Маленькие истории большого мира

 Была взята фотография кавалера и пущена в плавание по волнам Всемирной паутины. И открылась картина дивная: на одном сайте звался он Эдуардом, на другом Робертом, на третьем – Себастьяном… Везде отметился, во всех пабликах для одиноких сердец.

 И повсюду сонмы женщин. Одно он не просчитал, везде использовал одинаковые фотографии. И девочка та же. Новые ракурсы, старый герой. Кто на них изображён на самом деле… сие покрыто мраком тайны.

 Схема же с посылкой стара, как мир афер. Присылают вам бумажку-извещение, вы в недоумении, от кого сюрприз. Идёте на почту, а там, надо заплатить за «ценный груз». Любопытные платят и получают… кирпич. Или пакет с песком. А денежки упорхнули в лапы мошенника.

 В общем, оставалось нашей героине лишь вежливо послать сего неудачливого мачо туда, где бродят «следы невиданных зверей». Что и было исполнено с изяществом.

 И не думайте, что плутовская братия сугубо мужской клуб. Там нет дискриминации.

 Вот, к примеру, звонит как-то старушке-маме вашей покорной слуги незнакомый голос. И, рыдая, представляется её родной дочерью. Мол, попала в аварию, лежит в больнице, срочно нужны деньги. Очень много денег.

 На что мама, недолго думая, парировала:

– Пошла на хер!

 «Дочь» на том конце провода онемела от такой прыти и подавилась соплями.

 Тут же позвонили соседке старушки-матери, у которой тоже имелись дочери. Видно, кто-то хорошо поработал, собирая досье. Соседка же отправила свою «дочь» ещё дальше. Бабули стояли насмерть, точно нерушимая крепость.

Так что, граждане, будьте бдительны! Я бдю, вы бдите, мы все бдим в этом мире иллюзий и виртуальных маскарадов!

Херофобия момента

Захожу я как-то к психотерапевту. Не потому, что больная, просто счастье стало подозрительно часто заглядывать. Уже третий день без катастроф. Надо что-то делать.

 В приёмной сидят люди с тревожными глазами, которые молча спрашивают:

– Тебя тоже догнало?

 Я киваю:

– Слишком хорошо живу.

– Держись, сестра.

 Прохожу в кабинет.

 Психотерапевт – женщина в очках и с лицом, как у человека, который смотрел в бездну, а бездна попросила консультацию.

– Что вас беспокоит?

– Всё… ну… слишком хорошо.

– Уточните.

– Сегодня никто не позвонил со словами «у нас тут проблема». Никто не обиделся, не послал, не наорал. Даже мясо не сгорело! Это ненормально.

 Она задумывается:

– Возможно, у вас… херофобия.

– А я думала, это боязнь… ну… другого.

– Нет, это страх счастья. Очень распространён у славян. Генетика. Заложено предками. Давайте представим: вы счастливы.

– У меня уже колотится сердце.

– Что вы чувствуете?

– Что сейчас с неба свалится счёт за газ на 17 тысяч, и сломается холодильник.

– Отлично. Это сопротивление. Дышим.

 И я дышу, но внутри всё кричит: «НЕ РАССЛАБЛЯЙСЯ, ДУРА, СЕЙЧАС ВСЁ НАЧНЁТСЯ!»

– А что будет, если вы просто… позволите себе быть счастливой?

– … Придёт кто-нибудь и скажет: «РАССЛАБИЛАСЬ, ДА?!»

– Кто именно?

– Вселенная. Она злопамятна. Я когда-то радугой радовалась, и у меня потом лампочка в ванной лопнула. А вчера было хорошо, и я не спряталась под одеяло.

– Это победа.

– Нет, это подозрительно.

– Как у вас на личном фронте?

– Как на фронте. Воронки, тишина и лёгкая дымка воспоминаний.

– Так плохо?

– Так хорошо. Дымка воспоминаний о плохом. Боюсь спросить у соседей, не хотят ли они что-то сказать по этому поводу?! Я живу на грани. Чуть что, щиплю себя: «Ты не счастлива, ты просто весело выживаешь!» Иногда даже позволяю себе пироженку. Но только одну. И строго под дождём, чтобы сбалансировать карму.

 Психотерапевт кивает, записывает что-то в карту, встаёт, подходит к шкафу и протягивает:

РЕЦЕПТ

 Пациентка: душевно-тревожная, склонна к шуткам и побегам от счастья.

 Диагноз: херофобия хроническая, в фазе цветущего цинизма.

Лечение

 · Счастье по 1 мг под язык 2 раза в день, не запивать страхом.

