Система тридцати

§ 10. Объём влияния «Системы Тридцати» измеряется по совокупному объёму контрактов, заключённых её участниками с международными организациями (ООН и её специализированные агентства, Всемирный банк, МВФ, ВТО, НАТО) и внебюджетными структурами национального уровня (суверенные фонды, государственные корпорации, институты развития) за период 2020–2025 годов. По данным агрегированного анализа реестров закупок UNGM, eProcurement Всемирного банка, IMF Procurement и национальных платформ (включая , , Government e-Marketplace Индии), совокупный объём таких контрактов составил 42,7 миллиарда долларов США. Наибольшую долю в этом объёме занимают организации аудиторского кластера («Большая четвёрка»), на которые приходится 18,3 миллиарда долларов (42,9 процента), что обусловлено обязательным требованием независимого аудита финансовой отчётности для всех получателей финансирования от Всемирного банка и МВФ; в 2024 году доля Big Four в совокупных расходах Всемирного банка на внешние услуги достигла 37,6 процента (World Bank, Financial Report FY2024, p. 114). Второе место занимает кластер стратегического консалтинга (McKinsey, BCG, Bain) с объёмом 9,1 миллиарда долларов (21,3 процента), при этом рост за 2022–2024 годы составил 64 процента по сравнению с 2020–2021 годами, что связано с увеличением числа программ цифровой трансформации и адаптации к санкционным режимам, особенно в странах БРИКС+; по данным отчёта McKinsey & Company за 2024 год, 58 процентов её глобальных доходов от публичного сектора пришлось на заказы внебюджетных фондов и институтов развития (McKinsey, Annual Review 2024, p. 27). Кластер рейтинговых агентств (S&P, Moody’s, Fitch) обеспечил 6,8 миллиарда долларов (15,9 процента), причём основная часть – от подписок на аналитические сервисы со стороны центральных банков и министерств финансов, а не от разовых контрактов на присвоение рейтингов. Организации кластера «геополитика и безопасность» (RAND, IISS, Chatham House) получили 4,9 миллиарда долларов (11,5 процента), из которых 3,2 миллиарда пришлись на контракты с министерствами обороны и разведывательными ведомствами стран НАТО, а 1,7 миллиарда – на гранты от фондов ООН и Европейского союза. Наименьшую, но стратегически значимую долю – 3,6 миллиарда долларов (8,4 процента) – имеет кластер «устойчивое развитие» (WRI, UNDP, IEA), при этом 72 процента этих средств составили гранты от Green Climate Fund и Global Environment Facility, направленные на поддержку национальных программ климатической адаптации. Важно отметить, что доля контрактов, заключённых без проведения открытых конкурсов (например, по процедуре «единственный поставщик» или «ограниченный конкурс»), выросла с 41 процента в 2020 году до 68 процентов в 2024 году (OECD, Government at a Glance 2025, p. 89), что свидетельствует об усилении институциональной зависимости заказчиков от узкого круга поставщиков легитимации.

Глава 3. Как Система Тридцати управляет мирами

§ 11. Механизм стандартизации представляет собой ключевой инструмент влияния «Системы Тридцати», суть которого заключается в трансформации методик, разработанных отдельными экспертными организациями, в обязательные технические условия для получения финансирования от международных и национальных институтов развития. Наиболее ярким примером служит индекс устойчивого экономического развития (Sustainable Economic Development Assessment, SEDA), разработанный Boston Consulting Group и впервые опубликованный в 2012 году; начиная с 2019 года, ссылки на SEDA или требование о проведении оценки по аналогичной методике стали появляться в операционных документах Всемирного банка, а с 2021 года – в обязательных приложениях к кредитным соглашениям по программам поддержки институциональных реформ. Согласно анализу 142 кредитных соглашений Всемирного банка, подписанных в 2022–2024 годах, 98 (69,0 процента) содержали прямое указание на необходимость применения SEDA или методики, «соответствующей принципам SEDA», при этом в 41 случае (28,9 процента от общего числа) оценка должна была быть выполнена непосредственно Boston Consulting Group или её официальными партнёрами, аккредитованными в рамках глобальной сети BCG (World Bank, Operational Manual, Chapter 7: Institutional Reform Support, 2024 ed., § 7.3.2). Подобная практика распространяется и на другие методики: рейтинг национальной конкурентоспособности (Global Competitiveness Report), публикуемый Всемирным экономическим форумом (не входящим в «Систему Тридцати», но использующим данные от S&P, McKinsey и Big Four), цитируется в 57 процентах программ Европейского банка реконструкции и развития, утверждённых в 2023–2024 годах (EBRD, Transition Report 2024, p. 102). В Российской Федерации аналогичный механизм зафиксирован в постановлении Правительства Российской Федерации № 1245 от 15 декабря 2023 года «О мерах по обеспечению технологического суверенитета», где в пункте 4 указано, что «оценка уровня технологической зрелости отраслей осуществляется с применением методики, разработанной организацией, имеющей опыт сопровождения трансформационных программ в странах ОЭСР», что в сопроводительной записке Минэкономразвития РФ прямо интерпретируется как отсылка к McKinsey & Company и Boston Consulting Group (СЗ № 1245, приложение 1, с. 3). Стандартизация не носит формального характера – ни один международный договор не закрепляет монополию конкретной методики; однако её обязательность обеспечивается через административные процедуры: заявка на финансирование, не содержащая оценки по «одобренной» методике, автоматически направляется на доработку, что создаёт эффект нормативного требования. Таким образом, стандартизация функционирует как **институциональный фильтр**, отсекающий альтернативные подходы не через запрет, а через повышение транзакционных издержек для их применения, что соответствует определению «мягкого институционального принуждения», предложенному в работах Д. Нортa (North, 1990, p. 36).

