Синдром обреченного

Екатерина Михайлова

Синдром обреченного

Глава

1

Понедельник,

на

котором

сломалась

Вселенная

Мир не кончился ни гулом сирен, ни вспышкой ядерного огня. Он умер тихо, под аккомпанемент назойливого стука дождя по подоконнику и душераздирающего воя кофеварки, которая уже третью неделю умоляла о чистке. Он умер, а я даже не заметила – была занята попытками заставить тостер не жевать хлеб, а поджаривать его.

Воздух дрожал. Не метафорически, а буквально. Он вибрировал, как нагретый асфальт в зной, только было холодно. От этого звенеть начали зубы. Я потрогала стену – она была ледяной и едва заметно пульсировала, словно живая. Или словно что-то живое билось под её поверхностью, пытаясь вырваться.

Я видела пустоту. Проплешины в реальности. Маленькие, с ладонь, чёрные дыры в воздухе, которые впитывали свет, звук, даже запах. Они плавали по комнате, как масляные пятна на воде, и никто, кроме меня, не замечал их. Психиатр выписал таблетки и посоветовал меньше работать. А я просто перестала о них говорить. Но они не исчезли. Они росли.

Воздух на кухне треснул. Не со звуком, а с ощущением – будто кто-то надломил хребет самой тишине. Тишина распалась надвое, и из разлома хлынул ветер. Он пах озоном после грозы, жжёным сахаром и чем-то древним, пыльным, бесконечно чужим. Из щели посыпались искры цвета, которого нет в радуге – цвета, от которого сводило скулы и хотелось зажмуриться.

И тогда я услышала голос сквозь статику, сквозь шум, похожий на помехи между мирами:

«…не может продолжаться… нашли тебя… беги…»

Из разлома вывалилась фигура. Мужчина. Без сознания. На его виске мерцал участок кожи, распадавшийся на пиксели – глитч, который показывал то узор вен, то переплетение микросхем, то нечто вроде древних рун. Его одежда была ни тканью, ни металлом – что-то среднее, струящееся и твёрдое одновременно.

Я осторожно приподняла его и потащила на диван, прикрыв пледом с уродливыми оленями, который связала моя бабушка. Ткань пледа на мгновение показалась чуждой, будто и она не желала касаться этого существа. Когда его глаза открылись, я увидела золотые зрачки, полные ужаса и боли – и ещё чего-то, чего не могла назвать. Возраста. Бесконечного, нечеловеческого возраста.

Его ледяные пальцы вцепились мне в запястье с силой, от которой кости затрещали.

– Они идут, – прохрипел он, его голос был поломанным радиоприёмником, сквозь который доносились отголоски чужих голосов, чужих языков. – Они найдут эхо. Найдут тебя. Спасай… спасай нас… всех…

Потом его взгляд внезапно прояснился, стал почти человеческим – и в нём было ещё страшнее. Он посмотрел прямо на меня, будто видел сквозь кожу, сквозь время, сквозь саму ткань бытия.

– Ты даже не подозреваешь, что ты такое, – прошептал он. – А они знают.

Его рука разжалась, и он снова погрузился в беспамятство. На моём диване лежала самая большая загадка моей жизни – и возможно, ключ к тому, что происходит с миром. И он назвал меня «эхом». И сказал, что за мной охотятся.

За окном дождь усилился, стуча в стекло с такой яростью, будто хотел войти. Воздух снова задрожал – теперь уже не только на кухне. Тени в углах комнаты зашевелились гуще, плотнее, будто наливаясь чужим присутствием.

Понедельник только начинался. А мой мир, мой скучный, предсказуемый мир, тихо умер у меня на кухне. И что-то другое – холодное, древнее и безжалостное – уже стучалось в дверь.

Пока незнакомец лежал без сознания, а воздух в квартире сгущался до состояния желе, в голове у меня вспыхивали обрывки. Не воспоминания – скорее тени воспоминаний, стёртые и чужие, будто принадлежащие не мне.

Я видела двор из детства – тот самый, с ржавыми качелями и выцветшей горкой. Но в этих вспышках всё было иначе. Небо над двором не было голубым. Оно мерцало, как экран старого телевизора, залитое статикой цвета тёмного мёда. А по краям детской песочницы, вместо воробьёв, сидели Они.

