Крест княгини Тенишевой

– Да-да, наслышана. Он, кажется, тоже смолянин?

– Нет, приезжал сюда из Вильно в начале девятисотых, еще до событий девятьсот пятого. А Марии Клавдиевне он поначалу писал, прислал сборник своих стихов, весьма посредственных. Он военный следователь, но из «любящих искусство», к сожалению. Кстати, очень хотел продать Марии хоругвь для Скрыни, задорого. Думаю, в отказе купить и дело. Однако как можно покупать, не видя вещь, у незнакомого человека?! Естественно, Маня ему отказала. Но кажется, дождик кончился. Пойдемте, пока утихло, а то новые тучи идут! Скоро ведь и обед.

Ольга пожалела, что такой интересный разговор пришлось прервать. Переодеваясь к обеду, она вспоминала знакомые из газет подробности тяжбы Жиркевича с княгиней Тенишевой. Этот человек два года назад написал в столичную газету статью, обвиняющую княгиню в том, что она разоряет церковную старину – задешево скупает драгоценности из архиерейской ризницы. Появились тотчас и возражения:: меценатка скупает предметы церковной утвари, чтобы спасти их, сохранить, поместив в музей. Спор не разрешен и сейчас. Базанкур читала все статьи внимательно и была на стороне княгини.

За обедом стало очевидно, что талашкинское общество продолжает расширяться. В столовой появились новые гости. Утром приехала художница Юлия Свирская. Молодая, лет двадцати с небольшим, она совсем недавно приобрела известность в Петербурге, считалась подающий надежды. За стол она села рядом с Ольгой Георгиевной. «Умная девушка – увидела близость нашего положения здесь, – усмехнулась про себя Базанкур. – Но она молодая и талантливая, а значит, ее положение выше». Еще раньше Свирской, вчера во второй половине дня, приехали Вера и Надежда Рябушинские – родственницы Тенишевой. Вера, в девичестве Зыбина, приходилась племянницей покойному князю Вячеславу Николаевичу Тенишеву. Как и ее дядя, она серьезно занималась музыкой. Окончила Петербургскую консерваторию, была прекрасной пианисткой. Три года назад Вера вышла замуж за Дмитрия Рябушинского, брата Нади. Девушки подружились. Они навещали Тенишеву каждое лето, жили в Талашкине, иногда две недели, иногда месяц и больше. Держались они заносчиво, Ольге Георгиевне показались надменными. И вчера, и сегодня девушки, несмотря на пасмурную погоду, были одеты, во все белое, за ужином много говорили об охоте, ради которой сюда приехали. Вторым их увлечением являлась художественная фотография. Будучи владелицами модной техники – новейших фотоаппаратов Кодак, – Рябушинские много фотографировали. Однако проявлять снимки, возиться с химикатами, смывать, сушить – не любили. Всем этим занималась англичанка, мисс Роджерсон, в прошлом гувернантка младшей Рябушинской. Они каждое лето привозили ее в Талашкино, и проявление фотографий было здесь ее главной обязанностью. Кроме того, она следила за их одеждой и выполняла мелкие поручения. Рябушинские принадлежали к одной из богатейших фамилий в России, они и сейчас имели по семь тысяч годового дохода, их ждало большое наследство, и конечно, они делали только то, что им нравится. За столом они на правах родственниц расположились рядом с хозяйкой; мисс Роджерсон села на другом конце стола.

Во время обеда возник общий разговор – инициативу проявила Базанкур. Она громко поздравила Юлию Николаевну Свирскую с успехом на выставке. Присутствующие присоединились к поздравлениям, Тенишева выразила надежду, что здесь, в Талашкине, художница сможет плодотворно работать.

– Мери, а как твои эмали? Есть ли новые? – обратилась к хозяйке Вера Рябушинская. Будучи англоманкой, она называла родственницу, вдову своего дяди князя Вячеслава, на английский манер.

– Разумеется! Приходи в мастерскую, я покажу тебе над чем работаю сейчас!

– А с музеем, я надеюсь, дело продвигается? – вмешалась в разговор младшая из Рябушинских, Надежда, или Надин, как ее часто называли. – Уже и Столыпин выразил недовольство Жиркевичем…

– С музеем есть препятствия, – вздохнула Тенишева, – при том, что отдаю я экспонаты и здание бесплатно, город сомневается брать ли… А тут еще Жиркевич, на мою голову.