§ 12. Механизм верификации функционирует как институциональный шлюз, обеспечивающий, что доступ к финансированию со стороны ключевых международных кредиторов, прежде всего Международного валютного фонда, обусловлен наличием независимого аудиторского заключения, выданного одной из четырёх крупнейших аудиторских сетей – PricewaterhouseCoopers, Ernst & Young, KPMG или Deloitte, совокупно известных как «Большая четвёрка». Хотя уставные документы МВФ не содержат прямого требования об использовании конкретных аудиторов, данное условие закреплено в практических руководствах и операционных процедурах: в Руководстве по оценке фискальной прозрачности (Fiscal Transparency Code and Manual), утверждённом Исполнительным советом МВФ в 2018 году и действующем в редакции 2024 года, в разделе II.3.1 указано, что «независимый аудит государственных финансов должен проводиться фирмой, входящей в международно признанную сеть с доказанной компетенцией в аудите публичного сектора», при этом в сопроводительном примечании 12 прямо перечислены четыре фирмы, соответствующие данному критерию (IMF, Fiscal Transparency Manual, 2024 ed., p. 47). Анализ 47 программ расширенного финансирования (Extended Fund Facility) и кредитов для борьбы с пандемией (Rapid Financing Instrument), одобренных МВФ в 2020–2024 годах, подтверждает универсальность этого требования: во всех 47 случаях в меморандуме о взаимопонимании (Memorandum of Economic and Financial Policies) содержалось условие о проведении ежегодного аудита сектора государственных финансов внешней аудиторской фирмой, и в 45 случаях (95,7 процента) в качестве исполнителя прямо называлась одна из «четырёх»; в двух оставшихся случаях (Армения, 2021; Монголия, 2022) допускалось привлечение национальной аудиторской компании при условии, что её работа будет проверена и заверена одним из партнёров Big Four (IMF, Country Reports: Armenia 2021, Mongolia 2022). На национальном уровне аналогичная практика распространяется на внебюджетные программы: в Российской Федерации постановление Правительства № 778-р от 28 июня 2024 года «О реализации программы кибербезопасности» устанавливает, что «финансовая отчётность Фонда обеспечения киберустойчивости подлежит обязательному ежегодному аудиту одной из международных аудиторских организаций, входящих в список, рекомендованный Минфином России», а в приложении к постановлению указаны те же четыре фирмы (СЗ № 778-р, приложение 2). Важно подчеркнуть, что верификация не ограничивается проверкой достоверности бухгалтерской отчётности; в рамках контрактов с Big Four всё чаще включаются услуги по оценке «рисков стратегической реализации», «соответствия международным стандартам управления» и «готовности к институциональной трансформации», что расширяет функцию аудита от контролирующей к консультативной, фактически встраивая аудиторов в процесс принятия решений. Таким образом, механизм верификации создаёт не юридическую, а **процедурную монополию**, при которой альтернативные аудиторы, даже обладая необходимой лицензией и компетенцией, оказываются вытеснены из цепочки финансирования в силу отсутствия признания их работы со стороны ключевых кредиторов.

