Жизнь после апокалипсиса. Рассказы

Сверху раздался голос Анны:

– Свет есть! Иди сюда!

Леонид поднялся, опершись о стену. Его руки дрожали от холода и напряжения.

Он вылез из трюма. Снаружи бушевал дождь, но ветер стихал.

Анна стояла в рубке, её лицо было бледным и грязным, но в глазах снова горела решимость.

– Я сейчас заварю трещину. А ты объяснишь мне, почему ты не убил его, когда у тебя был шанс, – сказала она.

– Ты объяснишь мне, почему на этом гробе есть кнопка «Уничтожение данных», – ответил Леонид. – И почему твой отец, учёный, хотел, чтобы его исследования были аннулированы в случае опасности.

Леонид взял сварочный аппарат. Ответ крылся не в теле. Ответ был в данных. А шторм еще не закончился.

Отлично. Пришло время, когда слова могут быть опаснее кувалды.

Часть 5. Железо и Цифры

Леонид работал быстро. Сварочный аппарат шипел и плевался огненными искрами в дождливую ночь. Заваривать пробоину в таком крене было самоубийством, но выбора не было. Он работал, не позволяя себе думать о безумных желтых глазах, запертых внизу. Он был Паромщиком. Его задача – починить корпус и плыть дальше.

Через двадцать минут трещина была заварена не идеально, но герметично. Вода в трюме осталась, но её приток остановился. «Прошлое» выстояло.

Он вернулся в рубку, пахнущий озоном, мазутом и сигаретным дымом – он выкурил полпачки, пока работал. Анна принесла ему кружку горячего, жуткого на вкус чая. Она была сухой, спокойной и снова полностью собранной. Маска вернулась на место.

– Объяснения, – сказал Леонид, садясь на свое капитанское место и глядя на реку, которая наконец начала успокаиваться.

Анна стояла, опираясь о приборную панель.

– Мой отец, профессор Соколов, не искал лекарство. Он искал причину. Он считал, что вирус – это не биологическое оружие, а активатор. Он активирует… определённый нейронный код, который есть у всех. Код, который превращает страх в агрессию, а самосознание – в животный инстинкт.

– А Пациент Ноль? – спросил Леонид, обжигая губы чаем.

– Это сам Соколов.

Леонид поставил кружку. Чай расплескался.

– Твой отец. В гробу. Зашитый рот. И ты везешь его, чтобы похоронить.

– Это не гроб, Леонид, это криокамера. Он не мертв. Он в состоянии, которое он называл «Обратный Сон». Он ввел себе экспериментальный коктейль. Он хотел испытать активацию вируса в контролируемых условиях. Он хотел найти «точку невозврата».

– И он её нашёл?

Анна кивнула.

– Нашёл. И понял, что его исследование, его записи – это бомба. Это не лекарство, а инструкция. Инструкция, как можно вызвать активацию сознательно. Если эти данные попадут военным Восточного Берега, они не станут искать спасение. Они станут искать контроль.

Леонид посмотрел на красную кнопку. «ЭКСТРЕННОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ / АННУЛЯЦИЯ ДАННЫХ».

– Почему он не уничтожил их сам?

– Он не успел, – Анна подошла к столу, где лежал её дипломат. Она открыла его. Золото и консервы были на месте. Но теперь она достала оттуда маленький, запечатанный пакет. Внутри был флеш-накопитель.

– Это всё. Все его наблюдения, графики. Он успел вытащить диск из аппаратуры до того, как его тело вошло в полный «Обратный Сон». А кнопка в гробу… это ловушка. Если бы военные нашли его, они бы попытались его оживить, чтобы получить данные. А нажатие кнопки только бы доказало им, что данные существуют, и что их нужно искать где-то ещё. Это отвлечение.

Леонид взял флешку. Она была горячей на ощупь.

– И ты хочешь, чтобы я это доставил? Чтобы я рисковал своей жизнью и своим судном ради набора нулей и единиц, которые могут нас всех взорвать?