 · Смех в неограниченном количестве, особенно на голодный нерв.

 · Пирожное при первых признаках подозрительного покоя.

 · Комплимент себе, каждое утро, перед зеркалом. Даже если ты выглядишь как персонаж до волшебного преображения.

 · Объятия с живыми людьми, у которых есть руки. Также с котами или подушкой (по потребности).

 · Невроз выгуливать, а не держать в квартире.

 · Ничего·Не·Произошло – принять как норму, не искать подвох.

Особые указания

 · Побочные эффекты: внезапный кайф от жизни, спонтанный хохот, необъяснимая лёгкость в груди.

 · В случае обострения: лечь на диван, завернуться в плед и включить любимую глупую комедию.

 · При подозрении на радость не прятаться! Позволить себе.

Подпись:

 Доктор Добросмыслова И. П., специалист по страхам, абсурду и светлой иронии.

 Приснится же такое.

По мотивам электричества, Жванецкого и мамы

Меня шарахнуло током.

 Несильно, но обидно.

 Так, чтобы посидеть, потрогать себя за локти и подумать:

 «Женщина… венец творения.

 А розетка – венец инженерии.

 И кто кого – это ещё спорный вопрос».

 Сижу.

 Искрит.

 В носу – озон.

 В голове – старый кинопроектор: щёлкает, дымит и никак не выключится…

 Вспоминаю маму…

 Тогда я была в третьем классе.

 Мама белила потолок.

 В ванной.

 На стремянке.

 В платье.

 Поверх рабочий халат, белый уже не от цвета, а от жизненного опыта.

 В чулках. Потому что ремонт.

 Потому что, это не повод выглядеть плохо. Даже перед проводкой.

 Дом старый, потолки чуть ниже небес.

 Поднялась.

 Затихла.

 Творит.

 И тишина такая, что можно услышать, как пыль оседает.

 Я сижу, терзаю один учебник и общие нервы.

 Сестра – археолог на диване.

 И тут крик. Не просто крик.

 Звук, как будто из женщины вылетело сразу всё: дыхание, грация, чуть-чуть гордости и запасная серьга.

 Потом грохот.

 Выбегаем.

 Мама в коридоре.

 Из ванной в коридор.

 Через стену здравого смысла.

 Это вам не бытовуха, это квантовая механика.

 Глаза во всю силу материнской любви…

 Одна нога всё ещё на стремянке.

 Поза «здравствуй, неожиданный вторник».

 Сестра в панике, я в шоке.

 Мать в коридоре.

 Потолок не побелён.

 А она смеётся.

 Нет, ржёт.

 Как будто не долбануло, а ТикТок посмотрела.

– Я, – говорит, – лечу. Понимаю, что лечу. Думаю: «Надо за что-то хвататься!»

– Чем? – спрашиваем.

– Пальцами ног.

 В чулках, понимаете?

 В чулках она пыталась тормозить.

 По воздуху.

 Смотрим, чулки разорваны, как после рок-концерта.

 Пальцы в судорогах, точно до последнего хватались за воздух.

 Как кошка за шторы, только без штор и без кошки.

 Как будто ток зарядил не в смерть, а в жизнь.

 Гравитация проиграна, но чувство юмора победило.

 Вот так.

 Шарахает и маму, и меня, и вообще всех, кто полез вверх с оптимизмом и халатом.

 Живём как электросхема: всё вроде работает, но искрит.

 Немножко смешно.

 Немножко страшно.

 И где-то глубоко… очень по-настоящему.

 Так и живём.

Женщина – венец творения.

 В чулках, с проводом над головой, с уроками в тетради и с коридором вместо подушки безопасности.

 А говорят, из ребра Адама.

 Нет, из проводки. Из плиты, швабры и трёх метров абсурда.

 Но стоим.

 Держимся.

 Ржём…

Вне зоны и без памяти

Видимо, жизнь решила, что без ежедневного квеста я просто расслаблюсь и потеряю форму.

 Вчера я пошла на почту за приключениями в стиле «Назад в будущее», где люди ещё верят в бумажки и синюю ручку.

 Всё как у взрослых: паспорт, кошелёк, телефон. Полный набор приличного человека.

 На улице стояла жара, но пока ещё не та «Армения-режим-гриль», когда ты потеешь не потому, что жарко, а потому что подумал.

 Иду себе, никого не трогаю.

 А вдали, над городом навис Арарат. Такой красивый, гордый, почти как мужчина в Тиндере до реальной встречи. Думаю, ну надо же сфоткать, чтоб подруге отправить. С которой как раз разговаривала перед выходом.