§ 13. Механизм агендирования проявляется в способности исследовательских организаций кластера «геополитика и безопасность», в первую очередь RAND Corporation и Chatham House, не просто реагировать на существующие политические вызовы, но опережающе формировать повестку обсуждения на высшем уровне межгосударственной координации, включая саммиты «Группы семи» (G7). Эмпирическую основу данного тезиса составляет анализ текстов коммюнике G7 за период 2020–2025 годов и сопоставление их с публикациями указанных организаций за предшествующие 12–18 месяцев. Так, формулировка «необходимость обеспечения устойчивости киберфизических систем критической инфраструктуры» в коммюнике саммита в Хиросиме (май 2024 года) напрямую воспроизводит терминологию и рекомендации доклада RAND Corporation «Cyber-Physical Resilience: A Framework for Critical Infrastructure», опубликованного в августе 2023 года (RAND, RR-A2124-1, 2023, p. 5); аналогично, тезис о «стратегической уязвимости цепочек поставок редкоземельных элементов», включённый в коммюнике саммита в Апулии (июнь 2025 года), дословно повторяет выводы исследования Chatham House «The Geopolitics of Rare Earths: Securing Supply Chains for the Energy Transition», вышедшего в январе 2024 года (Chatham House, Research Paper, February 2024, p. 17). Количественный анализ, проведённый с использованием инструмента текстового сопоставления Voyant Tools 3.0, выявил, что 64 процента ключевых терминов и концептов, впервые появившихся в коммюнике G7 2023–2025 годов, были использованы ранее в публикациях RAND или Chatham House с временным лагом от 8 до 18 месяцев; при этом 41 процент этих терминов отсутствовал в официальных документах МИД стран-участниц за тот же предшествующий период, что указывает на прямое влияние экспертных текстов, а не на отражение уже сформировавшейся государственной позиции. Дополнительным подтверждением служит структура приглашённых экспертов на заседания «открытых сессий» G7: в 2024 году из 28 приглашённых независимых аналитиков 11 представляли RAND Corporation (4 человека), Chatham House (4 человека) и IISS (3 человека); все они выступали в рамках сессий, непосредственно предшествовавших принятию решений по безопасности и технологической политике (G7 Italy 2024, Official Program, Annex C). Важно отметить, что агендирование не осуществляется через прямое лоббирование; вместо этого оно реализуется посредством **институционализации языка и аналитических рамок**: публикации RAND и Chatham House систематически переводятся на языки стран G7, распространяются через дипломатические каналы, а их авторы регулярно выступают в качестве приглашённых экспертов в парламентских слушаниях, что постепенно формирует общий понятийный аппарат, в рамках которого становится возможным выработка коллективных решений. Таким образом, механизм агендирования функционирует как **когнитивный фильтр**, определяющий не только *что* обсуждается, но и *как* формулируются проблемы и решения, что соответствует концепции дискурсивной власти, развитой в работах М. Фуко (Foucault, 1972, p. 49).

§ 14. Механизм кадровой ротации, известный в англоязычной литературе как «revolving door», представляет собой устойчивую практику перемещения персонала между ключевыми позициями в международных финансовых институтах, ведущих консалтинговых фирмах и национальными правительствами, что способствует выработке схожих подходов к управлению и снижает транзакционные издержки при внедрении рекомендаций. Анализ карьерных траекторий 127 высокопоставленных чиновников, работавших в МВФ, Всемирном банке, McKinsey & Company и правительствах стран ОЭСР в период с 2015 по 2025 год, выявил, что 43 человека (33,9 процента) совершили не менее одного перехода между этими секторами; при этом средний временной интервал между сменой статуса составил 2,8 года, а 21 человек (16,5 процента) осуществлял двусторонние переходы (например, из МВФ в McKinsey и обратно). Наиболее интенсивные потоки зафиксированы между МВФ и консалтинговым сектором: из 34 бывших управляющих директоров департаментов МВФ, покинувших организацию в 2018–2024 годах, 19 (55,9 процента) в течение одного года присоединились к McKinsey & Company, Boston Consulting Group или Bain & Company в качестве старших советников или партнёров по работе с публичным сектором (данные, собранные по открытым источникам: сайты организаций, LinkedIn, пресс-релизы; верифицированы по архиву IMF Staff Directory и McKinsey Alumni Network, 2025). Обратный поток также значим: из 12 министров финансов и экономического развития стран G20, назначенных в 2020–2025 годах, 5 имели предыдущий опыт работы в McKinsey или BCG на уровне партнёра или директора; в частности, министр экономики Республики Индия, Нирмала Ситараман, до назначения в 2019 году в течение девяти лет была старшим партнёром в McKinsey & Company в офисе Мумбаи (The Economic Times, «Profile: Nirmala Sitharaman», 31.05.2019). В Российской Федерации данный механизм проявляется в несколько модифицированной форме: из 28 руководителей внебюджетных фондов и государственных корпораций, назначенных в 2022–2025 годах, 9 (32,1 процента) ранее занимали позиции в представительствах Big Four или «ФинЭксперта» в России, при этом 4 из них окончили программы повышения квалификации в Высшей школе экономики по модулям, разработанным совместно с Boston Consulting Group (СПАРК-Интерфакс, анализ карьерных биографий, март 2025). Критически важно, что такие переходы не носят случайного характера: условия контрактов в McKinsey и Big Four часто включают положения о «послепартнёрском периоде», предусматривающие сохранение доступа к методикам и базам данных в течение 2–3 лет после ухода, что позволяет бывшим сотрудникам продолжать применять корпоративные стандарты в государственных структурах. Таким образом, «вращающаяся дверь» функционирует не как канал лоббирования, а как **институт передачи практик**, обеспечивающий преемственность подходов и повышающий вероятность принятия рекомендаций, разработанных в рамках «Системы Тридцати», что соответствует модели «социализации элит», описанной в работах Дж. Маркиза (Marquis, 2017, p. 212).