– Я хочу, чтобы ты доставил это людям, Леонид. Не генералам. Есть сеть ученых, которым мой отец доверял. Они находятся дальше в тайге. Это не армия, это не правительство. Это последний шанс использовать информацию не для контроля, а для понимания.

– А ты?

– Я остаюсь с ним, – Анна посмотрела на люк, ведущий в трюм. – Мой отец умирал, но он не был зомби. Он сделал это, чтобы дать мне время. Он – заложник истины. Я не могу его бросить.

Леонид почувствовал гнев. Холодный, ясный гнев.

– Ты просила меня перевезти гроб, чтобы похоронить. Ты врала. Ты просила меня перевезти надежду. Ты тоже врешь. Ты просишь меня перевезти ответственность. А я Паромщик, а не спаситель.

– Я помню тот день, Леонид, – тихо сказала Анна. Она посмотрела на него, и в её глазах не было ни лжи, ни расчета. – Ты тогда нарушил правила, чтобы спасти меня от самой себя. Я думала, ты не изменился.

Это был новый удар. Справедливый.

Леонид опустил взгляд на флешку. Он мог выбросить её в реку прямо сейчас. Сделать вид, что ничего не было. Доставить медь, получить свои консервы и плыть дальше.

Но он снова вспомнил безумный взгляд в гробу. Взгляд, умолявший: Закончи это.

– Он хочет умереть, – сказал Леонид, кивая в сторону трюма. – Я это видел.

– Значит, он хочет, чтобы его правда дошла, – Анна подошла ближе. – Он не хотел, чтобы его мучения были бессмысленны.

Леонид принял решение. Он знал, что оно нарушит все его правила и, возможно, станет его последним рейсом.

– Хорошо. Я тебя не брошу. Мы идём до конца.

Он взял флешку и спрятал её в самый потайной карман своего рабочего комбинезона. Не потому, что не доверял Анне. Потому что не доверял данным в чужих руках.

– Но, если эти твои учёные попытаются сделать из этой правды новое оружие, – он поднял взгляд. – Я вернусь. И сделаю то, о чем просил твой отец. Я нажму кнопку.

Он развернул «Прошлое» к восточному берегу. До финала оставалось менее суток.

В тишине рубки, где теперь слышался только рокот двигателя, Анна снова заговорила. Её голос был совсем тихим, как речная вода в штиль.

– Леонид. А ты не думал… что эта твоя рутина Паромщика. Это твоё правило – не смотреть на берега. Это тоже твой «Обратный Сон»? Твой способ не видеть, что происходит вокруг?

Он не ответил. Просто стоял и смотрел вперёд. Впереди была тайга, ложь и, возможно, последняя правда, которую он когда-либо услышит.

Отлично. Напряжение нарастает до самого конца. Цена правды всегда высока, особенно когда за ней охотятся.

Часть 6. Берег, который смотрит в ответ

Остаток пути прошёл в давящей тишине. Река текла, шторм ушёл на восток, оставив после себя лишь низкие облака и ощущение надвигающейся беды. Леонид гнал «Прошлое» на максимальной скорости, которую мог выжать из старого буксира, но знал, что этого недостаточно. Три дня пути, три дня неизвестности, и теперь финал зависел не от его правил, а от чужих планов.

Анна сидела рядом, её взгляд был прикован к флешке, которую Леонид спрятал. Она не просила её вернуть, не пыталась отобрать. Просто смотрела, словно пытаясь прожечь взглядом его куртку.

Рассвет занялся медленно, окрашивая небо в грязно-желтые и серые тона. Они входили в ту узкую протоку, которая вела к тайному причалу. Леонид знал это место: заброшенная фактория, старая лесопилка, давно покинутая, но с причалом, достаточно глубоким для «Прошлого».

Он замедлил ход. Протока была узкой, поросшей кустами, но прямо впереди, сквозь утренний туман, он увидел то, чего боялся больше всего.