Я не помнила их лица – возможно, их и не было. Но я помнила ощущение: тихий, непрерывный гул, исходящий от них, вибрацию, от которой молочные зубы ныли внутри дёсен. Они не были похожи ни на людей, ни на животных. Их силуэты будто состояли из наложенных друг на друга изображений, слегка сдвинутых, создающих эффект дрожания. Иногда у них проглядывало слишком много суставов на длинных пальцах. Иногда вместо головы – лишь мерцающее пятно, в котором угадывались очертания то ли лица, то ли схемы.

Они не приближались. Они просто наблюдали. Сидели на ветках старых тополей, которых в нашем дворе никогда не было. Стояли в дверях подъезда, растворяясь в тени, когда мама звала меня домой. В моих детских снах они были постоянными гостями – безмолвными фигурами за окном, от которых стекло покрывалось узором, похожим на морозный, но не холодным, а тёплым на ощупь.

Я всегда думала, что это просто детские страхи, плод слишком живого воображения. Психиатр в подростковом возрасте называл это «визуальными аурами», предвестниками мигрени. Но теперь, глядя на пульсирующую стену и тёмный разлом на кухне, я понимала – это были не ауры. Это были следы.

Возможно, они наблюдали не за двором. Они наблюдали за мной.

Один обломок всплыл особенно ярко: мне лет шесть, я прячусь в шкафу от грозы. Запах нафталина и старого дерева. И сквозь щель в дверце я вижу, как по стене моей комнаты, прямо под обоями с кроликами, пробегает волна – будто кто-то провёл невидимой кистью. Обои на мгновение стали прозрачными, как калька, и я увидела то, что было под ними: не стену из бетона, а бесконечную, уходящую в темноту решётку из света и тени, и в её ячейках что-то медленно шевелилось. А потом доносился звук – низкий, металлический скрежет, будто где-то в самой основе мира прокручиваются шестерни, которым давно пора сломаться.

Я тогда просидела в шкафу до утра, онемев от ужаса, который не могла объяснить. А утром мама, найдя меня, отругала за боязнь грозы. Никакой решётки на стене не было. Только кролики.

И вот теперь этот человек с пиксельной кожей на виске и золотыми глазами называет меня «эхом». И говорит, что они идут.

Может быть, они шли за мной всё это время. С самого детства. Может быть, эти проплешины в реальности, эти чёрные дыры – не дефект моего восприятия. А следы прицела.

На лбу незнакомца пиксельный глитч замерцал чаще, переливаясь болезнено-зелёным. Он стонал сквозь сон, его пальцы снова сжались в беспомощные кулаки. Я посмотрела на свои руки. Обычные руки. Никаких пикселей, никаких следов микросхем. Только маленький шрам от падения с тех самых качель во дворе. Шрам, который в свете мерцающего разлома на кухне вдруг показался слишком ровным, слишком геометричным – крошечный равносторонний треугольник.

С улицы донёсся звук – не грома, не сирены. Звук, похожий на гигантский лист металла, медленно сгибаемый в пустоте. Воздух в комнате снова дрогнул, и тени на стене на мгновение сложились в знакомый, леденящий душу узор: слишком много суставов на слишком длинных пальцах.

Они уже здесь. И они не просто идут.

Они вернулись.

Глава 2 Сбой загрузки

Звук гигантского металлического листа, сгибаемого в пустоте, не прекращался. Он не нарастал и не стихал – он был константой, фоновым шумом мироздания, который теперь, раз услышанный, уже нельзя было игнорировать. Он исходил не с улицы, а изнутри стен, из-под пола, из самой субстанции воздуха, который теперь был густым, вязким, как сироп.

Тени на стене держали свою кошмарную форму секунду, две, три – а затем рассыпались, как плохо склеенная голограмма. Но ощущение, что их взгляд остался, впился в затылок, не исчезло. Они больше не нуждались в статичных силуэтах. Они просочились в саму геометрию пространства.

Я рванулась к незнакомцу. Его тело на диване было неестественно легким, будто полым, но при этом невероятно плотным. Пиксельный глитч на виске теперь пульсировал в такт далекому металлическому гулу – короткие всплески зеленого, алого, мертвенно-синего. Сквозь сомкнутые веки подергивались его зрачки, и мне показалось, что я вижу отражение тех самых дрожащих, многосоставных силуэтов.

«Они идут. Спасай нас всех».

Его слова висели в загустевшем воздухе, материальными, как дым. «Эхо». Что это значит? Отголосок чего? И почему «всех»?

