылких разговорахлиствы, и вот приходится смотретькак сквозь стекло, чуть дымное, на ворохвзлетевших смыслов: прочь из плотных книг,из опытов свершённых! Данный – о, нет, не завершён! – как волнами возникс началом речи, так все строчки гонитсквозь ум мой. Полигимния, языкнадеждой укрепи, что буду понятчитателем! Сначала: да, смятённахлынувшим – потом раскрою в гимнея новой непреложности законна языке понятном всем другим, нелишь только со-певцам, чей мерный звонтак часто ни о чём. Так! Помоги мнеи ты, Эрато, когда я дойдудо увлечений сердца, что, не скрою,являют заблуждений чередуи прояснений (если мне такоедозволено сказать); с тобой в ладу,Эрато, долгостранствие земноекуда как легче было и пока,надеюсь, будет. А при завершеньезадуманного всякая строкада выдержит строения давленье,да будет сверхнадёжна будто ка=мень крепкий в основании строенья.Когда же заблестит в рассказе крайретроспективой, явственной для глаза,ты, Каллиопа, тоже помогайв движении некраткого рассказак развязке – вдохновенье направляй,прочь от петляющего парафразарассказанного. Сёстры, – как одна,работая словами ли, мотыгой,как грунт, дающий лучший сорт винаиз лоз, ум разрыхляя перед книгой,какая прежде лозами должнавзойти в уме, тем самым свергнув игобеззвучия, вы, сёстры, будьте мнев той книге, что встаёт перед глазамипроектом жизни – в терпком том вине,ещё не отстоявшемся — руками в процеживанье, зреньем, что ясней всё различает, строгими ушами.II. Ямб пятистопный! Лучше ничегоя не встречал ещё, чем легкозвонныйпроскок твоих копыт по мостовойсознанья и – победною колоннойнад городом взлетев, ты, головоймотая, ямб, на ней, как конь смятённыйсо всадником, на задних встал, дыбясь,передними о воздух ударяя:крылатому видна такая связьокраин с центром, что, ещё не знаяо ней, мы допускали, сто́я здесь,что ритм сквозной, волнами провевая,в единый образ связывает всестремленья к центру как лучи в обратномдвижении к колонне, в колеселучей вокруг вращением попятным,весь центр и заключающим, со всейобратной связью – то, что невозвратнымбез связи этой было бы: а как и чем центр этот держится? Ответомна звонкий твой проскок – закатный знак,какой иным, неопытным поэтамненужным представляется… (Впросакне станем, глядя, попадать при этом.)III. Мне говорят: ну а свободный стихи, скажем, стихопроза? Стих свободныйон для каких-то прочих – не моихгодится целей, слишком всепогодный,с дыханием коротким – и не плох,но выдержит ли книгу? Стих же сродный(при беглом взгляде) прозе – только в нём сильнее образ и надёжней связимежобразные, блещущий объём заполнившие в каждой долгой фразе или абзаце, – я таким стихомне раз, не два писал. При первом разеон кажется удобнейшим. Меж темпоэме, мир объемлющей, какаяв нём польза? Для недлительных поэми лирики он создан и, сверкаядвумя-тремя находками, совсемвниманья в книге не удержит. Зная,что тот и этот были рожденывнутри урбанистической культуры,я всё же признаю: мечты и сны,стремительный разлёт архитектурыяснее в чётких ямбах, чем в длиныпонятной не имеющем (он хмур ифилософичен сразу) том стихе,какой вне сетки из понятных правилрастёт как бы вне бронхов и трахейдыхание. Я точно бы слукавил,сказав, что больше пользы нам в жмыхе,чем в выжатом. Я б дураком ославилсебя, сказав, что если городскиморанжереям нечто подобает,то на природе дикой всё такими быть должно – да, многое бываетв лабораториях, но со стихом,как и со всем, когда он пробиваетлюбую из преград, выходит, чтопривольное, ветвясь и зацветая,не просто выплеснуто, разлитов пространства, а, собой обозначаяпределы, где играет полнотойжизнь – эта жизнь и есть, всегда живая.IV. И это место жизни – просто дом.Какой уж вышел. Ну а в доме этоммы, в общем-то свободные, живёмпитаемы, поимы тёплым светомпробившимся сквозь крону. В доме томесть место всем и – в том числе – поэтамкак мы. А мы довольно трудный люд.Что делаем – не всякому понятно.