На причале, возле старого, полуразрушенного амбара, стояли люди. Не двое, не трое. Их было не меньше дюжины. И это были не учёные.

Это были военные. Восточного Берега. В полной экипировке, с автоматическим оружием, направленным прямо на «Прошлое».

– Чёрт, – выдохнул Леонид.

– Они нас ждали, – Анна села прямо. В её голосе не было удивления, только горькое смирение. – Кто-то их навел.

Буксир медленно подошел к причалу. Стволы автоматов двинулись, отслеживая их.

Из группы военных вышел человек. Он был в форме с нашивками майора. Его лицо было жестким, бритым, а глаза – холодными, как речная вода в феврале.

– Добро пожаловать, Паромщик, – голос майора был ровным, без эмоций. – И вам, мисс Соколова. Приятно познать вас лично. Я Майор Глебов, Служба Безопасности Восточного Берега.

Леонид заглушил двигатель. Гул буксира стих. Наступила мёртвая тишина, нарушаемая только скрипом волн о причал.

– Вы ждали меня, – сказал Леонид.

– Мы ждали вашего груза. И вашу пассажирку, – Глебов кивнул на Анну. – Профессор Соколов был очень ценным активом. Очень жаль, что он решил… так поступить.

– Он не предавал, – Анна вышла из рубки, подняв руки. – Он спасал.

– Спасал от кого? От нас? – Глебов усмехнулся. – Его «Пациент Ноль» и его «исследования» представляют угрозу. Мы знаем, что там внутри. Мы знаем, что вы везете.

Леонид почувствовал, как флешка в его кармане обжигает кожу.

– Не думаю, – сказал он. – Думаю, вы знаете только то, что вам рассказали.

Глебов шагнул вперед.

– А теперь, Паромщик, передайте нам содержимое буксира. Начнём с гроба.

Леонид посмотрел на Анну. Её глаза умоляли: Не отдавай.

Но он был Паромщиком. И у него было правило: груз должен быть доставлен.

– Хорошо, майор, – Леонид поднял руки. – Но я хочу, чтобы вы поняли. Этот груз… он особенный.

Он начал медленно спускаться с рубки. Анна двинулась за ним.

– Где остальное? – Глебов указал на Анну. – Нам нужна флешка. Все данные.

– У меня ничего нет, – Анна покачала головой.

Леонид спустился на палубу. Он встал рядом с гробом, цепи на котором блестели в тусклом свете.

– Откройте люк, – приказал Глебов.

Леонид подошёл к люку трюма. Он не смотрел на военных. Он смотрел на Анну, а затем – на небо.

– Послушайте, майор, – сказал Леонид, открывая люк. – Внутри – не просто тело. Это Пациент Ноль. Он жив. И он не хочет быть инструментом.

Военные замерли. Они ожидали услышать о вирусе, о бомбе, но не о воле объекта.

Из трюма потянуло знакомым, едким запахом морга.

– Что вы несете? – Глебов напрягся.

– Правду, майор, – Леонид вытащил флешку из кармана. Он держал её открыто, чтобы все видели. – И эту правду нельзя использовать как оружие.

Он сделал шаг назад от люка.

– Анна, – сказал он, его голос был громким и четким. – Это твой отец. Это его выбор. Что мы делаем?

Анна взглянула на майора, затем на люк, где, в темноте, был заперт её отец. В её глазах была борьба.

– Мой отец, – сказала Анна, её голос был твёрд. – Мой отец хотел, чтобы его работа была аннулирована, если она попадёт не в те руки.

Леонид кивнул. Он помнил безумный взгляд, молящий о покое.

Он бросил флешку на палубу. Затем, резко развернувшись, он прыгнул обратно в рубку. Военные не успели среагировать.

Глебов закричал:

– Остановить его!

Но Леонид уже был у приборной панели. Его рука метнулась к большой, яркой, красной кнопке. Той самой, на которой было написано: «ЭКСТРЕННОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ / АННУЛЯЦИЯ ДАННЫХ».

