Крест княгини Тенишевой

– Как?! – воскликнула удивленная Базанкур. – Я беседовала с Елизаветой Ивановой, она показалась мне приличной пожилой дамой, даже весьма милой! Не могу поверить, что она способна на такое!

Святополк-Четвертинская грустно улыбнулась.

– Теперь уже нет. Maman состарилась, утратила способность к интригам и стала безопасна. Человек меняетcя. Но как мне жаль, что свою действительно неземную красоту она использовала так глупо! Она могла бы сделать много хорошего для людей! К ней прислушивались цари… При желании она могла бы даже на политику влиять… А проиграла свою жизнь в карты! Прокутила с любовниками!

– Если бы только свою! – Тенишева улыбалась почти злобно. – Она столь же быстро развела дочь с мужем, как и выдала. При этом оставила дочь практически без денег! Последние двести тысяч, принадлежащие ее дочери, в виде векселей, она ни за что не хотела ей передавать – при помощи хитрости я буквально вырвала векселя у нее из рук и предала Киту!

Базанкур удивленно подняла брови.

– Как вам это удалось?!

– Я выразила сомнение в существовании векселей и попросила Екатерину Ивановну показать их мне. А взяв в руки, твердо заявила, что передам Киту, и быстро ушла. После этого я сразу уехала из имения, чтобы не делать скандал. – Мария Клавдиевна вспоминала эту историю отнюдь без раскаяния и даже с удовольствием. – Я тогда еще не была замужем за Вячеславом и ничем другим не могла помочь подруге, которую грабит родная мать. Но и пройти мимо такого я не могла. Вы представляете – эта мать даже комплекты белья, подаренные дочери на свадьбу в качестве приданого, и очень, очень дорогие, присвоила – забрала себе! Естественно, после такого я имела право не видеть в ней порядочного человека. И я не сожалею, что забыла о приличиях в тот момент. О, теперь нельзя иметь об ней понятие! Это счастье, что старуха ослабла мозгом, иначе с ее наклонностями и способностью к интригам Бог весть, что б она понаделала!

– Манечка, не будем сердиться. –

Киту положила руку ей на плечо. – В конце концов, с имением все устроилось наилучшим образом.

– Благодаря князю Тенишеву и моей отчаянной хитрости! – Мария Клавдиевна опять повернулась к Ольге. – Вячеслав соглашался купить для меня это имение, но долго тянул, я уж не знала, что и подумать… Однажды в день своих именин, я проснувшись увидела на своей тумбочке роскошное жемчужное ожерелье, а Вячеслава нет! Лиза сказала, что пришел директор принадлежащего князю Бежицкого завода, там какое-то происшествие, и Вячеслав, забыв обо мне, срочно отправился туда! А к обеду приглашены множество людей! Что я им скажу – где мой муж, почему он сбежал с моего праздника? Ожерелья для оправдания мало, пойдут слухи, что мы ссоримся, что близок развод… Некоторые ведь только того и ждали. И я решила, что ради пресечения ложных слухов имею право подарить себе от имени Вячеслава поместье! Послала в Смоленск за нотариусом, мы с Киту быстро подписали документы… Когда пришли гости, я показывала им подарки: ожерелье и имение. Вячеслав, мол, был вынужден срочно уехать по делам, но предварительно искупил свою вину столь блестящими подарками!

Когда он вернулся, и я ему (разумеется, трепеща внутренне – как воспримет?) все рассказала, он остался очень доволен, смеялся и хвалил меня за находчивость. Признался, что просто забыл… Но я его, разумеется, простила.

Базанкур слушала с большим интересом, а точнее, она была ошарашена. Чему верить? Княгиня Суворова не произвела на нее впечатления способной ограбить дочь тигрицы. С другой стороны, как знать, ведь люди меняются. Теперь это и впрямь не слишком быстро соображающая, но довольно симпатичная и приветливая пожилая женщина, а раньше (Базанкур и от других слышала) была блестящая дама высшего света, с почти не ограниченными возможностями, крайне самоуверенная вследствие своей бесспорной красоты, обожавшая карты и развлечения. Однако права ли княгиня Тенишева в своей резкости?

