Личная жизнь гр. Романовой, ведьмы

Нани Кроноцкая

Личная жизнь гр. Романовой, ведьмы

Глава 1. В которой рыжие волосы прячутся под шапкой, а дорога к просветлению оказывается заснеженной колеёй

«Теория гласит, что дураки учатся на своих ошибках. Практика, однако, демонстрирует, что они и вовсе предпочитают не учиться». – Доктор Майлз Вандервотер, профессор магической социологии, «Этюды о студенчестве», 1978 г.

Если вам когда‑нибудь скажут: «Завтра едем на практику по криомагии¹ в Кузнечное», – бегите. Бегите, не оглядываясь. Я совершенно серьёзно.

Меня, Марию Александровну Романову, предупредить было некому. Да и бежать мне больше некуда. Это был мой последний шанс не получить справку о «неконтролируемой магической форме». С такой бумажкой меня бы не просто отчислили. Меня бы отправили в архив при Министерстве – перебирать пыльные свитки под присмотром гнома до пенсии. А пенсия у магов наступает в триста лет. Невесёлая перспектива. Самое дно.

И дно это, надо сказать, было щедро усеяно острыми камнями маминого гнева. А мама моя – настоящая ведьма. В прямом смысле этого слова. Я тоже обладала магическими способностями и даже старательно их развивала, но на семейную ситуацию это никак не влияло. Разве что наказания становились всё более изощрёнными: вместо обычного «останешься без сладкого» мамулечка всякий раз придумывала что‑то всё более креативное…

Итак, мы едем в Кузнечное! Три часа мерной тряски в вагоне. Я устроилась в середине, стараясь слиться с сиденьем у прохода. Благо мои рыжие волосы, всегда бывшие источником зависти одних и личной неприязни других, были безжалостно заплетены в две тугие косы и спрятаны под простую вязаную шапку – подарок тётушки-провидицы, которая сказала, что она «пригодится». Вот уж не думала, что так скоро.

За окном уныло тянулась бесконечная шеренга рыжих сосен. Пейзаж был настолько тосклив, что, кажется, сам просил, чтобы его заколдовали во что‑нибудь повеселее. Душа моя жаждала апокалипсиса.

Наша группа напоминала передвижной зверинец, собранный человеком с плохим чувством юмора.

Прямо напротив сидела наяда Эльвира. Её кожа блестела от чрезмерного увлажнения. Казалось, она вот-вот начнёт сочиться, и всем станет мокро и неприятно. По обеим сторонам от неё, как два суровых стража, восседали братья-маги Иван и Мирон. Судя по их кислым минам, они только что открыли великую магическую тайну, которая оказалась банальной. Или их просто мутило? После вчерашней отвальной – неудивительно…

Чуть поодаль, у окна, пристроилась русалка Вика. Она вязала, и делала это с каким-то фанатичным упорством. Спицы пощёлкивали, клубок покачивался, из-под пальцев вился длинный тёмно-синий шнур, смахивающий на удавку. Для кого – интересный вопрос. Взгляд её был устремлён в никуда.

Авемаг² Гоша щёлкал семечки с видом искушённого театрального критика, вынужденного смотреть школьный утренник. Терпит. Молодец. Но мог бы и поделиться.

А у окна на соседнем ряду восседал Он. Арсений Дивин. Тихий. Невзрачный. Упакованный в дорогую, но уродливую куртку цвета асфальта. Его самой яркой чертой была шапка ослепительно белых волос на макушке. Такой неестественной белизны, что хотелось надеть солнечные очки. Крашеный выпендрёжник.

Ещё и косплейщик, – подумала я. – Откуда такие берутся? Сидел, наверное, на уроках, руку под парту прятал. «Арсений, к доске!» – «Не могу, Марь Иванна, у меня лапки…»

Вызов здравому смыслу, правилам перевозки домашних животных, а, возможно, и Уголовному кодексу. Его правая рука всегда была облачена в толстую кожаную перчатку причудливого фасона: четыре пальца, каждый из которых венчал длинный, отполированный до блеска коготь, напоминающий коготь хищной птицы – крупного ястреба или совы.

– Эй, когтистый! – сложив ладони рупором, гаркнула я в его сторону. – Ты обновил маникюр перед практикой? Дай контакты такого умелого мастера! Терпеть молча это зрелище сил моих больше не было.