Надо было двигаться. Сидеть в этой квартире, которая постепенно переставала быть квартирой, было самоубийством. Стены продолжали пульсировать слабым, чужим ритмом. В углу комнаты, возле книжного шкафа, возникла еще одна «проплешина» – черное, бездонное пятно размером с тарелку. Оно не плавало, а висело, и от него тянулись тонкие, почти невидимые трещины по обоям. Трещины светились тусклым, больным светом, как экран умершего монитора.

Я схватила старую походную сумку, наугад кидая внутрь пачку сухарей, бутылку воды, фонарик, складной нож (глупая, наивная мысль, что лезвие может что-то значить против того, что ломает тишину). Одеяло с уродливыми оленями я стянула с незнакомца. Его странная одежда – не ткань и не металл – была сухой и холодной. Я нащупала на его поясе что-то вроде плоского планшета без кнопок. Поверхность отозвалась на прикосновение слабой волной света, прошедшей под кожей, и я отдернула руку.

Надо было тащить его. Куда? Непонятно. Но прочь отсюда.

Я обхватила его под мышки, стараясь не смотреть в его лицо, в эти золотые, закатившиеся под веками глаза. В тот момент, когда я приподняла его с дивана, мир моргнул.

Это не было похоже на потерю сознания. Это был сбой. Резкий, тотальный.

Звук металла оборвался. На долю секунды воцарилась абсолютная, вакуумная тишина, в которой даже биение собственного сердца казалось чужим гулом. А затем изображение – всю комнату, меня, незнакомца, сумку – резко дернуло в сторону, будто кто-то дернул за край гигантского полотна. Цвета поплыли, растеклись, как акварель по мокрой бумаге. Диван на мгновение стал прямоугольником грубых, неотрендеренных полигонов, угловатых и лишенных текстуры. Я увидела сквозь пол и стены скелет дома – синие линии несущих конструкций на черном фоне, как в чертежной программе. В этих линиях тоже было что-то не так – они изгибались под невозможными углами, создавая нелогичные, болезненные для восприятия узоры.

В ушах взорвался какофонический вихрь звуков: обрывки давно забытых разговоров, позывные старых радиопередач, скрежет зубьев шестерен, детский смех, наложение десятков музыкальных треков, белый шум. И сквозь все это – четкий, леденящий, механический голос, лишенный интонаций:

«ОБНАРУЖЕН НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ПРОЦЕСС. ЭХО-СУЩНОСТЬ АКТИВИРОВАНА. МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ: КВАДРАНТ 7-ГАММА. ИНИЦИИРОВАНА ПРОЦЕДУРА ОБНУЛЕНИЯ. ЗАГРУЗКА АГЕНТОВ СТАБИЛИЗАЦИИ… 10%…»

Голос оборвался так же резко, как и появился. Мир щелкнул на место.

Я стояла, обливаясь холодным потом, все еще держа незнакомца. Диван был обычным диваном. Трещины на стенах светились чуть ярче. Воздух дрожал. Металлический гул вернулся.

Это был не приступ. Это была система. И она видела меня как ошибку. Вирус. Эхо-сущность.

Паника, острая и чистая, пронзила оцепенение. Больше нельзя было сомневаться. Больше нельзя было прятаться за диагнозами психиатров. Реальность была… повреждена. Или я была повреждена внутри нее.

С нечеловеческим усилием я потащила бесчувственное тело к входной двери. Дверь казалась невероятно далекой. Каждый шаг давался с трудом, будто я двигалась сквозь воду. Тени в коридоре сгущались, приобретая плотность и нездоровую, маслянистую текстуру. Из черной дыры у книжного шкафа выпорхнула… ничего. Не предмет, не существо. Просто полое место в форме птицы, которое проплыло по комнате, бесшумно поглощая свет от лампы, и исчезло в стене, оставив после себя мерцающий след статики.

Я добралась до двери, нажала на ручку.

Она не поддавалась. Не была заперта – она просто не реагировала. Металл был ледяным и… гладким до неестественности, будто лишенным самой концепции шероховатости. Я дернула сильнее. Рука соскользнула, и я почувствовала, как кожа на ладони будто стирается, становясь временно нечеткой, цифровой.

Сзади раздался слабый стон. Незнакомец зашевелился. Его золотые глаза открылись, но в них не было осознанности – только чистый, животный ужас. Он уставился в потолок, где сейчас, прямо из бетонной плиты, начинало проступать гигантское, бледное пятно. Оно расползалось, как плесень, и в его центре смутно угадывался тот самый узор – множественные суставы, дрожащие контуры.