– Нет! – закричала Анна.

Леонид нажал кнопку.

Внутри буксира, глубоко в трюме, раздался гул. Низкий, мощный, нарастающий звук. Звук, похожий на последний вздох мира.

И в этот же момент, из-под крышки люка, где только что стоял Леонид, повалил густой, белый, едкий дым.

Не просто дым. Это был нейтрализующий газ, разработанный Соколовым, чтобы уничтожать органические образцы и все электронные данные, находящиеся в аппаратуре криокамеры. Это был самоуничтожающийся протокол.

Глебов и его солдаты отшатнулись, кашляя. Дым обволакивал буксир.

– Что вы натворили?! – заорал Глебов.

– Я доставил груз, майор, – Леонид вышел из рубки, его лицо было спокойным. – И выполнил волю покойного.

Флешка, которую он бросил, лежала на палубе, но теперь она была бесполезна. Газ действовал мгновенно, разрушая любую электронику.

Анна стояла, глядя на дым, который поднимался из трюма, скрывая гроб и её отца. Она не плакала. Она просто смотрела, как её надежда и её груз исчезают.

– И что теперь? – спросила она.

Леонид пожал плечами.

– Теперь, майор, вы можете забрать свой пустой гроб. И свои пустые данные.

Военные, оправившись от шока, двинулись к буксиру. Их автоматы снова были подняты.

– А ты, Паромщик, – Глебов посмотрел на Леонида. – Ты пойдёшь с нами. И расскажешь нам всё.

Леонид посмотрел на Енисей. Река текла, как и всегда. Ему было нечего рассказывать. Его груз был доставлен. Его правила были нарушены, но он выжил.

Он шагнул навстречу военным.

– Я Паромщик. Я не предаю свой груз. И я не предаю свои правила. Даже когда их нарушаю.

Он понимал, что для него этот рейс был последним. Но по крайней мере, он сделал выбор. И этот выбор был его, а не чьей-то другой правдой.

Река несла дым на восток, в новый, «чистый» мир. Дым, который пах проигранным сражением, но не сданной войной. Дым, который скрывал последнюю правду Пациента Ноль.

Конец рассказа

Глава 2

АУКЦИОН ЗАБВЕНИЯ

Глава 1. Сортировщица чужих жизней

Мир не рухнул с грохотом, как обещали в кино. Он не сгорел в ядерном пламени и не утонул в криках. Он просто прокис.

Запах пришёл первым. Сладковатый, липкий дух гниющей органики, который не выветривался даже на морозе. Потом пришла тишина. А потом мы привыкли. Это, пожалуй, было страшнее всего – то, как быстро человек привыкает жрать консервы с истекшим сроком годности и спать, обняв монтировку.

Евгения Громова стряхнула пыль с пластикового пакета. Внутри лежал детский ботинок. Один. Левый. Красный, с потертым носом.

– В утиль, – бросила она, не поднимая глаз.

Пакет шлепнулся в корзину с надписью «БИО/МУСОР».

– Ты даже не посмотрела, Жень, – просипел старик Михалыч, сидевший напротив. Его пальцы, замотанные грязным бинтом, дрожали над старым тостером. – Там внутри, может, золото спрятано. Люди сейчас хитрые, всё прячут.

– Золото не греет, Михалыч. А ботинок один. Никому не нужен. Следующий.

Палатка Сортировки в секторе «Зона-2» продувалась всеми ветрами. Это было самое престижное место работы для тех, кто не умел стрелять и был слишком стар для размножения. Мы были стервятниками. Патрули «Чистильщиков» притаскивали из внешнего периметра мешки с хабаром – вещами тех, кто не успел, не добежал или просто сдох от гриппа в первую зиму. Наша задача была отделить полезное от сентиментального.

Полезное – это батарейки, спирт, антибиотики, инструменты.