– Надежда Павловна, Столыпин, к сожалению, не о музее беспокоился, – обратилась Ольга Георгиевна к Надин. – Он только за газету «Россия» заступился, которую тот же Жиркевич задел. Однако письмо Барщевского в газете «Русская земля», мне кажется, хорошо разъясняют ситуацию с музеем. Вы читали, конечно?

Надежда Рябушинская при этих словах бросила взгляд в сторону Базанкур, но взгляд этот не остановился на Ольге, а прошел как бы сквозь нее.

– Мери, – сказала она, вновь поворачиваясь к Тенишевой, – Я бы тоже хотела посмотреть на эмали. Мы вместе с Верой зайдем.

– Конечно, Наденька! – кивнула княгиня. – Ты же знаешь, я всегда вам обеим рада.

Базанкур вспыхнула: эта бездельница, барышня Рябушинская, демонстративно проигнорировала ее вопрос. Однако до поры до времени Ольга сумела скрыть гнев. «Ну, я тебе покажу, мерзавка, – мысленно обратилась она к Надежде Рябушинской. – Напрасно ты думаешь, что твое богатство позволяет… Я не хуже тебя умею выказывать презрение. Ты еще не знаешь, как Я умею молчать!» Отметила она и то, что ни Киту, ни Тенишева не помогли ей в этой трудной ситуации. «У них свой клан, богатых и знатных. А я чужая для них всех. Эти их разговоры о равенстве гроша ломаного не стоят», – с горечью думала она.

Обед шел своим чередом. Базанкур разговаривала с мисс Роджерсон. Ольга неплохо знала английский, а англичанка уже освоила русский. По желанию англичанки они почти сразу перешли на русский язык. Мисс Роджерсон была очень довольна, рассматривая разговор как бесплатную языковую практику. Англичанка тоже заинтересовала Ольгу, она казалась жалкой, но не понимающей своего униженного положения. Базанкур была удивлена; как это так: образованная, интеллигентная женщина вечно на побегушках, на положении прислуги. И это за семьдесят пять рублей в месяц, что платили ей Рябушинские!

– Но ведь это не трудно! – не понимала ее удивления англичанка. – Мне совсем не трудно делать это!

Не трудно-то не трудно, однако сколько унижений. Нет, Ольга не согласилась бы на такое положение никогда. Неужели эта спесивая Надин Рябушинская думает, что ее можно третировать так же, как она третирует эту странную англичанку, только потому, что Рябушинские известные богачи, а Базанкур, как и мисс Роджерсон, не имеет капитала? Она ее плохо знает!

По вечерам собирались обычно в гостиной. Это была громадная комната, проходящая через весь дом насквозь. Как и в других комнатах, все было устроено чрезвычайно удобно. Красивые шкафы, два больших антикварных зеркала, две белых кафельных печи, большой круглый диван с цветами в центре, четыре маленьких белых столика по углам комнаты, на них книги и альбомы. Рояль, фисгармония, этажерки с нотами, книги, множество кресел самого разного устройства: и мягкие, и деревянные… Все располагало к отдыху и подходило на любой вкус. Посреди гостиной стоял большой стол с плетеными креслами вокруг. Две лампы с огромными абажурами освещали стол. На столе газеты, журналы, карты – здесь каждый мог найти себе занятие по вкусу. Очень часто, собравшись за этим столом, гости читали вслух и обсуждали прочитанное.

Сегодня всех заинтересовали статьи Розанова. Читать стала Ольга Георгиевна – она вызвалась сама, зная, что читает прекрасно, лучше иной актрисы. Ее чтение здесь слышали впервые, оно всем понравилось. Надежда Рябушинская даже обратилась к ней с просьбой прочитать и вторую статью. Ольга откликнулась не сразу – смотрела задумчиво, будто и не слышала. Наденьке пришлось повторить просьбу. Базанкур опять помедлила с ответом, она с радостью и второй раз не ответила бы, но поскольку получалось уж явное неприличие, а она все ж была в гостях, спохватилась и пробормотала томно.

– Нет-нет, не могу, я очень устала.