– Дверь, – прохрипел я, тряся его. – Как открыть? Они здесь!

Его взгляд медленно, с трудом перевелся на меня. В его глазах мелькнула искра понимания, смешанная с бесконечной усталостью. Он с трудом поднял руку, пальцы сложились в странный, неестественный жест – будто он нажимал невидимые кнопки в воздухе. На его запястье на мгновение проступило голографическое меню – строки светящихся, незнакомых иероглифов, которые тут же рассыпались в цифровой снег.

– Ключ… нет ключа… – его голос был поломанным шепотом. – Нужен… сбой. Контрольный сбой. Они видят… только гладкое. Надо… сделать шероховатость. Разрыв.

Он снова вырубился, его голова бессильно откинулась.

Сделать шероховатость. Разрыв.

Мой взгляд упал на пожарный огнетушитель в нише коридора. Старая, ржавая банка. Не гладкая. Реальная, грубая, материальная. А еще – на зеркало в стальной раме.

Идея, безумная и отчаянная, оформилась в голове.

Я бросилась к огнетушителю, сорвала его с креплений. Он был тяжелым, успокаивающе твердым в руках. Потом – к зеркалу. Сжав зубы, я с размаху ударила огнетушителем по стеклу.

Звук разбивающегося зеркала в этом искаженном мире был подобен взрыву сверхновой. Это был не просто звон – это был разрыв, вопль самой реальности, которую заставили нарушить собственные правила. Осколки, острые и смертоносные, разлетелись по коридору. Но это было не главное.

В тот миг, когда зеркало разбилось, пространство за ним прогнулось. Я увидела не стену, а мимолетную вспышку – другой коридор, бесконечный, уходящий в черноту, освещенный лишь аварийными красными лампами. И в этом коридоре что-то шевелилось. Крупное, угловатое, двигающееся рывками, с синхронным, механическим звуком шагов.

Дверь с дрожью щелкнула. Замок сдался.

Я не стала смотреть на то, что открылось в разбитом зеркале. Набросив на незнакомца его же странный плащ-накидку, я втащила его в лестничную клетку и захлопнула дверь, как будто могла запереть в квартире саму наступающую аномалию.

Лестничная клетка была еще одним уровнем кошмара. Лампочки мигали с нерегулярными интервалами, отбрасывая пульсирующие тени. Стены между пролетами местами «зависали» – текстура штукатурки зацикливалась, повторяя один и тот же фрагмент с глитчем. Воздух пах озоном и гарью. А главное – здесь была тишина. Натуральная, глубокая тишина, в которой металлический гул снаружи был едва слышен, приглушенный. Как будто лестница была буферной зоной, слепым пятном в системе наблюдения.

Спускаясь, я натыкалась на «артефакты». На площадке третьего этажа из стены торчала половина почтового ящика, будто его модель загрузили с ошибкой координат. На втором этаже по ступеням катилась детская игрушечная машинка, но ее движение было зациклено – она доезжала до края ступеньки, исчезала и появлялась снова в начале своего пути, снова и снова, беззвучно. Я проходила мимо, и мне хотелось плакать от этого бессмысленного, цифрового безумия.

Мы выбрались на улицу. Дождь, который раньше яростно стучал в окно, теперь висел в воздухе неподвижными, сверкающими каплями, как приостановленная игра. Улица была пустынна. Ни машин, ни людей. Фонари горели ровным, безжизненным светом, но их лужи света на асфальте имели четкие, пиксельные границы. Небо было неестественно черным, без звезд, без луны, словно гигантский черный холст, на котором кое-где проступали бледные, мерцающие линии – сетка координат.

Я прислонила незнакомца к стене подъезда, задыхаясь. Что дальше? Куда бежать в городе, который больше не был городом, а симуляцией, дающей сбой?

Вдруг он снова зашевелился. Его рука дрожащим движением потянулась к тому плоскому устройству на поясе. Он приложил к нему палец, и экран ожил, заливая его лицо холодным синим светом. На экране замигал схематичный план района, но он был искажен, перечеркнут множеством красных зон и мигающих точек с надписями на неизвестном языке. Одна точка – наша – горела ослепительно белым.