Все вокруг разом затихли. Арсений медленно поднял голову. Его глаза, тёмно‑карие с прозеленью, как замшелые булыжники на дне лесного ручья, встретились с моими. Ни тени смущения или раздражения. Вот ведь… Зараза!

– Романова, – начал он, и его голос, удивительно низкий и бархатный для такой субтильной комплекции, прозвучал с лёгкой, прямо-таки отеческой укоризной. – Зачем ты так стараешься привлечь моё внимание? Ведешь себя, как школьница на первой в жизни вечеринке, которая кричит громче всех, только чтобы её заметили.

Всё, Дивин. Ты у меня. Ты у меня попляшешь. Без музыки. Я тебе… каждую ночь буду сниться в пижаме в горошек!

Кто-то сдержанно фыркнул. По моим щекам разлился предательский жар.

– Ты себе явно льстишь! – не сдавалась я. – Мне твоё внимание даром не нужно!

– Рад за тебя, – он отложил планшет. – Но если твоё любопытство столь велико – можешь потрогать. Правда, сначала подпишешь бумагу об отсутствии претензий в случае травм.

Общий, предательский смешок прокатился по вагону. Я скрипнула зубами так, что, кажется, стерла эмаль…

Электричка наконец-то с облегчением высадила нас на заснеженную, пустынную платформу «Кузнечное». Ветер, острый и цепкий, сразу принялся искать щели в одежде.

Я стояла, втянув голову в плечи, как испуганная черепаха, и жалела, что не надела под своё стильное, но тонкое пальто второй свитер, третий и стёганый ватник прабабушки образца 1943 года, который мирно висел в шкафу. Мои рыжие волосы моментально покрылись изморозью, превратившись в ледяной, колючий нимб.

– Ну что, романтики суровых северных краёв, – просипел сзади хриплый голос аспиранта Дениса, – до базы «Приладожская», если не сдохнем, всего-то часок пешком по живописным лесным тропам. Не надорвётесь.

Этот «часок» оказался самым наглым и циничным эвфемизмом. На практике же он растянулся в бесконечный, убийственный марш-бросок по дороге, которую, судя по зигзагам и колдобинам, прокладывали пьяные тролли с хронической неприязнью к прямым линиям и вообще ко всему человечеству.

Городские детки, избалованные стационарными порталами и тёплыми зимами, уже через двадцать минут брели, едва волоча ноги, с выражением глубокой экзистенциальной тоски на покрытых инеем лицах. Наяда громко цокала каблуками по льду прямо передо мной, а оборотень-рысь Сергей предлагал ей свою куртку – то ли подстелить, то ли подарить. Жест, понимаешь. Рыцарский. В условиях тотального бездорожья.

Единственный человек, который выглядел так, будто вышел пройтись по Летнему саду в погожий денёк, был, конечно, Он. Арсений Дивин. Сеня. Зубрила. Ботаник. Шёл ровно, дышал спокойно, смотрел под ноги. Эталон спокойствия, от которого меня уже трясло.

– Романова, смотри под ноги, – раздался его ровный голос. – Сотрясение мозга тебе явно не светит, но шишку набить или носик сломать – запросто. И виноват, как всегда, буду я.

На него засмотревшись, я споткнулась о скрытый под снегом корень и едва не совершила кульбит лицом прямо в сугроб. Чудом удержалась, взмахнув руками, как мельница. Рядом тут же раздался сдержанный, но отчётливый смешок.

Усталые и злые сокурсники снова захихикали. Они цеплялись за любую возможность посмеяться, как утопающие за соломинку. А тут я, Маша Романова, вечный клоун всей группы.

– Дивин, при всей моей необъятной любви к твоим остротам, – процедила я сквозь стиснутые зубы, – настоятельно советую поберечь вдохновение для отчёта по практике. А то кончится раньше, чем мы туда дойдём.

– Благодарю за трогательную заботу, – он лишь поднял бровь, но его глаза, яги его подери, смеялись. – Но мой запас вдохновения просчитан и распределён. В отличие от некоторых, кто тратит его на словесную эквилибристику в тридцатиградусный мороз.

Я бросила на Арсения взгляд, который должен был бы если не испепелить, то хотя бы вызвать лёгкое недомогание. Не подействовало.

Громко фыркнув, я выпрямилась и гордо потопала дальше. Приходилось признать, что он прав…

Когда впереди, наконец, показались тёмные, низкие силуэты строений, мы напоминали армию Наполеона после отступления из Москвы…

◇◆※◆◇

¹ Криомагия – раздел магии, связанный с управлением холодом, льдом и низкими температурами.