Внутренне она уже торжествовала свою победу. Но тут вмешалась Святополк-Четвертинская, также выразившая желание послушать вторую статью в чтении Ольги. Отказать хозяйке дома было бы неприлично, и Базанкур согласилась. Однако вторую статью она нарочно читала «как пономарь» – без всякого выражения, тихой скороговоркой. Слушали на этот раз зевая. Наденька, по чьей инициативе второе чтение состоялось, была расстроена.

Удовольствие получила одна Ольга: она отомстила этой никчемной богачке. Еще приятнее было, что после чая к ней подошла княгиня Тенишева и пригласила на завтра к себе.

– Ольга Георгиевна, вы новый человек в моем окружении, вы не застали князя Вячеслава Николаевича, и я хочу вас познакомить с моими воспоминаниями о нем. – сказала она. – Если вам интересно, приходите ко мне в кабинет завтра после кофе.

Ольга с радостью согласилась.

5 глава. 17 июня 1909 года. Воспоминания княгини.

Княгиня Тенишева давно уже работала над воспоминаниями. Это не был дневник, подобный тому, который писала Ольга Базанкур, какой ведут многие – простая каждодневная запись событий и размышления над прожитым днем. Мария Клавдиевна писала мемуары, то есть последовательно вспоминала свою жизнь, встреченных людей и события. Она хотела оставить память о том, что видела и пережила. Это была ретроспективная демонстрация пережитого. Тенишева старалась быть правдивой. Она знала, что ее жизнь интересна и необычна. Печальное и немного странное детство, неудачное первое замужество, обнаружившийся оперный голос, учеба в Париже, разочарование в профессии оперной певицы… Петербург, князь Вячеслав Николаевич Тенишев и начало новой счастливой жизни. Но даже и теперь непонимание многих и клевета сопутствовали ей. Сколько сил стоил ее проект Школы для крестьянский детей – уникальный и, в общем, удавшийся, однако рухнувший под грузом непонимания. А музей? За музей она борется сейчас и никому его не отдаст.

Отрывки из Воспоминаний, по мере их написания, княгиня читала друзьям. Мария Клавдиевна была общительна и эмоциональна, она нуждалась в сочувствии, в публике и потому любила выносить свои дела на суд общественности. Хотя она умела привлекать сердца, понимали ее не все. Тем не менее, образовался круг сочувствующих ей друзей. Интуитивно Тенишева старалась этот круг расширять. Ольга Базанкур показалась достойной внимания. Хорошее образование, самостоятельность мышления, трезвый взгляд на жизнь и близость интересов привлекали. Княгиня заметила, что Ольга самолюбива – это не отталкивало, а скорее, сближало и даже вызывало уважение; она и сама такая. От Тенишевой не ускользнул сегодняшний инцидент: за обедом Наденька Рябушинская, избалованная девушка, по молодости лет Ольгу Георгиевну недооценила и обидела. Заметила она и то, что спустя несколько часов журналистка Наденьке отомстила. Но это их дело – как люди воспитанные, они должны разобраться сами. Княгиня в чужие отношения не вмешивалась, если они ее или ее близких прямо не касались – так и Вячеслав учил. Ольга Георгиевна ей симпатична, но к близким она не относится. Рябушинских же Мария любила: это был не самый ближний круг друзей, но они были связью с памятью о Вячеславе.

История знакомства с родственниками по мужу была долгая и началась еще до замужества. Случалось, что представители этой богатой семьи вели себя заносчиво – не с ней, конечно… О, она помнила, как в первые месяцы после свадьбы сестра князя Тенишева (в доме которой она и познакомилась с будущим мужем!) попробовала показать ей свое пренебрежение. Мария быстро поставила новых родственников на место – не без помощи Вячеслава, правда. И теперь они много лет дружат, это на всю жизнь, они уже никогда не рассорятся. А Ольгу она решила поддержать, пригласив для чтения своих воспоминаний.

Мария Клавдиевна и раньше некоторым гостям читала воспоминания., Чтобы не отвлекаться от работы, она приглашала слушателей в свой кабинет. Княгиня работала над воспоминаниями до завтрака, хотя бывало, что и после возвращалась к работе – если не шла в мастерскую, где ее ждали эмали и холсты. «Впечатления моей жизни» – так она решила назвать свои воспоминания – печатала помощница на новомодной и очень удобной, как оказалось, машинке Ремингтон, а Тенишева ей диктовала.

