Заметки на полях

Я перечитал текст, усмехнулся своей собственной сентиментальности – криво, беззвучно – и аккуратно сложил лист пополам, ощущая, как бумага сопротивляется, пытаясь разогнуться.

Ну, Елена Николаевна, посмотрим, что вы на это скажете.

***

На следующий день я задержался после звонка, пока последние ученики не высыпали из класса, оставив после себя смятые бумажки и запах школьного завтрака. Она сидела за учительским столом, погруженная в проверку тетрадей, и даже не подняла головы, когда я подошёл. Луч солнца играл в её волосах, превращая их в жидкое золото.

– Принёс сочинение, – протянул я листок, и мои пальцы слегка дрогнули, когда бумага коснулась её кончиков пальцев.

– Неожиданно.

Её голос звучал ровно, но в уголках губ пряталась тень улыбки.

– В хорошем смысле?

Я опёрся о край стола, чувствуя, как дерево впивается в ладонь.

– В смысле, я думала, вы снова принесёте пустой лист.

Она наконец подняла глаза, и я увидел в них неожиданную теплоту – словно лёд наконец-то начал таять под весенним солнцем.

– Творческий кризис прошёл.

Моё сердце бешено заколотилось, когда она взяла бумагу, её пальцы медленно развернули лист, и я заметил, как на левом запястье снова мелькнула та татуировка – “Per aspera”.

Я наблюдал за её лицом, за каждым микроскопическим изменением. Сначала – лёгкое недоумение, когда брови чуть сдвинулись. Потом – одна бровь поползла вверх, оставляя на лбу едва заметную морщинку. И наконец…

– Оригинально. – Она отложила листок, и я увидел, как её пальцы на мгновение задержались на бумаге, будто не решаясь отпустить. – Это не совсем то, что я задавала.

Её голос звучал не так строго, как должно было.

– Вы же сказали – никаких “London is the capital”.

Я ухмыльнулся, чувствуя, как адреналин разливается по венам.

Она скрестила руки на груди, и я заметил, как тонкая ткань блузки натянулась на её плечах.

– Не ожидала такого от вас.

Я пожал плечами, чувствуя, как под рубашкой по спине пробежали мурашки, а мышцы спины напряглись.

– А что вы ожидали?

– «Я мечтаю пропустить школу и выпить пива с друзьями.»

Её губы дрогнули, выдавая подавляемую улыбку.

Я рассмеялся, и звук получился каким-то странно звонким в пустом классе.

– Это не мечта. Это план на пятницу.

Она улыбнулась по-настоящему, и в этот момент у её глаз появились крошечные морщинки – смешные, несовместимые с её обычно строгим выражением лица. А в классе сразу стало как-то светлее.

– Ладно, зачёт.

– То есть «пять»?

Я наклонился чуть ближе, уловив лёгкий аромат её духов – что-то древесное с горьковатыми нотками.

– То есть вы выполнили минимальные требования.

Её голос слегка дрогнул, когда наша дистанция сократилась.

– А что нужно для «пяти»?

Моё дыхание участилось, когда я заметил, как зрачки её глаз расширились.

Она задумалась, потом медленно подняла глаза, и в них отразился солнечный зайчик, сделав взгляд почти прозрачным.

– Удивите меня.

Я почувствовал, как сердце резко ударило в грудную клетку.

– А если я уже начал?

Мой взгляд на мгновение задержался на её губах – бледно-розовых, слегка потрескавшихся от школьного сухого воздуха.

– Ты всегда так… избегаешь правил?

Её голос стал тише, и это внезапное «ты» ударило по мне, как электрический разряд.

– Не все. Но те, что мешают жить – да.

– Например?

– Например… – я наклонился ещё ближе, улавливая, как она задержала дыхание на секунду, – правило, которое запрещает ученикам приходить к учителям после уроков.

Елена Николаевна посмотрела на меня так, будто я только что объявил, что Земля плоская. Но в уголках её глаз всё ещё дрожал тот самый солнечный зайчик, а грудь поднималась и опускалась чуть быстрее обычного.

– Киселёв, – ответила она наконец, и её голос звучал как шёпот осенних листьев под ногами, – если ты думаешь, что такие выходки сделают тебя интересным в моих глазах, то ты ошибаешься.

– А что сделает? – Мои пальцы сами собой сжались в кулаки.