Еще больше, чем участники драмы, ее заинтересовала рассказчица. Вот какова эта Тенишева! Конечно Базанкур и раньше догадывалась, что княгиня далека от образа доброй волшебницы. И все же… Как она резко судит! Базанкур знала, что и сама резка в суждениях, однако она все же старалась пореже их высказывать. «Я и вынуждена свою резкость скрывать, – подумала она. – У меня нет такой материальной поддержки, как у княгини».

Ольга Георгиевна остро ощутила собственную неполноценность. А как смело Тенишева устраивает дела, как легко играет людьми! Вот как надо было жить! Вот как! К ней княгиня проявляет доброту, но добра ли она в действительности? Ей доставляет удовольствие собственная способность руководить действиями других людей и устраивать все по-своему… «Быть может, это нехорошее чувство ревности заставляет меня осуждать Тенишеву?» – останавливала себя журналистка. Она привыкла анализировать свои чувства, да и ведение дневника к этому располагало. «Я и сама стала злой от своей ужасной жизни, – вспомнила вдруг Ольга, – Но, пожалуй, я не смогла бы так запросто вырвать деньги у человека… Так ли она права, жестко характеризуя старую княгиню? И я никогда не умела играть мужчинами. Тем более, что они все сволочи – тут она, слегка нахмурившись, вспомнила мужа, Г. и В.– Но ведь и княгиня злая!».

– Я восхищена вами обеими! – сказала она вслух. – И я совершенно согласна, что женщине трудно пробиться в жизни без поддержки родных или мужа. Я понимаю, почему вы так добры ко мне: вы обе, как и я, многое испытали. Признаться, для меня стало неожиданностью, что собственная мать причинила вам много горя! – обратилась она к Екатерине. – Я тоже не была счастлива в родительской семье. Наша семья, как вы знаете, не принадлежала к большому свету, однако нехватки средств не испытывала. Но я была там не нужна, я чувствовала себя лишней. Меня не ненавидели, но просто почти не замечали. Я не получала ни воспитания, ни большого образования, хотя у родителей были возможности. Все, чего я достигла, я достигла сама. –

Базанкур искренне верила в то, что говорила, это была ее выстраданная тема. А что не аристократка, в отличие от собеседниц, то что ж… Она начитана, образованна. Ольга была самолюбива и считала, что знает себе цену. Ей не следует стесняться себя в этом обществе, она не хуже. И собеседницы живо поддержали ее.

– Мы с Марией Клавдиевной не видим разницы между аристократией и не аристократией! – улыбаясь, сказала Екатерина. – Разумеется, достоинства человека определяются не происхождением, а его личными достижениями! Возможна только аристократия духа, она не связана с происхождением.

Тенишева кивала, соглашаясь с ее словами. А Базанкур, к которой Святополк-Четвертинская и обращалась, воскликнула.

– О да! Я тоже так чувствую.

Возвращались, когда уже начало темнеть. Одна из лошадей споткнулась, и Тенишева пошутила.

– Бульку не надо было брать – он толстый.

– Да ведь и мы не худые, – поддержала шутку, заступившись за бульдога, Ольга.

– О, нет, – покачала головой княгиня. – Мы тут все больные собрались. У вас – спина. Киту тоже нездорова. А уж обо мне и говорить нечего – живого места не осталось. Тут один Буль здоровый, лошадям его тяжело тащить. Хорошо, что мы Джуля, второго бульдога, с собой не взяли!

И три женщины – две в ландо, одна с вожжами на козлах – весело засмеялись.

Вечером, оставшись одна, Ольга, как обычно, записала впечатления дня. В ее судьбе много сходства с судьбой обеих княгинь, но ведь они достигли очень многого, особенно Тенишева, а она в тридцать лет уже сломлена… «У меня тоже сильный характер, – записала Ольга, – но мои обстоятельства сложнее, и я не получила такого воспитания». Она опять задумалась. Это знакомство чрезвычайно полезно для нее, причем с разных сторон. Тенишева может ее поддержать и уже поддерживает – чудесный отдых… И как откровенны с ней были сегодня обе дамы! Их откровенность выходит за светские границы. Искреннее ли это расположение или игра, утеха собственному самолюбию? «Добра ли Тенишева? – записала Базанкур в дневник, – Как не хотелось бы мне в очередной раз лишиться жизненных иллюзий!»

4 глава. 1975-ый – 2019-ый годы. Знакомьтесь: коллекционер Кружков.