А между тем весь наш словесный трудон очищает смысл, смывает пятнасо слов, и вот свободные растутиз зёрен речи те, что, вероятно,без нас из невозделанной землине встали бы (покуда стебельками),не распрямились бы, не проросли(куда там взвились лозами, листами!)не ведомые вам значенья, ли=стья, лозы, незаметными трудамивозделанные нашими – в умахдо пробужденья их, до проясненья:не бывшие значения в словахи ставшие теперь – при воплощенье —архитектурой в разных городах.Стихии держит сетка форм, смятеньесжав в ритмы. Впрочем, городов едвакасаюсь здесь (о них смотри в поэме,что к Пушкину обращена – «Сквозь двастолетия»1: в ней бойко и по темея записал все главные словао городах, в которых мы бы самимечтали жить): лишь укажу, что градвеликий, πόλις2 вместе с πολιτεί’ей3есть то, что мы и устрояем: рядкварталов и садов, что не краснеявозможно показать всем – пусть глядят,как жизнь в кварталах тех куда вольнеевоплощена. И, свой рассказ начавс метрически устойчивого хода,ему давая передышки, взяввсё, чем разнообразная природанас наделила в складыванье слов,все способы, все типы переводаиз мыслимого в сказанное, ямозаикою ритмов на истоки,на общий цепкий корень бытиявне зримых форм, раздавшийся в широкий,разнообразный хор той кроны, чьялиства на нас глядит как многоокиймир, и указываю. Всё всемуподдержкою пусть будет в том растущем,понятном всем – не только самомусебе – в том настоящем, в том грядущемчертоге пробуждения, в домусознания, где место всем живущим!2. Письма светлых людей
I. П. Б. Шелли – Роберту Саути (1820) 4Милостивый государь!
Через друзей моих до меня дошли сведения, что в «Ежеквартальном обозрении» была опубликована анонимная критика моего «Бунта ислама». Многое указывает, по мнению моих друзей, что автором этой критики можете быть вы. Буду рад услышать от вас, милостивый государь, опровержение этого.
Вы считаете себя христианином и сторонником побеждающей партии. Рассказывая о поездке на место сражения при Ватерлоо, где был остановлен дух столь чуждой вам Европы, покидая Камбрию – край, дорогой и моему сердцу, где говорят не только формальное «вы», но сердечное «ты», которое не разучились говорить континентальные народы, особенно итальянцы, вы пишете:
«Владею здесь – чего ещё желать —
детьми, досугом, книгами»5.
Вы действительно думаете, что ими владеете? И что сила, угрожавшая вашей власти, действительно сокрушена? Что сила освобождающего чувства, а не иссушающего разума (последняя, как вам видится, восторжествовала при Ватерлоо), навеки посажена на цепь?
Если вы, милостивый государь, проигнорируете это письмо, то сочту вас автором вышеназванных инвектив. Надеюсь когда-нибудь повидать вас в Лондоне: десять минут нашего общения будут ценней десяти увесистых томов переписки.
Засим остаюсь вашим преданным слугой
искренне ваш
П. Б. Шелли
II. Роберт Саути – П. Б. Шелли (1820)Когда мы познакомились, сударь, вам было всего девятнадцать, а мне уже тридцать восемь. И, хотя разница в годах между нами, осталась прежней, она уже далеко не вдвое. Всё же позвольте мне по праву старшинства и приобретённого опыта сказать вам кое-что. Я и не думал нападать на вас в печати: я просто не читал той книги, о которой вы говорите. Я вообще не читал ничего вашего, кроме того, что вы сами мне присылали да цитат из ваших стихов в критических обзорах тут и там. Я и в ваши девятнадцать лет видел в вас человека гениального, пошедшего по ложному пути, взявшегося судить о том, чего вы не испытали и не знаете, как не знаете вы, сударь, христианства и Христа. Просто откройте Библию и молитвослов и соблаговолите прочесть. Вы пишете о Камбрии – прекрасной простосердечной Камбрии, лучшем, вместе с Озёрным краем и югом Шотландии, что у нас есть. Но знаете ли вы, как и чем живут камбрийцы, что ценят превыше всего? Ради чего трудятся? Что мечтают оставить после себя? К чему направляют надежды?