² Авемаг – маг, специализирующийся на воздушной стихии или магии, связанной с птицами (от лат. avis – птица).

Глава 2. В которой печь топится снаружи, а мышь прибивается к полу

«Предсказуемость результата обратно пропорциональна энтузиазму, вложенному в его достижение». – Алхимик Вальтер из Любека, пометки на полях трактата «О благоразумной умеренности», 1876 год.

Учебно-научная база «Приладожская» встретила нас сурово. Мягко говоря. Корпуса стояли нетопленые, из труб не валил дымок, на стенах внутри красовались узоры из инея.

– Весёлого Рождества, детки! – прокричал заплетающимся языком гном-рабочий, выползший нам навстречу из самого большого домика с бутылкой в руке. – Мы тут… ик! Отметили Рождество! Католическое! Ик… потом протестантское! А потом и все праздники разом! Наша традиция!

Преподаватель, пожилой маг-криолог Франц Маркович, которого мы звали просто Профессор, лишь тяжело вздохнул. Из его рта вырвалось густое облако пара, сформировавшее чёткое слово из трёх букв. Но вслух он его не произнёс… Может, даже и зря. Развернувшись к нам, он кисло поморщился и промолвил, обращаясь больше к окружающей пустоте, нежели к студентам:

– Топайте в первый корпус. Дверь там не заперта. Комната пятая. Топите и размещайтесь, как сможете. Завтра с утра – вводный инструктаж. Допуск к практике, – он бросил на нас усталый взгляд, – начинается с навыка выживать.

От массового побега нас всех удержала лишь мысль об обратной дороге на станцию…

Наш корпус оказался самым большим, но, как выяснилось при осмотре, и самым холодным. Картина открылась удручающая: дрова в поленнице сырые и не колоты, ни одна печь не топилась, судя по ледяной корке внутри, с самой поздней осени. А ещё вскоре выяснилась интереснейшая архитектурная особенность местного отопления: сама печь в пятой комнате стояла, как ей и полагалось, у стены, а вот её топка, маленькая железная дверца, через которую нужно подкладывать дрова, находилась в промёрзшем насквозь коридоре. Там стены уже покрылись ледяным панцирем, а с потолка свисали гроздья полупрозрачных сосулек. Глядя на это, наш робкий, продрогший народец замер в нерешительности.

– Ну что, герои, – с вызовом оглядела я группу, – кто первый вызывается стать истопником? Дивин, ты же у нас такой круглый отличник. Пришло время подвига!

Я отчаянно надеялась, что он струсит, откажется. Крашеный мальчик с такими, как у него, закидонами просто не мог уметь топить печь! Это было бы слишком несправедливо.

Но он посмотрел на меня долгим, ничего не выражающим взглядом, потом на кирпичного монстра, занимавшего половину стены, молча пожал плечами, снял с ржавого гвоздя висевший там старый ватник неопределённого размера и цвета, напоминавший плохо выделанную шкуру не то медведя, не то снежного человека, и вышел за дверь в коридор.

Удар топора по полену раздался под окнами почти сразу. Ровный, методичный. Туки-тук. Туки-тук. Бесит. Объясните мне, как это мелкое, унылое, молчаливое существо умудряется раздражать меня совершенно во всём? Даже звук, с которым он колет дрова, звучал как персональное оскорбление, как демонстрация превосходства!

Пока Сеня вершил свои подвиги, мы устроили в комнате хаос. Парни, кряхтя и тихо ругаясь, с лязгом и скрипом разбирали и собирали железные армейские койки, девчонки таскали матрасы, одеяла и подушки, создавая в центре помещения живописные завалы. Неся большую стопку одеял, я, конечно же, наткнулась на Сеню, который как раз возвращался с новой охапкой поленьев. Лицо у него побелело от холода, кончик носа покраснел, белые волосы торчали вихрами, но сам он оставался невозмутимо спокойным, будто занимался медитацией.

– Подвинься, когтистый, – буркнула я, пробираясь мимо и чуть не роняя свою ношу. – Ты не трамвай, не объехать.

Он молча посторонился, прижав дрова к груди. Истукан белобрысый! Хоть бы слово сказал!