За этим крестом Петр Алексеевич летал в Канаду. Не то чтобы специально, с единственной этой целью, – там рядом, в Мэдисоне, штат Висконсин, были у него кое-какие дела. Однако крюк сделал большой, да если б и не было дел, полетел бы, наверно, специально.

Собирательством религиозных памятников он увлекся давно. Первый опыт, который вполне мог остаться единственным, случился еще в молодости. Получив высшее образование в Московском Институте нефти и газа, Кружков не стал уклоняться от распределения, но прежде чем уехать в Сибирскую тайгу, прокладывать нефтяные трубы, решил навестить родные места.

Вообще-то большая часть его детства прошла на Урале, куда Кружковы перебрались из Воронежской области. Отец получил назначение на пост директора крупного уральского завода, когда Пете еще не исполнилось семи лет. Мать после переезда устраиваться на работу не стала: зарплата отца была по тем временам огромной, ее хватало, и детство Пети можно было бы назвать счастливым, если б не смог, не дымы, витающие над городом. Летом, конечно, мать возила его в Сочи, однако большую часть года приходилось жить в каменной коробке. Мать даже подумывала отправить его к бабушке, в Воронежскую область, но все ж решили, что ребенок должен воспитываться родителями. Урал Петр так и не полюбил – побеждали более ранние впечатления. Малую Грибановку, село в Воронежской области, где прошло его раннее детство, взрослеющий Кружков не мог забыть и именно его считал родиной. Картинка детства была смутная, однако прекрасная: бесконечные поля, рощица вдалеке, неширокая речка Грибаня, полуразрушенное, но все еще красивое здание бывшей церковки, а к тому времени зернового склада.

В институт он поступил в Москве и – так случилось – уже в студенческие годы стал вполне самостоятельным. Он только-только поступил в институт, когда семья Кружковых надломилась, произошло несчастье: на заводе, которым руководил отец, произошла крупная авария, разбирательство длилось долго, Кружков-старший проходил по следствию в качестве свидетеля. Во время следствия старший Кружков и умер. Петру тогда сказали, что у отца сердце было больное. Лишь через несколько лет мать призналась сыну, что отец застрелился. Это было потрясением, но он уже был к тому времени закаленным, взрослым человеком – хорошо, что не узнал сразу. А так… отца Петр очень любил, переживал его смерть сильно, но что сделаешь с болезнью?

После смерти Кружкова-старшего выяснилось, что у семьи нет ничего, кроме казенной квартиры. Привыкший к полному материальному благополучию избалованный «директорский сынок» проявил стойкость и деловые качества. Мать он перевез в Москву, квартиру обменяли. Младший Кружков сумел удержать почти прежний уровень жизни и для себя, и для матери. Шел 1970-ый год, молодежь гонялась за джинсами, рыночная цена их была непомерно высока. Петр, привыкнув с детства носить брендовые вещи, теперь не мог их купить. Однако он не собирался менять привычки. Студент Кружков начал шить самые модные – вельветовые –джинсы сам. И не только себе. Сообразительный юноша очень быстро понял выгоду этой деятельности и наладил продажу. У него имелась профессиональная американская выкройка, он умел договариваться и доставал по своим каналам отличный материал, был аккуратен и трудолюбив – джинсы его были не хуже брендовых и шли нарасхват. Очень быстро он установил связь с «подпольным цехом». Эти нелегальные предприятия – частные подпольные фабрики, действующие с государственным размахом, – появились именно в ту пору. Дефицит легкой промышленности зашкаливал, а потребности людей в красивой одежде росли. Подпольные цеха были делом рискованным, однако они приносили огромные прибыли владельцам. Двадцатилетний Петр всего лишь шил джинсы по их заказу, но и это давало возможность прекрасно обеспечивать себя и мать. «Твой прадедушка, мой дед, был купцом первой гильдии, – говорила мать с улыбкой. – Может, это у тебя прадедушкины гены?». Петр легко заводил друзей. И учился хорошо: во-первых, он быстро схватывал и усваивал, во-вторых, самолюбие не позволяло отставать.