– Уважение. Хорошие оценки. И хотя бы капля здравого смысла.

Я ухмыльнулся, чувствуя, как горячая волна поднимается к щекам, а губы дрожат от напряжения.

– Первый пункт ещё куда ни шло. А вот с остальным…

Она задумалась, потом неожиданно спросила, и её голос стал мягким, почти тёплым:

– А что для тебя «настоящее»?

Я почувствовал, как пульс забился в висках, а внутри всё сжалось в тугой узел.

– То, что нельзя подделать. То, от чего бьётся сердце.

– Например?

– Например… вы. – Я не планировал говорить этого, но слова вырвались сами.

Она замерла, и я увидел, как зрачки её глаз снова расширились, поглощая тот самый солнечный зайчик. Потом медленно, будто в замедленной съёмке, она убрала непослушную прядь волос за ухо, и её пальцы слегка дрожали.

– Ты опасный, Киселёв. – Её голос звучал странно – будто она одновременно и пугалась, и восхищалась этим.

– Это комплимент? – Я чувствовал, как потеют ладони.

– Ты вообще понимаешь, зачем нужен английский? – Она резко сменила тему, но её глаза всё ещё блестели.

– Чтобы понимать, о чём поётся в песнях? – Я попытался шутить, но голос подвёл.

– Чтобы иметь выбор, – сказала она тихо, и её голос вдруг стал каким-то хрупким, а словах звучала какая-то особенная грусть. – Чтобы однажды, если ты захочешь уехать из этого города, у тебя не было преград. Чтобы ты мог говорить с миром на его языке.

Я замер, ощущая, как что-то тяжёлое и тёплое разливается в груди. В горле вдруг стало сухо.

– Вы говорите так, будто уверены, что я захочу уехать.

– Я уверена, что ты ещё не решил, чего хочешь, – она сложила мой листок с такой аккуратностью, будто это древний манускрипт, и сунула его в учебник. – И именно поэтому английский – это не просто предмет. Это твой билет.

Я молчал, и впервые за этот разговор слова застряли у меня в горле комом.

Она встала, и стул тихо заскрипел под ней. Когда она подошла к окну, солнечный свет обнял её фигуру, сделав блузку почти прозрачной, а силуэт – невесомым.

– Ты знаешь, почему я стала учителем?

Я покачал головой, не в силах оторвать взгляд от её профиля, освещённого солнцем.

– Потому что в четырнадцать мне попался учебник английского с кассетами. – Её пальцы слегка постукивали по подоконнику. – Старый, потрёпанный, с чьими-то пометками на полях. И там была запись – песня, которую я не понимала. Ни слова. Я месяц расшифровывала её по словарю, (тогда у меня ещё не было свободного доступа к интернету и различным переводчикам), а когда наконец перевела…

Она обернулась. В её глазах было что-то живое, почти детское, что заставило моё сердце снова сделать сальто в груди.

– Оказалось, это была банальная попса про любовь, но в тот момент мне казалось, что я взломала код.

Я рассмеялся, но смех получился каким-то сдавленным.

– И что, это вдохновило вас на педагогику?

– Нет. – Она сделала шаг ко мне, и я почувствовал тот самый древесный аромат. – Это вдохновило меня купить билет в Лондон через год после школы. Я мыла там посуду, жила в комнате с тараканами и слушала, как говорят люди. Настоящие люди, а не голоса из заданий по аудированию.

Я перестал улыбаться, ощущая, как что-то сжимается в горле.

– А потом?

– Потом я поняла, что хочу, чтобы другие тоже почувствовали эту свободу.

Она вернулась к столу, и когда брала мой листок, её пальцы слегка дрожали.

– Перепиши.

– Что?

– Ты написал о чём-то «настоящем». Но использовал шаблонные фразы. «Горит как спичка», «голос, который не лжёт»… Это красиво, но не твоё.

Я нахмурился, чувствуя, как раздражение поднимается к вискам.

– А откуда вы знаете, что моё?

– Считай это интуицией. – Её губы дрогнули.

Я ощутил, как сжимаются кулаки, ногти впиваются в ладони.

– Ладно. А если я скажу, что «настоящее» – это вот это? Сейчас? Этот разговор?

Она замерла, и я увидел, как её зрачки снова расширились. Потом она медленно опустила руку с листком.

– Тогда докажи.

– Как?