Уже через час в комнате, благодаря общим героическим усилиям, стояли ровно пятнадцать коек, сдвинутых вплотную друг к другу. Мы превратили место ночлега в подобие коллективной спальни для сильно замёрзших пингвинов. Или пингвины не мёрзнут? Вроде бы не должны… Просто это сравнение мне понравилось. Для участников странного социального эксперимента. Стены и окна мы, по срочному совету аспирантов, завесили всеми найденными шерстяными одеялами, создав подобие клетчатого чума. И когда последнее одеяло было водружено на своё место, а градусник на стене наконец-то, с неохотой, лениво пополз в красную зону, в комнате наконец запахло надеждой на выживание. И нестиранными мужскими носками.

Именно в этот момент девчонки, доказывая, что они настоящие, предусмотрительные волшебницы, извлекли из недр рюкзаков большой эмалированный чайник, газовый примус, пакетики со специями для глинтвейна и несколько бутылок (явно не с соком). Следом вдруг появились гранёные стаканы (откуда только?!), домашние пирожки, целые залежи бутербродов и даже торт «Прага» в картонной коробке. Парни приволокли скрипучий стол, водрузив его между кроватями. Кто-то зажёг свечи – электрический свет благополучно гас раз в полчаса. Под потолком повисли самодельные магические светильники.

Веселье набирало обороты. В конце концов притащили из коридора и Сеню, которого у печки наконец-то сменили устыдившиеся одногруппники. К моему неудовольствию, Дивин устроился на соседней со мной кровати и молча нюхал налитый ему дымящийся глинтвейн. Кривился при этом он так, словно это был не напиток, а проба отходов ближайшего химического комбината.

Аспиранты-оборотни оказались душой компании. Денис, уже изрядно захмелевший, радостно вещал, обнимая за плечи русалку Вику, которая от такого внимания вся зарделась.

– Программа у вас, красавчики, будет насыщенная! – орал он, размахивая стаканом. – Метель, снежный вихрь, снегопад пяти видов классификации, ледяной дождь… Ерунда! Это каждый освоит, раз уж вы умудрились дожить до второго курса – справитесь обязательно!

– А вот самое интересное, – подхватил Стас, подмигивая Эльвире, – это когда вам придётся делать живых ледяных оленей. Или коней. Или снежных. Тут уж – как карта ляжет.

В комнате тут же повисло напряжённое молчание. Потом все загудели разом, как встревоженный улей.

– Живых? Изо льда? Это как?!

– Это же высшая, прикладная магия элементалей!

– И мы будем такое сдавать на втором курсе?!

– Заказы на таких зверушек к Новому году – ого-го! – пояснил нам Денис, хлопая ладонью по столу. – Специалисты, умеющие «лепить» не просто скульптуры, а функциональных, управляемых существ, всегда при деньгах. Тому, у кого это чудо выйдет, Франц сразу поставит «отлично» за весь курс автоматом. И больше, увы, никому.

– Не обольщайтесь, ребята, – сказал Стас с едкой усмешкой. – Обычно подобный фокус удаётся лишь одному студенту из нескольких сот. Так что не убивайтесь. Рассчитывайте просто сдать зачёт здесь, получить допуск к экзамену и хорошенько готовьтесь к нему, когда вернётесь в Питер. «Хорошо» у Франца – тоже отличный результат, поверьте моему горькому опыту!

Воодушевление сменилось тихой паникой. Для меня это «отлично» было жизненно важно. Прогулянный, говоря откровенно, семестр и пугающе близкая сессия, злая мама‑ведьма, которая обещала превратить меня в лягушку… Карманные деньги урежет наверняка. Перспектива не радужная.

Украдкой я посмотрела на Сеню. Он сидел прямо, но в его глазах горел азарт. Ягов отличник. Ему была нужна только высшая оценка. Как и мне.

Подумав примерно минуту, я отчего-то решила разрядить обстановку. За свой счёт. Вернее, за счёт Дивина. Старая добрая традиция.

– Ну что, Дивин, – громко сказала я, поднимая свой стакан с недопитым глинтвейном, – готов поразить нас всех великолепным ледяным конём? Или твои знаменитые таланты простираются лишь на малые, бытовые цели? Вроде колки дров.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах плескалось раздражение.

– Романова, – сказал он так, чтобы все услышали, – если бы твои магические способности были хотя бы наполовину столь же сильны, как твоё стремление меня достать, ты бы получила «отлично» автоматом.