Сентиментальное – это фотоальбомы, дипломы, игрушки, письма. Это шло в печь. Топливо для генератора.

Женя взяла следующий предмет. Старый планшет. Экран разбит паутиной трещин, но корпус цел. Она нажала кнопку питания. Мертв. Перевернула. На задней крышке маркером выведено: «Свойство Маши К.».

Палец Жени замер на букве «К».

Память – сволочь. Она всегда бьёт под дых, когда не ждешь.

Кирилл.

Ему было четырнадцать. Возраст, когда прыщи на лбу кажутся катастрофой, а конец света – чем-то вроде приключения в компьютерной игре. Она помнила его спину. Узкие плечи в синей ветровке. Он уходил в толпу на вокзале, а она кричала ему стоять. Но она не бросила коробку. Коробку с грифом «Совершенно секретно / Архив №4». Ей сказали, что эти документы спасут страну.

Страны больше нет. Коробка сгнила где-то в кузове грузовика. А Кирилл…

– Громова! – резкий голос от входа заставил её вздрогнуть.

Женя подняла голову. В проёме палатки, на фоне серого дождя, стоял человек, который не вписывался в этот пейзаж.

На нём было пальто. Не с чужого плеча, не рваное, не засаленное. Кашемировое, темно-синее пальто, которое сидело идеально. Ботинки были чистыми. В мире, где грязь была агрегатным состоянием асфальта, чистые ботинки выглядели как оскорбление.

За его спиной маячила тень – огромный мужик в тактическом обвесе, лицо скрыто балаклавой. Охрана.

– На выход, – сказал человек в пальто. Голос у него был мягкий, бархатный. Так раньше говорили дикторы новостей, сообщая о курсе валют.

– Смена не закончена, – буркнула Женя, хватаясь за очередной пакет. Ей не нравились чистые люди. От них всегда пахло проблемами.

– Для вас, Евгения Павловна, смена закончена навсегда.

Она замерла. Он назвал её по имени-отчеству. Здесь так не делали. Здесь были клички: Хромой, Рыжий, Училка. «Евгения Павловна» умерла пять лет назад.

– Кто вы?

– Меня зовут Аркадий. Но в определенных кругах меня знают как Аукциониста. – Он сделал шаг вперед, и запах дождя смешался с запахом дорогого парфюма. – Вы же архивист, верно? Высшая категория, специализация – структурирование данных в кризисных ситуациях.

– Я мусорщица, – Женя встала, вытирая руки о фартук. Тряпка оставила на ткани серые разводы. – Если вам нужно найти антиквариат для вашего бункера, идите к перекупщикам. Я работаю с трупами вещей.

Аркадий улыбнулся. Улыбка у него была профессиональная, выверенная до миллиметра, но глаза оставались холодными, как лед в морге.

– А я работаю с трупами надежд, Евгения. И мне нужен ваш талант. Не для того, чтобы рыться в помойке, а чтобы найти иголку в стоге сена размером с город.

Он достал из внутреннего кармана конверт. Плотная, белая бумага. Женя не видела такой бумаги с Долгой Зимы. Он протянул конверт ей.

– Что это?

– Аванс.

Женя взяла конверт. Пальцы не слушались. Она открыла его, ожидая увидеть талоны на еду, может быть, ампулы с морфием – самую твердую валюту.

Внутри лежала фотография. Глянцевая, 10 на 15.

На фото был перрон. Толпа, размытая в движении. Серые лица, перекошенные страхом. А в центре, в фокусе, стоял мальчик. В синей ветровке. Он смотрел не на поезд. Он смотрел прямо в объектив камеры наблюдения.

В его глазах не было страха. В них была злость. И он сжимал в руке что-то маленькое, черное.

– Снимок сделан камерой наружного наблюдения вокзала «Северный» за три часа до герметизации города Р-17, – тихо сказал Аукционист. – Ваш сын не погиб в давке, Евгения. Он сел в поезд. Но поезд не уехал.