Мне кажется, в вас мало английского, и среди тех же немцев с их в себе расцветающей мыслью вы были бы более дома. Даже не считались бы особенно крайним по устремлениям.
Чем вы были заняты в наших краях, когда мы с вами познакомились? Смущали вашими анархическими теориями неокрепшие умы впечатлительных девиц-пансионерок. И некоторые, как мы оба знаем, вам верили.
Господь бесконечно милосерден, Он в конце концов направит на верную дорогу и вас.
Говорю вам это всё не как враг, а как искренний ваш доброжелатель
Роберт Саути
III. П. Б. Шелли – Роберту Саути (1820)Ваше признание, что не вы – автор инвектив, меня бесконечно обрадовало.
Но вы, апеллируя ко Христу, сами же первым бросили в меня камень. Не судите, милостивый государь, да не судимы будете!
Вам не нравится во мне зеркало – себя самого в прежние годы. Признаю́, увидеть такое – бедствие для защитников существующего порядка вещей, для певцов обветшалых институций и для глашатаев мало кому интересных наук.
Вы говорите, что не читали новых моих сочинений: посылаю их, чтобы у вас была возможность ознакомиться.
О моих личных обстоятельствах скажу только одно: если бы я мог вам рассказать всё начистоту, уверен, что вы бы меня поняли.
Жаль, что по множеству причин не могу покинуть Италию и оказаться хотя бы на короткое время в Англии.
IV. Роберт Саути – П. Б. Шелли (1820)Никогда, даже в самых бурных порывах прежних лет, я не отрицал Абсолютного Смысла и институций, выработанных человечеством. Есть верх и низ, твёрдая палуба и зыбкое море.
Я прочитал ваши новые поэтические сочинения, спасибо. Они трагичны: это трагедия того, кто не имеет под ногами твёрдой палубы и не верует ни во что.
Давайте начистоту. В нашем тихом Кезике вы говорили одной из уловленных в ваши сети девиц, что совсем не верите в брак, что, и обвенчавшись с нею, будете с ней жить ровно столько продлится ваша любовь. Надеюсь, что теперь, когда вы давно живёте с другой, точнее с другими, и ваша прежняя любовь кончена, вы хотя бы потрудились аннулировать брак на основании того, что заключили его в слишком юном возрасте.
Вам непонятна моя любовь к семье, к отеческой земле, к книгам: то, что я чувствую, будто имею на то право. Но почему вы думаете, что ваши права на отрицание основательней? К чему привязаны вы? Кажется, ваш анархический атеизм не дозволяет вам никаких привязанностей, и всякая здешняя привязанность для вас бессмысленна и пуста.
Зря я упомянул Христа. Но я точно не желаю вам никаких страданий, наипаче телесных. А переписку нам стоит прекратить.
Верьте мне, что я желал и до сих пор продолжаю желать вам исключительно добра
Роберт Саути
V. Роберт Саути. Запись в альбом г-жи Холл (22 октября 1836)6Пернатой птице легче роитьсявместе, но – глянь! – на другойстранице иного пера вся птица:я этой клетке чужой!
Досточтимый Велимир,
дорогой Виктор Владимирович!
Не удивляйтесь: призыв вашей «Трубы марсиан» сыграл, может быть, главную роль в моей жизни. После того, как у меня не получилось стать композитором, я решил пойти в естественники, как и вся моя семья. Отец, видя, что у меня избыток воображения и не хватает самого главного для естественника – любви к математике, которой у вас, Велимир, было в избытке – сказал довольно настойчиво, что мне следует поступать на филологический. «Куда?» – изумился я. – «В самое лучшее место: в Московский университет. Возьмёшь с наскоку – станешь гуманитарием. Не выйдет – пойдёшь в естественники. Я покупаю билеты – летим в Москву». (Благородство отца всегда меня изумляло.)