В те времена студентов после окончания вуза распределяли на работу, и далеко не всех распределение устраивало, многие как могли отмазывались. Кружков от направления в глухомань увиливать не стал: это месторождение в зоне вечной мерзлоты появилось на карте недавно, и работа по назначению казалась трудной, но интересной. Петр любил осваивать новое. И трудностей не боялся. Отправляться к месту работы следовало в августе. Почти месяц после госэкзаменов был свободным. Перед отъездом Кружкова потянуло посетить места своего детства. Именно тем летом, в Грибановке, он получил опыт, много лет спустя подтолкнувший к собирательству предметов религиозного культа.

Бабушки уже не было, но Кружков решил задержаться дня на три. Поселился у соседей, бродил по окрестностям. На месте бывшего склада теперь стояла восстановленная церковь Покрова Богородицы. В этот период здания старых церквей изредка разрешали восстановить, средства на восстановление собирались церковью. Богатые церковные ризы, чаши, иконы были давно вывезены из церквей – что-то отправили в музеи, что-то было украдено, а некоторые предметы попали в переплавку. После восстановления внутренние церковные пространства заполняли по большей части новоделом.

Увидев на месте полуразрушенного склада красивое церковное здание, Кружков подошел к нему. Дверь была распахнута. Внутри церковь казалось большой, поскольку не была заполнена. Нестарый еще священник в черной рясе стоял возле единственной иконы, сосредоточенно шевеля губами: то ли молился, то ли что-то подсчитывал. Когда глаза привыкли к неяркому освещению, Петр разглядел, что икона была репродукцией, вырезкой из журнала. Батюшка повернулся к нему и заметил удивление.

– Она освящена. Я освятил ее. Так что это настоящая икона. Храм еще не открыли, но можете помолиться. Вы крещены?

Петр был крещен. Когда ему было пять лет, бабушка отвезла его в ближайший к Малой Грибановке город Борисоглебск, где имелась действующая церковь, и там крестила. Он об этом помнил, но никогда не молился и ощущал себя, скорее, неверующим.

Они поговорили недолго, и батюшка благословил его. Это благословение в недостроенном храме, перед иконой-репродукцией почему-то произвело на Кружкова сильное впечатление. Не то чтобы он поверил, но на душе стало легче, светлее. Захотелось сделать для батюшки что-то хорошее. В отношениях с людьми Кружков всегда проявлял большой такт: какой подарок доставит радость батюшке он понял сразу и не ошибся. Побродив совсем недолго по окрестным деревням, он сумел купить у наследников умершего владельца икону и подарил ее церкви. По счастливому совпадению (батюшка сказал, что это не совпадение, а перст Божий) это была икона Покрова Богородицы – необходимая для Покровской церкви. Икона была старая, на почерневшей доске; она соответствовала древности церковного здания и внесла в помещение новооткрытого храма атмосферу старинного благочестия, вековой намоленности.

В последующие годы Кружков долго не вспоминал об этом эпизоде – слишком много было новых впечатлений. Начав в качестве простого инженера, он продвигался по службе очень быстро. Через полгода стал начальником участка, а в Москву через десять лет вернулся, уволившись уже с должности руководителя нефтяного треста. За время работы в нефтянке он смог выбраться в Москву только однажды – ввиду тяжелой болезни, а точнее на похороны матери. Он успел посидеть с ней два дня в отдельной палате городской больницы, давал кислород, звал сестер и врачей… Тогда-то она и сказала ему правду о гибели отца. К этому времени младший Кружков был уже очень закаленным человеком, многое повидавшим и почти все понимающим. Прокладка нефтяных труб в вечной мерзлоте, потом через тайгу, гнус летом, пятидесятиградусные морозы зимой, работа с зэками и бывшими зэками (это была значительная часть контингента), постоянно случающиеся завалы, обвалы, прорывы труб и поломки не выдерживающей морозов техники стали его жизнью.