В ушах у Жени зазвенело. Кровь отхлынула от лица. Мир вокруг – грязная палатка, Михалыч с тостером, дождь – всё исчезло. Остались только глаза сына на снимке.

– Он жив? – её голос сорвался на хрип.

– Вряд ли, – честно ответил Аркадий. Никакой жалости. Просто факт. – Р-17 закрыли наглухо. Газ, потом оцепление. Но ваш сын, Кирилл Громов, был вундеркиндом. Он взломал локальную сеть вокзала перед смертью. И он украл кое-что, принадлежащее моим… клиентам.

Аркадий подошел вплотную.

– Мне не нужен мальчик, Евгения. Мне нужна флешка, которую он сжимает в кулаке. Она где-то там, в мертвом городе, среди миллионов тонн бетона и тысяч «Гнилых». Никто не знает этот город так, как его знаете вы – вы ведь составляли план эвакуации архивов, верно? Вы знаете, где он мог спрятаться. Вы знаете, как он мыслил.

– Вы хотите, чтобы я пошла туда? – Женя подняла на него глаза. Впервые за годы в них появился не страх голода, а что-то острое, опасное.

– Я предлагаю сделку. Вы находите носитель. Я даю вам возможность похоронить сына. По-человечески. Не в общей яме. И… – он сделал паузу, – я расскажу вам, почему коробка с архивом, которую вы спасали вместо него, была пустой.

Женя сжала фотографию так, что глянцевая бумага хрустнула. Коробка была пустой? Все эти годы…

Ложь. Вокруг была одна сплошная ложь.

– Когда выезжаем? – спросила она.

– Сейчас, – Аркадий кивнул охраннику. – Фокс проводит вас. Одевайтесь теплее, Евгения Павловна. В Р-17 очень тихо, но очень холодно.

Она сняла грязный фартук и бросила его в корзину с надписью «БИО/МУСОР». Туда, где ему и было место. Вместе с её прошлой жизнью.

Глава 2. Архитектура Тишины

Граница между миром живых и миром мертвых выглядела скучно. Это была не огненная река, а трехметровый бетонный забор с мотками «егозы» наверху. Вдоль периметра через каждые сто метров стояли красные таблички: «КАРАНТИННАЯ ЗОНА Р-17. ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ».

Предупреждать было некого. С этой стороны никто не хотел туда, а с той стороны никто не хотел обратно. Кроме нас.

Мы стояли в шлюзе – узком бетонном коридоре между внешним и внутренним периметром. Воздух здесь был другим. Сухим, стерильным, с металлическим привкусом.

– Проверка снаряжения, – голос Фокса прозвучал глухо из-за подшлемника.

Виктор, он же Фокс, был похож на инструмент. Сжатый, функциональный, лишенный лишних деталей. Никаких украшений, никаких татуировок на видных местах. Только потертый «Калашников» с глушителем, обмотанный тряпками, чтобы не звякал о разгрузку, и глаза – пустые и внимательные, как объективы камер.

Женя поправила лямки рюкзака. Он был легким, но давил на плечи тяжестью ответственности. На ней были мягкие ботинки с войлочной подошвой – «тихоходы». Штаны из плотной ткани, которая не шуршит при ходьбе.

– Инструктаж короткий, архивариус, – Фокс не смотрел на неё, он проверял затворы на шлюзовой двери. – В Р-17 свои правила. Это не дикие пустоши. Здесь нет бродячих стай. Здесь есть «Стоячие».

– Я слышала о них, – тихо сказала Женя.

– Слышать и видеть – разные вещи. Они впадают в стазис. Экономят энергию. Стоят, как манекены, месяцами. Пока не услышат звук или не почуют резкое движение воздуха.

Он повернулся к ней, и его взгляд стал тяжелым.