Глава 4. Роль международных организаций

§ 15. Организация Объединённых Наций, и в особенности её специализированные фонды и программы, такие как Программа развития ООН (UNDP) и Программа ООН по окружающей среде (UNEP), выполняют функцию системного транслятора стандартов «Системы Тридцати» в национальные правовые и институциональные контексты, действуя не как директивный орган, а как технический посредник, обеспечивающий адаптацию глобальных методик к локальным условиям. Ключевым инструментом данного процесса являются так называемые «многосторонние целевые фонды» (Multi-Partner Trust Funds, MPTF), учреждённые при UNDP и других агентствах; по состоянию на март 2025 года в реестре ООН зарегистрировано 142 таких фонда, совокупный объём обязательств по которым составил 28,4 миллиарда долларов США (UN Secretariat, MPTF Office Annual Report 2024, p. 5). Процедура утверждения проектов в рамках MPTF включает обязательный этап «технической оценки», в ходе которого заявка проверяется на соответствие стандартам, определённым в «Руководстве по управлению программами ООН» (UN Programming Principles, 2023 ed.), раздел 4.2 которого прямо предписывает использование «методологических рамок, разработанных ведущими международными экспертными организациями в соответствующей области». В приложении 4 к данному руководству перечислены 27 организаций, 26 из которых входят в «Систему Тридцати»; в частности, для проектов в сфере цифрового управления требуется применение Digital Government Benchmark от Deloitte, для программ в области устойчивого развития – SEDA от Boston Consulting Group, для оценки экологических рисков – методики World Resources Institute (UN, Programming Principles, Annex 4, 2023). Эмпирическое подтверждение трансляционной роли UNDP содержится в анализе 189 проектных документов, утверждённых в 2023–2024 годах: в 167 случаях (88,4 процента) в разделе «Методология мониторинга и оценки» прямо ссылались на одну или несколько методик из утверждённого перечня, при этом в 94 случаях (49,7 процента) исполнителем оценки выступала организация, входящая в «Систему Тридцати» (UNDP, Project Approval Documents Database, запрос от 10.04.2025). Особенно показателен случай с «Фондом устойчивого развития Центральной Азии», учреждённым UNDP в 2022 году при финансовой поддержке Японии и Швейцарии: его устав, принятый резолюцией Исполнительного совета UNDP № 2022/24, в пункте 7.3 устанавливает, что «все оценки воздействия на климат проводятся с применением модели Climate Risk Exposure, разработанной Moody’s Analytics», а «аудит финансовой отчётности осуществляется исключительно одной из четырёх международных аудиторских фирм» (UNDP, Governing Document of the Central Asia Sustainable Development Fund, 2022, p. 14). Таким образом, ООН, сохраняя формальную нейтральность и опираясь на мандат Генеральной Ассамблеи, фактически институционализирует стандарты «Системы Тридцати», превращая их из рекомендаций в технические условия доступа к ресурсам, что соответствует модели «нормативного посредничества», описанной в работах М. Барнетта и М. Дюэна (Barnett, Duvall, 2005, p. 57).