Группа снова захихикала. Надо мной. Я почувствовала, как пол подо мной становится зыбким, а уши горят огнём. Готова была провалиться сквозь землю. Желательно с выходом где-нибудь в тёплой Патагонии…

Праздник постепенно угас, как и положено всему хорошему в этом мире. Усталость и тяжесть съеденного брали своё. Мы повалились на кровати. Я привычно устроилась на самом краю, укрывшись расстёгнутым спальником, и долго ворочалась, пытаясь выгнать из головы навязчивый образ беловолосого зануды и его дурацких когтей. Тишину нарушало лишь многоголосье сопящих носов, чей-то тихий храп и потрескивание дров в печи за стеной.

И когда сознание уже начало сползать в сон, из-под кровати раздался отчётливый шорох. Затем тонкий писк. Я перестала дышать. Снова шорох – и вдруг что-то маленькое, шустрое и живое пробежало по моей голой щиколотке, проскользнув между джинсами и носком.

Мой крик был подобен тревожной сирене гражданской обороны. Я подпрыгнула на кровати, как ошпаренная, заорала во всю мощь своих лёгких: «МЫШЬ!» – и судорожно замахала ногой, будто её атаковала целая армия злобных, зубастых грызунов. В комнате мгновенно воцарился хаос. Кто-то вскрикнул, кто-то ругнулся. В свете вспыхнувшего магического светильника я увидела серо-бурую тень, застывшую в растерянности между кроватями.

И вот произошло то, что сделало эту ночь самой постыдной в моей жизни. Арсений, который лежал рядом, неожиданно повернулся ко мне и быстрым движением выбросил руку в той самой перчатке. Молниеносный, точный удар когтями вниз – и мышь оказалась прибита к полу.

Воцарилась полная тишина. Арсений поднял перчатку с ещё дёргавшимся маленьким тельцем, поднёс её к лицу, внимательно рассмотрел, а потом, глядя прямо на меня поверх этой маленькой трагедии, произнёс:

– Романова, как ты вообще можешь называть себя ведьмой, если пугаешься обычной полевой мыши? Это же базовый тест на профпригодность.

Слёзы унижения и ярости подступили к горлу, горячие и солёные. Рывком стащив спальник с кровати, я вылетела в ледяной коридор и с треском захлопнула дверь. Дрожа от холода и бешенства в полной темноте, ясно услышала голос аспиранта Дениса, доносившийся из-за двери:

– Дивин, если это хоть раз ещё повторится, будешь топить все печи на базе до конца практики. В одиночку. Всё понятно?

Справедливость восторжествовала. Конфликт был официально открыт и перешёл в горячую фазу. А практика – только-только начиналась.

Это мы ещё посмотрим, кто кого. Если, конечно, все не замёрзнем к утру. Что, в общем-то, тоже вполне вариант.

©Нани Кроноцкая специально для ЛитРес, 2025-2026

Глава 3. В которой метель оказывается капризной дамой, а сосульки – летальным оружием

«Предсказуемость результата обратно пропорциональна энтузиазму, вложенному в его достижение». – Алхимик Вальтер из Любека, пометки на полях трактата «О благоразумной умеренности», 1876 г.

Утро началось с того, что я провалилась в ад. Назывался он «общая кухня, где пятнадцать замёрзших магов пытаются одновременно вскипятить один допотопный чайник». Воняло подгоревшей овсянкой и нарастающим раздражением, которое висело в воздухе осязаемой, липкой субстанцией.

Я, отсидевшая всю ночь на краю кровати в позе часового, охраняющего тапок от потенциального мышиного десанта, чувствовала себя так, будто меня не просто переехал каток, а потом ещё и раздробили на мелкую крошку.

А он, Арсений Дивин, как ни в чём не бывало сидел за столом и с видом буддийского монаха, достигшего нирваны прямо здесь, среди человеческой суеты, разбирал апельсин. Не просто разбирал – он совершал над ним какой‑то странный, выверенный ритуал. Дольки отходили друг от друга идеально, без единой рваной прожилки. Кожица ровными, круглыми лентами аккуратно лежала на столике рядом.

Он ещё и перфекционист. Самое страшное в моём лексиконе ругательство. Что ж. Вполне ожидаемо.

Его белые волосы лежали послушными прядями, куртка была застёгнута на все кнопки, а дурацкая перчатка – на месте. Мой раздражитель выглядел таким отдохнувшим, чистым и собранным, что кулаки невольно сжались.

– Как спалось, Романова? – бросил он через стол, даже не удостоив меня взглядом. – Мышей, надеюсь, больше не было? Зря вы их ждали.