– Радиус реакции – пятнадцать метров на дыхание, пятьдесят на шаги, триста на голос. Если ты чихнешь, мы трупы. Если споткнешься – мы трупы. Если начнешь истерить – я сам тебя пристрелю, чтобы не мучилась. У нас нет права на ошибку. Мы идем по коридору смерти. Твоя задача – смотреть под ноги и думать головой. Моя задача – сделать так, чтобы нас не сожрали. Вопросы?

– Мой сын, – Женя сглотнула. – Если он там… он тоже «Стоячий»?

Фокс помолчал секунду. В этой паузе не было сочувствия, только оценка.

– Если он там, Евгения, то он уже не твой сын. Он часть ландшафта. Не ищи его лицо в толпе. Ищи флешку.

Он нажал рычаг. Гидравлика зашипела, и тяжелая гермодверь поползла в сторону.

Перед ними открылся город.

Р-17 не был разрушен. Это пугало больше всего. Женя ожидала увидеть руины, воронки от взрывов, баррикады. Но увидела музей.

Широкий проспект уходил вдаль, обрамленный высотками из стекла и бетона. Светофоры не работали, глядя на пустую дорогу черными глазницами. Машины стояли в пробках – сотни, тысячи машин. Ржавые, покрытые толстым слоем серой пыли, на спущенных шинах. Двери некоторых были распахнуты, словно водители вышли на минуту купить сигарет.

Скелеты в машинах сидели, пристегнутые ремнями безопасности. Порядок даже в смерти.

– Двигаемся вдоль стены, – шепнул Фокс. – В тень.

Они вошли в город. Тишина здесь была физической величиной. Она давила на уши, густая и ватная. Единственным звуком было собственное сердцебиение Жени, которое, казалось, грохотало, как барабан.

Они прошли два квартала без приключений. Город казался вымершим. Но потом они вышли к площади перед зданием городской администрации.

– Стоп, – Фокс поднял кулак.

Женя замерла, прижавшись к холодной стене банка.

Площадь была заполнена.

Сотни фигур. Мужчины в деловых костюмах, женщины в легких пальто, подростки в ярких куртках. Они стояли. Не лежали, не сидели. Стояли.

Они застыли в неестественных позах: кто-то с поднятой рукой, кто-то полуобернувшись. Головы опущены, руки висят плетьми. Их кожа стала серой, пергаментной, плотно обтягивающей черепа. Одежда висела на иссохших телах мешками.

Они были похожи на терракотовую армию, только сделанную из гнилого мяса.

Ветер лениво пошевелил полу пиджака одного из мертвецов. Тот не шелохнулся.

– «Собрание акционеров», – едва слышно прошептал Фокс. – Центр города. Они всегда скапливаются у власти.

Он жестом показал: Обходим. Медленно.

Они двинулись по дуге, стараясь держаться от края толпы метров на тридцать. Женя старалась не смотреть на лица, но профессиональная привычка брала свое. Она замечала детали. Бейджик на шее женщины: «Марина, Старший Менеджер». Дорогой кейс, валяющийся у ног мужчины. Детская коляска, перевернутая, пустая.

Внезапно нога Жени наступила на что-то хрупкое.

Хрусть.

Звук был негромким. Как будто кто-то разломил сухую ветку. Это была пластиковая бутылка из-под воды, скрытая под слоем пыли.

Вся толпа на площади – сотни голов – дернулась одновременно.

Это было самое жуткое, что видела Женя. Не рык, не бросок. Просто синхронный поворот голов в их сторону. Сотни мутных, белесых глаз уставились на источник звука.

Тишина стала звенящей.

Фокс замер, превратившись в статую. Он медленно, очень медленно поднял палец к губам. Не дыши.

Мертвецы ждали. Они ловили вибрацию.

Женя почувствовала, как по спине течет холодный пот. Легкие горели, требуя воздуха, но она зажала рот рукой.

Секунда. Две. Десять.

Один из «Стоячих», стоявший ближе всех – парень в курьерской форме – сделал шаг. Его суставы сухо щелкнули. Он повел носом, втягивая воздух.