Через семь лет, получив положенные награды, вернулся в Москву. Нефтянку, как он думал, оставил совсем, – устал. В Москве поначалу влился в работу подпольных пошивочных цехов (связи сохранились еще со студенческих лет, когда шил джинсы), а когда началась перестройка, решил, что проще и выгоднее возить контрафакт, чем и занялся. Сделки были большие, но и риски тоже. В этот период он пробовал себя в разных сферах – одно время даже зарабатывал на жизнь карточной игрой (игру Кружков любил, рисковать умел). В те годы друзья прошлых лет неоднократно предлагали ему вернуться в нефтянку и принять участие в дележе советского наследства. Всякий раз он отказывался. Иногда размышлял: почему? Благородные ли побуждения останавливали или что-то еще? Останавливала интуиция игрока. Кружков к этому времени, считал себя, конечно, циником, однако чувствовал на уровне клетки, что такой большой и наглый хап не может кончиться хорошо. «Сколько веревочке ни виться, конец будет», – думал он словами своей грибановской бабушки и переводил на современный язык: рано или поздно эта лафа кончится, и расплата будет великой». А возможно, он преувеличивал свой цинизм и согласиться ему не позволяла обычная скучная порядочность – да-да, она сохранялась в душе «циника», рядом с детскими воспоминаниями и памятью о прочитанных книгах.

В нефтянку он все же вернулся – в самом конце девяностых, когда большой хап уже завершился. Купил недорого контрольный пакет акций нефтеперерабатывающего завода, пришедшего в упадок в результате многолетнего воровства предыдущих хозяев, и начал его успешно развивать.

Как раз в это время он увлекся сначала коллекционированием, а затем и благотворительностью.

Денег было достаточно, хорошо налаженное дело шло гладко, не требуя особых рывков, и он нашел увлечение: коллекционирование. Вначале стал покупать картины, а потом понял, что более всего ему интересны иконы и церковная утварь. Почему именно это? Осталась в памяти та давняя икона Покрова Богородицы, его первый подарок церкви. Великое душевное ликование пожилого батюшки из Грибановки («Бог послал, его воля! Поддержал свою церковь Бог! Я знал, что так и будет!») передалось тогда Кружкову. Он ощутил не просто радость человеческого дарения, а прикосновение к миру более высокому, более светлому, чем человеческий. И через много лет все пытался воссоздать это чувство. Иногда удавалось, это и было счастье. С возрастом он стал религиозен, ему нравилось возвращать в церковь принадлежащее ей по праву.

В среде коллекционеров он был хорошо известен, он вообще легко приобретал знакомства. Когда один из знакомых написал ему, что в небольшом городке на севере Канады распродается коллекция из наследия некоего Энтони Блэквуда, дельца средней руки, и в перечне представляемых к продаже предметов имеется старинный православный крест, несомненно русского происхождения, Кружков рванул в Канаду. Крест оказался очень интересным, украшенным эмалью и камнями. Налюбовавшись, Кружков передал его в церковь. Передача прошла в торжественной обстановке, в мае нынешнего 2019-го года. Благотворительная акция подробно освещалась в печати: при всем бескорыстии Кружков был не чужд рекламе – она способствовала и бизнесу, и коллекционированию. Но неожиданно вокруг благотворительной акции стал намечаться скандал.

Спустя две недели после передачи креста церкви в центральной газете появилась статья с обвинениями меценату: найденный им в далекой Канаде крест якобы был изъят из знаменитой коллекции княгини Тенишевой, а поскольку княгиня подарила свою коллекцию старины смоленскому музею, крест тоже должен быть передан в Смоленск Подписана статья была музейными сотрудникам из Смоленска. Кружков в Смоленске никогда не был, однако слышал, что смоленский музей «Русская старина» вновь открылся, и даже собирался съездить посмотреть: как антиквара его интересовали коллекции русской старины – но все откладывал поездку. А теперь она и вовсе принесла бы ему только лишнюю нервотрепку, так что он ехать раздумал

Даже поверхностное ознакомление с делом показывало, что в статье смоленских музейщиков нет сколько-нибудь весомых доказательств принадлежности обнаруженного Кружковым креста к коллекции Тенишевой. Крест не упоминался в списке переданных княгиней музею «Русская старина» предметов. Перечень был составлен при передаче коллекции, и педантичный Кружков, узнав об обвинении, ознакомился со списком. Крест там не фигурировал! Было очевидно, что небогатый провинциальный музей просто хочет оттяпать себе дорогой экспонат – в последнее время подобные тяжбы музеев с церковью возникали неоднократно. От поездки в Смоленск Кружков отказался, однако заинтересовался Тенишевской коллекцией еще больше, да и музейщики оказались настырными, им следовало дать отпор. Доказательства, которые они пытались представить, были глупыми и совершенно неубедительными: в архиве некой малоизвестной журналистки Ольги Базанкур, общавшейся с княгиней в 1910-х годах и ранее, сохранилась фотография старинного креста с эмалью и камнями. Архивная фотография находится среди других фотографий, на которых сняты предметы, переданные Тенишевой в «Русский музей». Крест был, пожалуй, похож, но все остальное совершенно не убеждало. Откуда эти фотографии у журналистки? Почему она поместила крест среди переданных музею сокровищ? Она вполне могла ошибиться. Где, в конце концов, хранился крест (который Тенишева не передала в музей!) и как он попал к канадцу? Слишком хитроумных и нечистых на руку смоленских музейщиков следовало поставить на место.