Вокруг, разумеется, захихикали. Я стиснула зубы до такой степени, что услышала скрежет собственной эмали. И поймала на себе взгляд Эльвиры.

Наяда сияла. Как и положено девушкам этого племени. Свежа, добродушна, улыбчива и красива. Абсолютная, кричащая несправедливость бытия. Одни всегда остаются недостижимыми эталонами, другие – всю ночь ждут мышей.

– Прекрасно… – с трудом сдерживаясь, прошипела я, наливая себе из жестяного кофейника, похожего на артефакт, какое‑то странное пойло. Напиток был мутным, густым и пах гарью с очень лёгким намёком на цикорий. Надеждой не пахло вообще. – Апельсины на завтрак приводят к мигрени.

Арсений наконец поднял на меня взгляд. В его карих с прозеленью глазищах мелькнула холодная, как вспышка далёкой сверхновой, искорка.

– Спасибо за предупреждение, – взяв одну дольку, он внимательно осмотрел её, словно пытаясь найти следы обещанной мигрени. – Постараюсь быть осторожен.

В этот момент в кухню ввалились наши кураторы‑оборотни. Взъерошенный, мрачный Денис, похожий на медведя, которого разбудили посреди февраля, и Стас, бодрый и подвижный, как воробей.

– Ну что, красавчики и красотули, просыпаемся, натягиваем портки и выдвигаемся на полигон! – проревел Денис, хлопая ладонью по косяку так, что с потолка посыпалась мелкая штукатурка, гармонично дополнив общую картину разрухи. – Сегодня учимся вызывать метель!

– Или что там у вас выйдет вызвать, – Стас подмигнул почему‑то русалке. Та тут же зарделась.

– У вас ровно час на окончание завтрака, утепление, построение и прочие организационные глупости! – рявкнул Денис, стремительно разворачиваясь и тут же утаскивая с собой ценителя девичьих прелестей. – Быстро‑быстро! Жду вас на полигоне!

Полигоном здесь оказалась огромная заснеженная поляна перед корпусами, окаймлённая тёмной, почти чёрной стеной леса. Небо низко висело над ней, свинцовое, налитое тяжёлой снежной массой. Наш профессор, Франц Маркович, стоял поодаль, укутанный в тулуп, с видом кондотьера, наблюдающего за манёврами наёмников. И пил что‑то из термоса. Очень хочется верить, что кофе.

– Итак, дети мои, слушаем сюда! – Стас, подпрыгивая на месте, чтобы согреться, размахивал руками, как ветряная мельница. – Метель. Это не просто снег с ветром, а структурированное атмосферное явление с заданными параметрами: мощность, плотность, радиус. Ваша задача – поднять вихрь диаметром пять метров и удерживать его ровно три минуты. Кто сделает – свободен до обеда. Кто нет… – он зловеще оскалился, обнажив вполне себе волчьи клыки, – обедать будете тем, что мне вызовете. В прямом смысле этого слова. Надеюсь, вы любите снег.

И безобразие началось. Наши магические потуги напоминали юмористический этюд, поставленный режиссёром в состоянии тяжёлого запоя. Братья‑маги, привыкшие к точным формулам, вычерчивали в снегу сложные руны. Снег тут же их заносил. Природа смеялась над ними открытым текстом. Оборотень‑рысь пытался создать вихрь, вращаясь вокруг своей оси с такой скоростью, что в итоге врезался в сосну и сел в сугроб, жалобно мяукая и держась за голову. Русалка Виктория вызвала не метель, а плотный туман с запахом канализации.

Я отыскала себе местечко подальше, зажала в ладонях свой амулет – старую монетку со стёршимся профилем какого‑то всеми забытого короля – и сосредоточилась. Мне отчаянно нужен был этот пропуск к обеду. Нужно было им всем доказать, что я не просто истеричка с мышиной фобией. Всем. И особенно ему, этому беловолосому пижону.

– Ветра зов, иней и лёд, в круг сплети свой хоровод… – зашептала я, вкладывая в слова всю свою злость, обиду и дикое желание заткнуть Сеню за пояс.

И у меня получилось! Почти. С гнусавым воем над моей головой зародился маленький, но злобный смерчик. Он подхватил снег, закрутил его в плотную, яростную воронку и… рванул в сторону. Прямо на Эльвиру. Моя метель, такая же необузданная и вольнолюбивая, как её создательница, обрушилась на наяду всей своей мощью. Мстила. За её утреннее сияние. И за всё остальное.