Помню очень яркое солнце (редкость в Москве), отражённое в окнах одиннадатцатиэтажной «стекляшки» —здания в духе той бруталистской, функциональной архитектуры,которую так полюбили повсюду в девятьсот семидесятыеи которую я с тех пор ненавижу всем сердцем —здания между тем очень удобного внутри, в котором я проучился пять лет,толпы поступающих (как и я) вокруг и внутри фонтанов,бывших чем-то вроде студенческого пляжа, на котором тотчас же захотелось оказаться(это было одним из мгновений, когда верх берёт стадный инстинкт),а рядом, за невысокой стеной – ботанический сад,по которому я много бродил, поступив,воображая себя кем-то вроде любомудра или натурфилософа — Степана Шевырёва или Михайлы Максимовича —их тогда я очень ценил и ещё больше ценю сейчас.Ещё была подготовка к экзаменам, состоявшая в саботировании любой подготовки.Взяв в одной из библиотек Москвы гору книг, я читал запоемне то, что надлежало прочесть и что было мной не прочитано,а, скажем, ваш, Велимир, огромный коричневый том«Неизданных произведений», вышедший в июне 1940-го,накануне паденья Парижа, с татлинским рисунком на титуле,изображавшим вас что-то пишущим на Бульварном кольцена фоне памятника Пушкину (почему, почему Пушкину?7).На дворе было лето 1981-го, от которого я сейчас я отстою дальше,чем то жаркое лето в Москве от даты издания вашего тома.И вот на экзамене по литературе я вытянул, как водится, билетс вопросом о вовсе неведомом – о неких «снах Веры Павловны».Вы, Велимир, я уверен, как и я тогда, их не читали.Чернышевский. Тоскливый роман, написанный им в Петропавловской крепости —«Что делать?», который читать было выше моих юных сил.«Ну, и сколько было снов у Веры Павловны?» – спросил меня экзаменаторс лицом, изображавшим скуку и придурковатую лихость,как учил нас царь Пётр: как ещё подъезжать к Чернышевскому?«Пять!» Экзаменатор оживился: «Что ж, расскажите-ка мне пятый сон…»– «Это такая типичная русская утопия…» Экзаменатор оживился ещё большеи даже перешёл на ты: «А какие ещё русские утопии ты знаешь?»– «Ну, скажем, «Трубу марсиан», «Воззвание председателей земного шара»». – «Вот и расскажи мне про «Трубу марсиан»!» —глаза его воспламенились. Я начал воодушевляться:– «Различие не по пространству, а по времени. Государствомолодости, т. е. творчества, роста, весны, изменений,против государства старости – окостеневших форм,не способных ни к каким изменениям, хватающих мёртвой хваткой». (Сейчас, далеко не юноша, я мыслю это метафорически: есть культуры, общества, государства, способные к изменениям, к цветению, к новым плодам – и впавшие в сон ретроспекции, в удушающий культ цепких форм, отравляющих наше «сейчас»; но сейчас – раздел между ними, проходит уже по всей земле. Неужели лишь вы, Велимир, да я видим его?) – «Он,Марина, ведь знает Хлебникова – ты только его послушай!» —сказал мой экзаменатор Борис Семёнович Бугров8, обращаяськ чудесной Марине Николаевне Славятинской9, уже осеньюучившей меня древнегреческому. – «Вот что, друг мой, тебе пятёрка за Хлебникова.Чернышевского прочитаешь потом, на досуге. Считай, мы тебя уже приняли». — Ведь все остальные экзаменыя сдал «почти без запинки». Потом, в коридорах «стекляшки»,встречая меня – низким гулом, на манер трубы марсиан —Бугров возглашал будто жрец: «Пятый сон Веры Павловны!»Его это вдохновляло. Я же сгорал со стыда.Теперь, когда я, Велимир, в три с половиной раза старше себя – юного поступающего —и почти вдвое старше вас, когда вы написали «Трубу марсиан» и «Воззвание председателей земного шара»,теперь, когда то, о чём вы тогда возгласили, стало общепланетарным сражением — выбором, перед которым стоит мир —позвольте спросить у вас следующее (да, я знаю, вы об этом не раз говорили, но сейчас это не вообще, а очень конкретно — ведь пространство становится мягким в умелых и властных руках, прогреваемое жаром времени):КАКОЕ ДЕРЗАНЬЕ ЕЩЁ ПРЕДСТОИТ НАШЕМУ БРАТУ ПОЭТУ В ОБЛАСТИ СЛОВА И ФОРМ?VIII. Ответ Хлебникова В. В.Мой престарелый друг!