Петр Алексеевич о Тенишевой и Талашкине знал недостаточно для спора со специалистами, о Базанкур услышал впервые. Он запросил документы.

Вчера вечером Евгений, секретарь Кружкова по общественным связям, переслал ему сканы документов: дневники, письма, воспоминания. Петр Алексеевич решил ознакомиться с ними по дороге из загородного дома в Москву. Его рабочий день всегда начинался в машине. Он ездил с водителем и, удобно расположившись на заднем сиденье перед столиком с кофе и планшетом, читал текущие материалы, обдумывал сделки. Сегодня его интересовало Талашкино в период подготовки коллекции русской старины к передаче в музей и все, кто эти артефакты видел до передачи. С увлечением он погрузился в чтение дневника малоизвестной журналистки Базанкур. Штучка оказалась еще та. Кажется, она облагодетельствовавшей ее Марии Клавдиевне завидовала.

4 глава. 16 июня 1909 года. Разношерстное общество гостей Талашкина.

С утра было сумрачно, туманно, слегка моросило. Все же Базанкур и Святополк-Четвертинская перед обедом прошлись по парку. Обе любили такую погоду. Неожиданно дождь усилился, и женщины укрылись в беседке.

– Здесь не холодно, и в дождь воздух свежее, – сказала Ольга, и Екатерина с ней согласилась.

Заговорили опять о вчерашнем.

– Я все еще нахожусь под впечатлением истории вашего несчастливого замужества… И думаю о роли вашей матери, княгини Елизаветы Ивановны. У вас, наверно, и детство было не слишком счастливое? – спросила Базанкур.

– О, нет, – покачала головой Екатерина.– У maman ведь легкий, веселый характер. И когда все у нее хорошо – много денег, много поклонников, много веселья – она добра к окружающим. Разве вы не замечали: эгоизм обычно берет верх, когда приходится выбирать между собственным благополучием и благополучием других… Так что детство у меня было счастливое. У Мани много хуже. Мы ведь в детстве подружились, и я ее жалела тогда. Вот ее действительно не любила мать, причем исключительно из-за тайны ее рождения. Ребенком Маня не знала причины и очень печалилась – не могла понять, в чем ее вина. Вины, разумеется, не было – просто она родилась не от того человека и не вовремя для матери. Родного отца практически не знала, да и умер он рано. Это был…– Киту слегка запнулась. – Это был Пятковский, богатый и очень знатный человек, но помочь он Мане не успел. Даже отчим относился к ней лучше, чем мать.

Ольга понимающе кивнула: ходили слухи и о царском происхождении Марии Клавдиевны, однако очень смутные, вряд ли им можно было доверять. Счастья, во всяком случае, ее происхождение не принесло. А Киту продолжала:

– Маня чувствовала материнское нерасположение, поэтому замуж выскочила за кого попало, в шестнадцать лет; ее первый брак, с Николаевым, был неудачным. Муж Мани оказался игроком, а для такого человека кроме игры ничего не существует, это уж я знаю. Жену он не любил, после развода оставил без денег и распускал про нее всякие слухи… Хотя она ничего плохого ему не сделала. Не думайте, что Мария Клавдиевна – баловень судьбы, она часто сталкивалась с обманом и неблагодарностью. Мало кому свойственно предпринимать большие усилия не для себя, а для других людей, Мария Клавдиевна именно так живет. Но чем больше отдаешь людям, тем больше неблагодарности. – Тут она остановилась, посмотрела на Ольгу внимательным, проникающим взглядом и, вздохнув, продолжила. – Взять хотя бы дело Жиркевича, еще не оконченное… Какая гнусная клевета! А ведь начал он с того, что лебезил перед ней и набивался в друзья