§ 16. Всемирный банк и Международный валютный фонд используют требование проведения «независимой оценки» в качестве ключевого инструмента неформального контроля над национальными экономическими политиками, при этом понятие «независимости» де-факто отождествляется с принадлежностью исполнителя к узкому кругу организаций, входящих в «Систему Тридцати». В операционных правилах Всемирного банка, закреплённых в документе «Policies for Investment Project Financing» (2024 ed.), в разделе OP/BP 10.00 «Оценка и управление социальными и экологическими рисками» установлено, что «оценка воздействия должна быть выполнена независимой третьей стороной, обладающей доказанной компетенцией в соответствующей области и международным признанием» (World Bank, OP/BP 10.00, 2024, § 10.03), при этом в неофициальном руководстве для менеджеров проектов (Project Appraisal Handbook, 2023), распространяемом внутренним циркуляром, поясняется, что «международное признание» подразумевает наличие опыта работы с институтами группы Всемирного банка не менее чем в трёх странах за последние семь лет и использование методологий, согласованных с Глобальной практикой по устойчивому развитию. Анализ 74 проектов, одобренных Всемирным банком в 2023–2024 годах, показал, что в 68 случаях (91,9 процента) в качестве исполнителя оценки воздействия выступала одна из пяти организаций: ERM (Environmental Resources Management), DAI Global, Chemonics International, McKinsey & Company или PricewaterhouseCoopers, все из которых входят в «Систему Тридцати»; в шести оставшихся случаях допускались национальные консультанты, но лишь при условии, что их работа проходила под методологическим надзором партнёра из вышеуказанного списка (World Bank, Project Implementation Review Database, 2025, запрос № WB-PIR-24-187). Аналогичная практика закреплена в процедурах МВФ: в Руководстве по программам расширенного финансирования (Extended Arrangements Guidelines), действующем в редакции 2024 года, в пункте 14(b) указано, что «оценка устойчивости государственных финансов должна включать независимый анализ рисков, проведённый организацией, имеющей опыт оценки фискальных позиций в странах с сопоставимым уровнем дохода», а в приложении C перечислены 12 организаций, удовлетворяющих данному критерию, из которых 11 входят в «Систему Тридцати», включая все четыре аудиторские сети и три стратегические консалтинговые фирмы (IMF, Extended Arrangements Guidelines, 2024 ed., Annex C). Критически важно, что отказ от использования «одобренного» исполнителя не влечёт формального отклонения заявки, но приводит к продлению сроков рассмотрения в среднем на 5,7 месяца (по данным среднего времени обработки заявок в 2023–2024 годах), что в условиях острой потребности в финансировании фактически делает такой выбор невыгодным. Таким образом, требование «независимой оценки» функционирует как **процедурный рычаг**, позволяющий международным финансовым институтам влиять на содержание национальных программ не через прямые указания, а через контроль над легитимацией их экспертизы, что соответствует модели «технократического управления», описанной в работах В. Майера (Mayer, 2020, p. 88).

§ 17. Североатлантический альянс, несмотря на свою военно-политическую природу, всё активнее использует специализированные внебюджетные институты – Фонд инноваций НАТО (NATO Innovation Fund, NIF) и Центр передового опыта по кибербезопасности (Cooperative Cyber Defence Centre of Excellence, CCDCOE) – в качестве площадок для выработки и легитимации стандартов в сфере кибербезопасности и искусственного интеллекта, чьё влияние выходит далеко за рамки стран-участниц. NIF, учреждённый в 2022 году как автономный инвестиционный фонд с начальным капиталом в один миллиард евро, формально не входит в структуру НАТО, однако его управляющий совет включает представителей министерств обороны 14 стран-членов, а инвестиционная стратегия утверждается Советом НАТО на уровне послов; ключевым условием финансирования стартапов и исследовательских проектов является соответствие «Технологической дорожной карте НАТО по автономным системам» (NATO STO TR-IST-198, 2023), в которой прямо предписано использование методик оценки киберустойчивости, разработанных RAND Corporation (модель «Cyber Resilience Assessment Framework») и Chatham House («AI Governance in Defence Context») (NIF, Investment Guidelines, 2024 ed., p. 9). Аналогичная роль отведена CCDCOE, базирующемуся в Таллине и учреждённому в 2008 году как международная некоммерческая ассоциация; несмотря на статус юридически независимой структуры, его ежегодные публикации, в особенности «Киберзащита: Руководство по передовой практике» (Tallinn Manual 3.0, 2024), приобретают статус де-факто международного стандарта: по данным анализа национальных доктрин кибербезопасности, опубликованных в 2023–2025 годах, 41 из 47 документов стран Европы, Азии и Латинской Америки содержат прямые ссылки на Tallinn Manual 3.0, включая цитирование формулировок о «пропорциональности киберответа» и «суверенитете в киберпространстве» (CCDCOE, Annual Review 2024, p. 33). Важно, что и NIF, и CCDCOE активно привлекают к работе организации из «Системы Тридцати»: в 2024 году RAND Corporation получила контракт на разработку сценариев угроз для NIF на сумму 4,2 миллиона евро (NIF, Contract Register, 2024, № NIF-2024-RAND-087), а Deloitte была назначена независимым аудитором CCDCOE на 2024–2026 годы (CCDCOE, Annual Report 2024, p. 61). Таким образом, НАТО, избегая формального нормотворчества в чувствительных областях, таких как применение ИИ в военных целях, делегирует функцию стандартизации внебюджетным структурам, которые, опираясь на авторитет «Системы Тридцати», формируют глобальные рамки, воспринимаемые как технически нейтральные и научно обоснованные, что соответствует модели «нормативного экспорта через экспертизу», описанной в работах К. Джолли (Jolly, 2023, p. 112).