 Полезла в сумку за телефоном… через три секунды уже роюсь и размышляю: «Я вообще что-то искала или просто живу теперь здесь?»

 Пока тупила, гора как будто сказала: «Ой, не надо меня снимать, я не накрашена!» И спряталась в дымку.

 Ну и ладно.

 Иду дальше. До почты метров 500.

 Вот и дошла.

 Захожу. Внутри прохладно, кондиционер дует так деликатно, что создаётся ощущение тихого извинения за своё присутствие.

 Ааа! Как хорошо!

 Моя, уже начинающая дымиться натура, сразу вздохнула с облегчением и впала в состояние полного блаженства.

 Из которого меня вывел голос девушки за стойкой:

– Слушаю вас.

 Почтовая служащая стала задавать стандартные вопросы. Я не менее стандартно отвечала. И обе мы были такие стандартные, что, если бы рядом стоял робот, он бы нервно поперхнулся от конкуренции.

 Снова я полезла в сумку за телефоном, чтобы посмотреть сообщение, которое мне послала служащая.

 А ТАМ… НЕТ ТЕЛЕФОНА.

 Всё! Кабзда! Мозг хлопнул дверью и ушёл в отпуск без предупреждения. Я зависла.

 Внутри стала пробуждаться паника. Мой задний фон реальности уехал назад, как в кино. Когда камера делает приём долли-зум (или эффект Вертиго): персонаж остаётся на месте, а фон резко «уезжает» назад. Очень драматично и визуально сильно.

 Где мой телефон? Украли? Потеряла? Вытащили? Дома оставила? Кто я вообще? Где я? Мысли метались в панике, с суетливой прытью тараканов, застигнутых внезапным светом.

 Девушка за стойкой протянула свой телефон:

– Позвоните себе на номер.

 Какая хорошая девушка! Пусть в её жизни всегда будут кондиционеры, короткие очереди и клиенты с памятью!

 Я набираю номер. Жду гудков… А их нет. Вообще тишина.

 Соседка по очереди замечает:

– Вы кнопку вызова не нажали.

 Боже, Боже! Какие добрые и хорошие люди вокруг. Я бы так и стояла дальше, и ждала, пока Архангел Гавриил мне ответит.

 Мой телефон молчал.

 Нет, гудки шли. Шли и шли…

 А у меня что-то медленно сползало внутрь, где обычно живёт надежда, желудок и самообладание.

– Позвоните родным, – снова подала голос девушка за стойкой.

 Вот что за чудо-девушка! Лайфхак в человеческом обличье! Но и тут провал, мой внутренний архив обнулился. Ни одного номера не помню. Даже свой уже как-то незнакомо выглядел.

 Что со мной? Это так стресс от случившегося на меня повлиял? Может, это маразм? Деменция? Ковидный туман? Просто тупость? Или всё сразу в праздничной упаковке?

– Ладно, – говорю. – Телефон здесь для дальнейших действий мне не нужен. Пишите письма, если что. В духе эпохи.

 Выхожу с почты грустная. Но не бегу. Я взрослая. Бегать, чтобы обнаружить, что потерянное было дома, – это уже люкс-комбо для сердечно-сосудистой системы.

 Да и что изменит моя скорость? Если суждено это пережить, переживу. А если нет, ну… зато умру драматично.

 Купила мороженку по дороге. Подсластила своё предварительное горе. Хотя оно ещё даже не оформлено официально. Но настроение уже в минусе.

 Захожу домой… Телефон лежит на столе. Заряжается. Такой довольный. Как кот, который сожрал рыбу с плиты и делает вид, что ничего не знает.

 Смотрю на него и думаю: «А ты вообще кто без меня?»

 Но тут вспоминаю, что, походу, это я никто без него…

Мораль проста: мозг – предатель, телефон – трус, а кондиционер – наш единственный союзник. И то работает, только когда не лень и если есть розетка. Так что берегите себя и всегда носите запасной мозг. Желательно не в сумке.

Гастроль на табурете

Выходные маленькой Леночки начинались по графику, составленному кем-то из Министерства Торжественных Смыслов: вода, пища, музыка и лёгкий приступ паники.

 Пластинка с надписью «Оркестр Поля Мореа», с претензией на аристократию и консерваторию, хранилась в серванте. Рядом с рюмками и неприкасаемой вазой в виде лебедя.

 Леночка знала, если случайно поцарапать пластинку, произойдёт что-то ужасное. Например, вымрут слоны. Или мама окончательно превратится в предупреждение.