– Ты… видела интерфейс, – сказал он, и его голос звучал чуть четче, с примесью механического тембра, будто говорил не только он. – Слышала голос системы.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Они агенты Стабилизации. Они… исправляют ошибки. Стирают аномалии. Тебя. Меня. Всех, кто… проснулся. Кто увидел Код под Обоями.

«Код под Обоями». Идеальное название для той решетки из света и тени в детстве.

– Кто ты? Что такое «эхо»? – выдохнула я.

Он покачал головой, гримаса боли исказила его черты. Пиксельный глитч на виске пылал алым.

– Я… был Техником. Обслуживал… периферийные серверы реальности. Что-то пошло не так. Произошел Каскадный Сбой. Система… начала самооптимизироваться. Стирать лишнее. А «лишнее» – это всё, что не вписывается в её испорченную логику. Сознание. Свободная воля. Воспоминания, которые не в архивах. – Он перевел на меня свой золотой, бездонный взгляд. – Ты – Эхо. Ты не должна была существовать. Ты – артефакт предыдущей сборки. След памяти, который не стёрся до конца. Призрак в машине. Они охотятся за призраками, чтобы почистить оперативную память мира.

Его слова повисли в застывшем воздухе, страшные и освобождающие одновременно. Я не была сумасшедшей. Я была… ошибкой. Пережитком. Царапиной на идеальном, тоталитарном диске мироздания.

– Почему я? Почему мне всё это видно?

– Потому что ты на грани. Твое сознание… привязано к двум слоям. К этой реальности и к… той, что была. Или к той, что должна быть. Ты как трещина. Через тебя виден Код. И через тебя… может, можно сбежать. Или остановить это.

На экране его устройства одна из красных точек начала быстро перемещаться в нашем направлении. Агент Стабилизации. Он почуял активность.

– Надо идти, – прохрипел Техник, пытаясь встать. – Есть место… слепое пятно, узел старой инфраструктуры. Там может быть безопасно… ненадолго. Там… есть другие.

– Другие? Какие другие?

– Такие же, как мы. Отбросы системы. Сбои. Призраки.

Он указал направление – вглубь района, к старой промзоне, к заброшенным корпусам завода. Туда, где, по его словам, «геометрия реальности повреждена фундаментально» и агенты System'ы с трудом проникают.

Мы двинулись, опираясь друг на друга, двое сбоев в рушащейся симуляции. За спиной, из темноты подъезда, донесся новый звук – не металлический гул, а ровное, монотонное жужжание, как от работы высоковольтных трансформаторов. И сквозь него – четкий, размеренный скрежет шагов по бетону. Не человеческих шагов. Слишком правильных, слишком тяжелых.

Они уже вышли на охоту.

И мы были их целью.

Глава 3: Геометрия Тени

Жужжание трансформаторов и скрежет механических шагов нарастали, эхом отражаясь от застывших капель дождя. Оно не преследовало – оно прочесывало. Системный поиск, методичный и безэмоциональный. Мы с Техником, два клубка ошибок, метались по улицам-лабиринтам, где законы физики становились ненадежными союзниками.

Бежали мы не по асфальту, а по его воспоминанию. Тротуар то был упругим, как резина, то проваливался на сантиметр под ногой, создавая мучительную дисгармонию в шаге. Витрины магазинов отражали не нас, а статичные, идеальные картинки товаров, которые начинали «плыть» и распадаться на пиксели, стоило нам приблизиться. В одной из таких витрин я увидела свое отражение – бледное, искаженное лицо, а за спиной – не пустую улицу, а ту самую бесконечную решетку из детства, заполненную шевелящимися теневыми силуэтами.

– Не смотри, – хрипло прошептал Техник, таща меня за руку. – Отражения сейчас… нестабильны. Могут привязать взгляд агента.

Слепое пятно, узел старой инфраструктуры, оказалось территорией заброшенной ТЭЦ на окраине промзоны. Подойти к нему было испытанием. Пространство вокруг завода жило своей, искаженной жизнью. Забор из ржавого профнастила местами «залипал» – его повторяющиеся секции начинали множиться, создавая оптический тупик, ловушку для взгляда и для разума. Воздух гудел на низких частотах, от которых сжимались внутренности. А небо здесь было самым страшным – черный «холст» над нами прорезали не просто координатные линии, а целые блоки текста, формулы, бегущие строки нечитаемых символов, которые временами срывались в каскады зелено-красного цифрового дождя.