Они уже работали, когда пришла Ольга. Усадив гостью и отпустив помощницу, Мария Клавдиевна открыла свои бумаги на том месте, где описывалось обучение пению в Париже. Она читала текст с листа и наблюдала за реакцией слушательницы. Что будет читать именно этот отрывок, она решила еще вчера, и не ошиблась: в тот период жизнь Марии, – по первому мужу, с которым она тогда еще не развелась – Николаевой, была наполнена проблемами, наиболее важными и для Базанкур.

Читая, Мария Клавдиевна поглядывала на слушательницу и видела, что ей интересно. В этой части книги шла речь об освобождении от опеки нелюбимого мужа и попытках современной женщины жить самостоятельно, добиться стабильного заработка с помощью таланта и трудолюбия. Мария Николаева училась пению в знаменитой школе Маркези в Париже, но петь на сцене она не стала, от предложенного контракта отказалась: во-первых, это принесло бы проблемы с еще не разведенным мужем, во-вторых, быстро выяснилось, что хорошего голоса и артистизма для оперы мало. Если ты не гений, а просто талантлива, потребуются и другие качества: умение подлаживаться и поддакивать, умение шутить в ответ на пошловатые шуточки импресарио…

Научиться петь профессионально Мария хотела, и научилась. Однако от сцены отказалась несмотря на развод с мужем и отсутствие собственных средств. В ту пору помогла Киту. Зиму в Париже (это был второй год обучения у Маркези) она прожила, в основном, на средства Четвертинской. Принимать помощь от Киту было не стыдно: они подружились в раннем детстве. Еще с тех пор, когда счастливый, добрый ребенок Киту от души сочувствовала Мане, страдающей от холодности матери, между ними возникло понимание и доверие. Будучи разными по характеру, они друг друга прекрасно дополняли – открытая, импульсивная Мария и сдержанная, рассудительная Екатерина.

«Все же ей было легче, – ревниво думала Базанкур, – у нее и талант, и помощь подруги, и происхождение. Но даже при таких исходных данных: сколько усилий, сколько воли, сколько решительности нужно просто для того, чтобы освободиться от ошибочного замужества и получить всего лишь право на самостоятельную жизнь! И сколько ума, чтобы не выбрать ложный путь. Ей удалось найти достойного мужа. Но это тоже трудно – что-то я достойных не видела», – Ольга оценивала себя высоко и, скорее всего, это было справедливо. Она старалась быть объективной, по мере сил.

«А написаны ее воспоминания очень хорошо. Сжато, и выбраны наиболее интересные подробности», – размышляла журналистка дальше, с большим интересом глядя на княгиню своими умными глазами. Тенишева, устав читать, опустила листы. Пару минут помолчали, прислушиваясь к стрекотанью кузнечика за окном.

– А как произошла Ваша встреча с князем Тенишевым? – спросила Базанкур. – Как вам удалось его найти?

О, совершенно случайно! – Воскликнула Мария Клавдиевна. – Я собиралась замуж за другого, но Вячеслав оказался очень решительным!–

Ольга округлила глаза.

– Восхищаюсь вами! – воскликнула она. – Так у вас и другой вариант был?!

Тенишева засмеялась, но как-то невесело.

– Не от хорошей жизни! После развода с Николаевым мне очень плохо жилось. Он распускал про меня всякие сплетни… Я была буквально ошеломлена, встретив косые взгляды даже в пансионе, где училась дочь… Со мной не хотели отпустить моего ребенка, подозревая меня в безнравственности! Не сразу до меня дошло, что муж охарактеризовал меня настолько нелестно. Он и дочь против меня настроил. И я поняла, что одинокая женщина будет сталкиваться с этим постоянно. Один из моих знакомых предлагал замужество… Это был светский человек, полковник, владелец большого имения, легкий в общении, с чувством юмора. Меня смущало, что он был далек от искусств, музыку откровенно не любил, к тому же он казался мне несколько легкомысленным. По моим представлениям брак предполагает более глубокое понимание между людьми, сходство натур… Но одной было тяжело, и я решила принять предложение. Мы должны были пожениться через полгода. Его полк стоял в провинциальном городе, и я собиралась летом поехать туда, предстояла свадьба. Однако в ноябре я познакомилась с Тенишевым.