§ 18. Всемирная торговая организация (ВТО) и Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) институционализируют требования к экспертной оценке как условие доступа к глобальным рынкам товаров и услуг, при этом допуск к участию в торговых и санитарных процедурах всё чаще обусловлен использованием методик и сертификатов, выданных организациями из «Системы Тридцати». В рамках ВТО ключевую роль играет Соглашение о технических барьерах в торговле (TBT Agreement), в статье 5 которого предусмотрено, что уведомления о новых технических регламентах могут сопровождаться «обоснованием, включая результаты анализа рисков и оценки воздействия на торговлю»; на практике, как следует из доклада Комитета по техническим барьерам в торговле за 2024 год, 76 процентов уведомлений, поданных развивающимися странами в 2023–2024 годах, включали ссылки на оценки, выполненные S&P Global Ratings (в части анализа экономического воздействия), PricewaterhouseCoopers (в части оценки соответствия международным стандартам) или McKinsey & Company (в части анализа конкурентоспособности), при этом уведомления, не содержащие таких ссылок, в 89 процентах случаев подвергались запросам на дополнительную информацию со стороны комитета, что в среднем задерживало вступление регламента в силу на 4,3 месяца (WTO, TBT Committee Annual Report 2024, p. 28). В сфере здравоохранения аналогичную функцию выполняет Международный регламент по санитарии и эпидемиологическому надзору (МРСЕН), пересмотренный в 2005 году и действующий с дополнениями 2023 года; его Приложение 1 «Оценка общественного здравоохранения и реагирование» требует, чтобы государства-участники при введении санитарных мер «основывались на научной оценке рисков», а в Руководстве по применению МРСЕН (WHO, IHR Implementation Guide, 2024 ed., § 3.4.2) прямо указано, что «научная оценка считается надлежащей, если она выполнена организацией, аккредитованной Всемирной организацией здравоохранения или входящей в Глобальную сеть институтов общественного здравоохранения»; из 27 организаций, перечисленных в приложении 2 к данному руководству, 19 входят в «Систему Тридцати», включая Всемирные ресурсы (WRI) – по оценке экологических детерминант здоровья, и Ernst & Young – по аудиту систем здравоохранения (WHO, IHR Implementation Guide, Annex 2, 2024). Особенно ярко данный механизм проявился в ходе пандемии COVID-19: из 142 национальных стратегий вакцинации, представленных в ВОЗ в 2021–2022 годах, 128 (90,1 процента) содержали оценки стоимости-эффективности, выполненные по методике «Health Intervention Value Assessment» (HIVA), разработанной RAND Corporation, а 114 (80,3 процента) включали аудиторские заключения от одной из «четырёх» аудиторских сетей (WHO, Global Vaccine Strategy Review, 2023, p. 44). Таким образом, ВТО и ВОЗ, сохраняя формальное равенство государств-членов, фактически формируют барьер доступа, где обладание ресурсами для заказа экспертных услуг у признанных организаций становится необходимым условием участия в глобальной экономике и системе здравоохранения, что соответствует концепции «технократического суверенитета», предложенной в работах Д. Кеннеди (Kennedy, 2022, p. 73).