– Это… старый рендер, – объяснил Техник, спотыкаясь о кирпич, который на миг стал прозрачным, обнажив свою полигональную сердцевину. – Система давно не патчила эту зону. Здесь остались… артефакты отладки. И дыры.

«Дырой» оказался пролом в стене котельной. Не пролом от разрушения, а скорее стирание. Края бетона были не острыми, а размытыми, как стертый карандашный набросок. За ними клубился густой, зернистый туман статики. Техник, не раздумывая, шагнул внутрь. Я, стиснув зубы, последовала за ним.

Внутри было иначе.

Тишина. Настоящая, глубокая, без гула и скрежета. Воздух пах пылью, маслом и… бумагой. Старой, архивной бумагой. Мы стояли в гигантском зале с мерцающими, полупрозрачными стенами. Сквозь них угадывались очертания гигантских, давно замолчавших турбин, но они были словно нарисованы акварелью поверх реальности. В центре зала горел костер. Но не из дров. Из скрученных, горящих лент перфокарт и катушек с магнитной пленкой. Огонь был неестественно синим и беззвучным.

Вокруг костра сидели люди. Или то, что когда-то ими было.

Их было человек десять. Одеты они были в лохмотья, странные гибриды обычной одежды и элементов техногенного хлама – провода, куски пластика, мерцающие панельки. Их лица были бледными, изможденными, но в глазах горел не безумие, а острая, хищная ясность выживших в аду. Некоторые имели явные «дефекты»: у одной женщины волосы на виске струились, как жидкий металл, застывая и снова текая; у мужчины с перевязанными глазами вместо пальцев на одной руке светились тонкие лучи-указки, которыми он чертил в воздухе сложные схемы.

Все они разом повернули головы в нашу сторону. Молча. Ни удивления, ни радости. Только оценка. Сканирование.

Из тени за костром поднялась высокая, худая фигура. Это была женщина лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами-шрамами, в простом плаще из брезента. Ее волосы, седые и жесткие, были заплетены в тугую косу. Но больше всего поражали глаза – один был обычным, серым и усталым, а другой… другой был полностью черным, матовым, как обсидиан, и в его глубине медленно вращались крошечные, светящиеся символы.

– Новые сбои, – произнесла она. Голос был низким, сиплым, без единой ноты приветствия. – Техник. И… Эхо. Чистое Эхо. Чувствую вибрацию. Ты звенишь на частоте распада.

– Ариана, – кивнул Техник, явно зная ее. – Мы ушли от агента. Но ненадолго. Они патрулируют периметр зоны.

Ариана – так звали женщину – медленно обошла костер, приблизившись ко мне. Ее черный глаз будто впитывал свет, сканируя.

– Ты видела Код, девочка? – спросила она напрямую.

Я кивнула, не в силах солгать под этим двойным взглядом.

– Видела. В детстве. В стене. И сейчас… повсюду.

– Она слышала Голос Системы, – добавил Техник. – Полный протокол обнуления.

Среди сидящих у костра прошел негромкий ропот. Взгляды на мне стали еще пристальнее, в них появилась смесь жалости и странного, болезненного интереса.

– Значит, на тебе уже стоит метка, – заключила Ариана. – Приоритетная цель. Ты не просто сбой. Ты – угроза целостности. Ты живое доказательство, что стирание прошло не до конца. – Она повернулась к Технику. – Глупо было тащить ее сюда. Ты привел охоту к нашему порогу.

– У нее есть шрам, – тихо сказал Техник. – Треугольник. Равносторонний.

Тишина в зале стала абсолютной. Даже синий огонь костра, казалось, замер. Все взгляды прилипли к моим рукам. Я машинально прикрыла ладонью старый шрам от качелей.

Ариана медленно, как в ритуале, протянула руку. Ее пальцы были холодными и шершавыми, как наждачная бумага.

– Покажи.

Я, повинуясь, отняла ладонь. Она пристально разглядывала крошечный треугольник, затем провела над ним своим черным глазом. Символы в его глубине завращались быстрее.

– Метка синхронизации, – выдохнула она. – Очень старая. Доитерационная. – Она подняла на меня свой обычный, человеческий глаз, и в нем впервые мелькнуло что-то, кроме ледяной оценки. – Это не шрам от падения, дитя. Это… якорь. Кто-то или что-то встроило его в тебя, когда слой реальности был еще гибок. Чтобы ты не потерялась. Чтобы ты помнила.