 Мама, впрочем, уже начинала преображаться. Глаза её расширились до уровня прожекторов, голос напоминал совещание в Мосгордуме: «НЕ ПОЦАРАПАЙ! СЛЫШИШЬ! НЕ ПОЦАРАПАЙ!»

 Сама пластинка казалась живым существом. Её трясло от страха, как и Леночку. Установка диска напоминала запуск космического корабля. Всё шло медленно, страшно и в гробовой тишине.

 Но стоило игле коснуться винила, как всё преображалось. Музыка лилась густая, драматическая, с оттенком французской грусти и советского ковра.

 Первая композиция: «Любовь ушла».

 Леночка начала «петь» срывающимся голосом, подобно сирене гражданской обороны, и через секунду она уже стояла на табурете в маминой длинной юбке. Табурет служил сценой, космодромом, пьедесталом и местом начала галлюцинации.

 Любовь действительно уходила из всех живых существ в пределах слышимости. Птицы уносились в Крым без билетов, несмотря на то, что был июнь.

 Соседи падали на пол, затаив дыхание и приборы.

 А Леночка пела.

 Она не попадала в ноты, она на них нападала. Артистично. Со звериной тоской.

 Из кухни выглядывала мама. В её глазах была смесь нежности, тревоги и лёгкой надежды.

 «Пусть поёт, – думала она, – может, зачтётся где-то. Ну, в дипломе, например. Или в передаче «Удивительное рядом». Вдруг кто-то ищет ребёнка, способного заглушить турбину самолёта без микрофона».

 В этот момент кафе на берегу Сены медленно материализовалось в кухне, а Леночка уже собиралась давать автограф гусенице на подоконнике.

 К третьей композиции девочка вошла в раж. Теперь она была не просто певицей, она была Мирей Матьё, Эдит Пиаф и частично мухой, попавшей в банку с эхом, одновременно.

 Музыка звучала из «Юности-301», как будто сам проигрыватель тоже хотел петь, но был подавлен бытовым советским стоицизмом.

 Пластинка вращалась, скрипела, стонала, но не сдавалась. Как всё вокруг.

 Двор под окном вымер. Кошки растянулись на спинах и притворились, что они каменные изваяния, застигнутые врасплох музыкальной пыткой.

 Папа ушёл за хлебом три часа назад и не вернулся. Возможно, он решил начать новую жизнь в другом городе.

 Леночка между тем достигла кульминации. Она стояла на табурете с таким выражением лица, словно исполняла гимн планете, которой пока нет.

 Наступила долгожданная тишина.

 Минутная.

 Девочка снова включила «Любовь ушла», ведь по её расчётам первая попытка вызвала лишь слабую сейсмическую активность скорби. А ей нужна была катастрофа.

 Микрофон у Леночки был один – мамина расчёска. Она пела, а расчёска, превратившаяся в маленький музыкальный усилитель, заряжалась. Да так, что после каждого выступления мама просыпалась с причёской, напоминая человека, которого только что выгуляли по зоопарку.

 Из ванной вышел дед. Он был в халате, с мокрой головой и лёгким недоумением на лице. Он пережил войну, два развала страны и один ремонт в хрущёвке, но никогда не слышал, чтобы «Любовь уходила» настолько тяжело…

 Он шепнул бабушке:

– Это уже не любовь ушла. Это мы, походу, собираемся.

 Тем временем мама всё ещё сидела на кухне. Она уже не просто воображала успех Леночки, она принимала поздравления от мэра Парижа, вручала автографы послу Гватемалы и сдержанно отказывалась от предложения стать героиней телешоу «Мать года» на ОРТ.

 И только сосед снизу бил шваброй в потолок в такт музыке. Возможно, даже аккомпанировал. Или звал на дуэт.

 Когда всё закончилось, мама сказала:

– А теперь борщ.

 Леночка сняла воображаемые каблуки, корону и побежала мыть руки.

 А бабушка с дедушкой, которые всё это время молча сидели в креслах, переглянулись и задумчиво протянули:

– Может, лучше запишем внучку в кружок кройки и шитья? Для безопасности окружающих…

Талант – штука громкая. Иногда даже очень. Поэтому берегите уши, нервы и веру в прекрасное. И если внук внезапно танцует лезгинку на табурете, а внучка кричит в расчёску, как в микрофон, не паникуйте. Это просто взросление. Или спектакль. Или… репетиция апокалипсиса.

Пальцы Людмилы Аркадьевны (почти документальная история)

У Людмилы Аркадьевны ноги были… ну, такие… жизненные.