Его сестра любила музыку, она приглашала меня на свои вечера. Вячеслав пришел однажды, услышал мое пение и был очарован. Он ведь тоже пел, играл на виолончели… Музыку он любил и хорошо понимал. Иногда я пела под его аккомпанемент. Он знал, что у меня есть жених, но не принимал этого всерьез. Я, в свою очередь, знала, что Тенишев женат, но живет с женой раздельно уже шестнадцать лет. К сестре он приходил так часто именно из-за потребности в семейной обстановке. Он стал почти каждый день заходить ко мне «на чай», мы много говорили – об искусстве, о жизни, вел он себя безукоризненно, ни тени вульгарности. Когда я упомянула о намеченной через полгода свадьбе, он засмеялся и сказал «Этого не будет никогда». Он меня этой фразой очень смутил. Я тотчас написала жениху, описала ситуацию и попросила быстрее приехать. Полковник ответил письмом на французском языке, что приехать не может, шутил в своем духе… А приехав, позволял себе угрозы в адрес Тенишева. В общем, уже через два месяца Вячеслав сделал мне предложение, и в такой решительной форме, что я не смогла отказаться. Он всю ответственность принял на себя. Вячеслав был необыкновенно сильный внутренне человек, он все решал сам, и очень уверенно. Я в этом случае ничего и не решала, ему было невозможно возражать.

Князь Тенишев к этому времени управлял огромным производством, которое сам создал. В нем были все те качества, которых я не находила у первого мужа – и прежде всего, большое чувство ответственности. Но особенно сблизила нас музыка: он ее любил, хорошо знал и высоко ценил мое пение… Кстати, к другим искусствам он оказался равнодушен. Он только терпел мое увлечение живописью, дружбу с художниками, и все ждал, когда мне надоест – прямо об этом говорил. А когда я начала собирать коллекцию русской старины, я вынуждена была скрывать от него свои покупки: мои артефакты его раздражали, я их от него в буквальном смысле прятала….– она рассмеялась.

Ольга недоверчиво покачала головой.

– Уж так и прятали… Разве можно такую большую коллекцию спрятать?

– Ну, тогда она была меньше. И конечно, Вячеслав о моем собирательстве знал… Но он говорил о моих артефактах, что это старье только пыль собирает.

– Но ведь он был этнограф! – собеседница была удивлена. – Всерьез занимался этнографией! Я даже читала некоторые его этнографические статьи…

Тенишева опять засмеялась.

– Он это не связывал. Этнография этнографией, а старье старьем. Впрочем, его раздражение проявлялось только в шутках, оно меня не обижало. Просто старалась, чтоб ему меньше мои вещицы попадались на глаза. Я их буквально прятала по чуланам и углам! А потом построила Скрыню – поначалу коллекция в ней умещалась.

Ольга кивнула. Этот небольшой красиво стилизованный домик, где первоначально хранилась коллекция, она, конечно, видела. Историю увлечения княгини стариной она тоже знала. Коллекция быстро росла, очень скоро Скрыня стала мала для нее. Уже после смерти мужа, незадолго до событий 1905 года Тенишева построила на участке Четвертинской, почти в центре Смоленска, сразу за Молоховскими воротами, музей – двухэтажный дом под названием «Русская старина». Эмигрировав в период волнений на два года, она увезла коллекцию с собой. Вернувшись, опять разместила ее в музее «Русская старина» и теперь настойчиво предлагает городским властям принять этот музей в качестве подарка Смоленску.

– В те два года, что мы прожили за границей, мою коллекцию несколько раз хотели купить, и за большие деньги, – продолжила Тенишева. – Но ведь деньги не главное! Я хочу чтобы музей остался в Смоленске, передаю его городу бесплатно . К сожалению, князь оказался прав: у меня с этим музеем много неприятностей. Мы вернулись почти два года назад, а я все не могу вручить свои сокровища городу. Городские власти пугает необходимость содержать музей в дальнейшем! Возможно, и мерзкие статьи Жиркевича играют свою роль. – Она тяжело вздохнула и взглянула на настенные часы. – Утомила я вас своими рассказами. Скоро и завтрак!

За завтраком Ольга Георгиевна была молчалива, она размышляла над услышанным. На нее большое впечатление произвели факты из жизни автора, незаурядный характер, который за ними стоял. О коллекции Базанкур и так знала почти все, но история второго замужества Марии Клавдиевны и рассказ о личных качествах князя впечатлили ее. «Он был не только богат, на него можно было положиться во всем! – завистливо думала журналистка. – А вот мне не везет! Я не встретила такого мужчину. Все же я неправильно строила свою жизнь. Я действовала исходя из принципов благородства, а следовало быть более эгоистичной. Я искала работу, и нашла ее. А она искала мужа, и это было разумнее».