 Они повидали многое. Девяностые, сандалии с переливом «перламутр бежевый», дачу в Сызрани и свадьбу племянницы. На которой Людмила Аркадьевна танцевала «ламбаду» босиком и без всякой подготовки.

 С тех пор каждый мастер педикюра, увидев её ногти, сначала тихо охал, потом гуглил «отпевание без умершего», и только потом доставал инструменты.

 И вот однажды Людмила Аркадьевна сидела на табуретке, намазывая пятки кремом «Для лошадей», когда по телевизору показали рекламу:

 «Накладные пальцы! Силиконовые, гламурные, не отличишь от настоящих!»

 Людмила Аркадьевна вдохновилась. Потому что её родные пальцы уже давно были не «нежные», а с характером. Они могли сами идти куда хотели, особенно в узкой обуви.

– Куплю, – сказала она вслух. – Только сначала сниму мерки.

 И отрезала бумажку, обвела каждый палец карандашом, подписала: «Левый большой, осторожно, с норовом».

 Через неделю курьер привёз пакет. В нём лежали десять чудесных, силиконовых пальчиков, цвета «восторженный песок».

 Людмила Аркадьевна их надела. И в этот момент к ней зашла соседка Валька.

– Господи, Людка, это что у тебя? – ахнула Валька.

– Новая я. Это не просто пальцы, это мой новый путь. Я теперь жрица эстетической трансформации стоп, – сказала Людмила Аркадьевна, гордо выставив ноги на табурет.

 В тот же день она пошла в магазин. На каблуках. В открытых босоножках. С ногтями цвета «маракуйя в гневе».

 Пока она выбирала лук, один палец отвалился. Возможно, он не одобрял овощи с акцией и поэтому дезертировал.

 Охранник поднял палец и вежливо сказал:

– У вас тут упал… как бы это… фрагмент.

 Людмила Аркадьевна не растерялась:

– Это не мой. У меня сегодня понедельник, а этот явно из пятницы.

 С тех пор в округе стали шептаться:

– Видели Людмилу Аркадьевну? Совсем плохая стала, по частям разваливается. То пальцы в торговом зале забудет, то челюсть в салате, то каблук в яме…

 Так и прозвали её за глаза – ЛЕГО. Людмила Аркадьевна не обижалась.

 Наоборот, гордо говорила:

– Зато я единственная, кто может разобрать себя до основания и собрать обратно без инструкции.

 Да и чего стыдиться? У кого-то ипотека, у кого-то кредиты, а у неё съёмные фаланги и полный контроль над внешностью.

 А ещё поговаривают, что на следующую пенсию она заказала себе сменную ключицу с блёстками.

Красота – это страшная сила. Иногда настолько, что собака её пугается, муж теряется, а зеркалу приходится держаться за раму.

Дежурные по пустоте

Светлана Петровна была жаворонком. Причём таким яростным, что будила петухов лично, постукивая ложкой по стеклу их курятника.

 Она вставала в четыре утра, гладила кота и сразу шла умываться. Поскольку умытый человек с утра – это уже полчеловека. А если с причёской, то и вовсе, почти начальство.

 Её соседка, Галя, была совой. Настолько совой, что однажды перепутала вечер и утро, и пошла в поликлинику сдавать кровь натощак в 11 вечера.

 Охранник всё понял, пустил. Он сам был совой и сочувствовал. А медсестра была жаворонком, и они поругались. Кровь Гали так и осталась при ней, никто не смог её забрать в ночную смену.

 Светлана Петровна завидовала Гале. Потому что Галя жила ночью. Смотрела сериалы, ела макароны, писала подруге в Болгарию.

 У Светланы Петровны в это время уже три сна заканчивалось. Один про дачу, другой про покойную свекровь, и третий – тревожный, про налоговую.

 Однажды обе женщины встретились у мусорки.

 У Светланы Петровны – это был первый заход, чтобы не пересекаться с соседкой Тамарой. Та, как известно, обладала языком, который можно было заворачивать в рулон и использовать как ковёр-самолёт. Как-то Светлана попалась ей у подъезда с мусором и узнала сразу, кто развёлся, у кого геморрой, и что у племянника, возможно, не её кровь, а «соседа сверху». С тех пор – только ранее утро.

 У Гали – последний заход. Потому что только ночью можно было встретить таинственного дворника Серёжу. У него был голос, как у Шуфутинского, а глаза, точно у перепуганной совы. И к каждому мешку он относился с уважением. Галя не была влюблена. Просто… интересовалась сортировкой по вторсырью.

 Встреча у помойки была немногословна:

– Ты чего не спишь? – спросила Светлана.

– А ты чего? – уточнила Галя.

– Я уже проснулась.