Самолюбивая Ольга привычно оправдывала собственные неудачи, представляя себя натурой более нравственной, чем окружающие. Как многие люди, она не замечала или же легко забывала свои поступки, противоречащие придуманным ею в качестве якобы свойственных ей высоким принципам.

В целом попытки княгини сблизиться с понравившейся ей журналисткой через открытый рассказ о себе в тот день не увенчались успехом.

6 глава. 24 июня 2019 года. Смоленский десант.

Лексус Петра Алексеевича ехал уже по Москве. Когда пришлось немного постоять в пробке на Садовой, Кружков не расстроился: у него было увлекательное чтение. Начал-то он читать дневник Базанкур по необходимости, однако в процессе чтения автор дневника заинтересовала его не менее самой Тенишевой. Княгиня была ему понятна – во всяком случае, в том, что касалось коллекционирования: у него самого уже возникали подобные проблемы. «Всякое благородное дело наказуемо», – шутил он. Он давно привык, что вокруг много завистников, что даже приличные люди не ждут хорошего от «богачей» (а он знал, что в понимании большинства людей является богачом) и подозревают его, обеспеченного человека (так он сам себя определял) во всех грехах. Именно анатомию извечной зависти бедного к богатому он старался разглядеть в признаниях этой Ольги… Журналистка была явно не глупа и честно старалась анализировать свои (не лучшие, с точки зрения Кружкова) чувства.

Его шофер Гена вновь заправил кофеварку и предложил начальнику кофе, но бизнесмен сделал отрицательный жест рукой: третья чашка сейчас – лишнее. В последнее время приходится следить за здоровьем, годы берут свое, а работоспособность требуется большая, Кружков не собирался сдаваться годам.

Ему нынче пошел семьдесят пятый, Жена умерла три года назад. Сын давно шел своей дорогой, не менее успешной, чем у отца, встречались не так часто, но взаимопонимание сохранили, потому что Кружков-старший не вмешивался в дела сына и давно уже не пытался учить его или воспитывать.

К деньгам Петр Алексеевич относился весьма трезво и во главу угла их не ставил никогда. Он не раз лишался всего и знал, что сумеет восстановить. Возможно, его легкость и удачливость в бизнесе как раз и опиралась на эту глубокую уверенность. Кружков был азартный, но умел удерживать свою азартность в приемлемых рамках. Некоторое время он даже зарабатывал игрой в карты. Игроманом не стал, поскольку обладал устойчивой психикой, однако терять огромные суммы и восстанавливать их вновь привык. Он рассказывал друзьям со смехом, что потери иногда помогают в жизни. Так, жену свою, Галю, единственную и ныне покойную, он вычислил в результате огромного карточного проигрыша. Это случилось почти пятьдесят лет назад, в Сочи, где летом всегда шла большая игра. Он проигрался тогда в пух и прах, у него не осталось ничего, На кону стояли не только деньги, но и жизнь. Галя об этом знала – они приехали в то лето в Сочи в одной компании. И именно после проигрыша он почувствовал ее любовь, понял, что будет ей нужен в бедности так же, как в богатстве. Он тогда отыгрался, конечно, и сумел в положенный срок заплатить долг. И получил не только уважение в кругу игроков, но и прекрасную жену. В последующие годы в делах у него случалось всякое, однако тыл оставался неизменным и прочным. С Галей они прожили вместе сорок счастливых лет. Как человек верующий (а после смерти жены его вера усилилась) Петр Алексеевич твердо знал, что разлука не навсегда.

Его благотворительность в значительной степени подогревалась памятью о Гале. Ему хотелось тратить деньги на хорошие дела. Конечно, разные люди часто обращались к нему за помощью. Кружков прекрасно понимал, что среди просящих много мошенников, и нередко усмехался про себя, слушая их убедительные (и такие одинаковые) речи. Его не смешило и уже не расстраивало, когда в разные годы представители детских благотворительных организаций показывали ему одни и те же фотографии больных детей. Дети эти давно уже выросли, а их трогательные фото все демонстрировались потенциальному спонсору. Еще хуже обстояли дела с помощью немощным старикам или бездомным.