– Скажи это по-английски. Без подготовки.

Я открыл рот – и понял, что не могу. Что фразы в голове рассыпались, как замок из песка.

– I…

Она ждала, и в её взгляде было что-то мягкое, почти поощряющее.

– Я думаю, что настоящее это… когда ты забываешь о правилах.

Глупо.

Но она не засмеялась.

– Продолжай.

– Когда ты… слышишь чей-то голос и понимаешь, что это не просто шум.

Я видел, как её пальцы слегка сжали край стола.

– И?

– И ты не хочешь убегать. – Эти слова вырвались сами, без моего разрешения.

Тишина повисла между нами, но не тяжёлая.

Потом она глубоко вдохнула.

– Вот видишь, ты можешь. Когда не притворяешься.

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, делая кожу горячей.

– Это засчитается как сочинение?

– Нет. – Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то новое – не учительское, а очень личное. – Это засчитается как начало. Но учти, Киселёв, я теперь знаю, что ты способен на большее. Так что в следующий раз – никаких послаблений.

Я кивнул, забирая листок, и наши пальцы снова едва коснулись друг друга, и от этого пробежали мурашки.

– Елена Николаевна…

– Да? – Она смотрела на меня, и в её взгляде было что-то неуловимое.

– А если мне понадобится помощь… вне уроков?

Она приподняла бровь, и в уголках её глаз снова появились те самые смешные морщинки.

– Библиотека открыта до восьми.

– Я имел в виду…

– Я знаю, что ты имел в виду, – она перехватила мой взгляд, и её глаза вдруг стали серьёзными, почти печальными. – И ответ – нет.

Я усмехнулся, но улыбка получилась кривой.

– Вы хотя бы подумаете?

– Нет. – Её голос звучал твёрдо, но не жестоко.

– Почему?

– Потому что ты не ищешь учителя. – Она отвела взгляд. – Ты ищешь приключений.

Я хотел возразить, но дверь распахнулась – в класс ворвалась стайка семиклассников с воплями «Можно мы тут посидим? У нас физра, а мы забыли форму!».

Елена Николаевна вздохнула, и в её взгляде появилось что-то похожее на облегчение.

– Выходите, Киселёв. У меня теперь урок.

Я задержался у двери, обернулся, ловя её взгляд:

– А если я останусь? Ну, просто… у меня есть ещё вопросы. По домашке.

– Киселёв…

– Да? – Я замер, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди.

– Если не исчезнете в ближайшие пять секунд, ваше следующее сочинение будет на тему «Почему преследование – плохая идея».

Я ушёл, но перед тем как дверь закрылась, услышал, как она добавила:

– И приходите завтра. С новым сочинением.

В её голосе снова появилась та самая хрипотца, от которой у меня по спине пробежали мурашки.

***

На следующий день я пришёл раньше всех.

Школа была ещё пуста – только вахтёрша вяло водила шваброй по полу, оставляя за собой влажные зигзаги, а из столовой тянуло сладковатым ароматом свежей выпечки. Я поднимался по лестнице, и сердце колотилось так сильно, что его стук отдавался в висках. В руке – листок с сочинением, слегка помятый от того, что я слишком крепко сжимал его всю дорогу.

«Почему я люблю английский язык» – тема, от которой вчера вечером хотелось рвать на себе волосы. Но я написал. О том, как странно бывает, когда чужие слова вдруг становятся своими. Как будто кто-то перевернул их наизнанку – и ты видишь не парадную сторону, а изнанку, ту, что обычно прячут.

Кабинет английского ещё закрыт. Я прислонился к стене рядом с дверью, чувствуя, как прохладная поверхность впивается в лопатки. В кармане джинсов бессознательно сжимал кулак – ладони слегка влажные. Проходящие мимо одноклассники бросали любопытные взгляды, но я лишь прикусил губу, не отрывая глаз от конца коридора.

– Киселёв, тебя что, под дверью дежурить поставили? – хохотнул кто-то сзади.

Я лишь пожал плечами.

И вот – она.

Сегодня её волосы собраны в тугой хвост, который колыхался в такт шагам, строгий пиджак подчёркивал линию плеч. Она шла быстро, почти стремительно, перелистывая какие-то бумаги – губы слегка шевелились, будто что-то повторяла про себя. Но когда подняла голову и заметила меня, её шаг на мгновение сбился – едва заметное колебание, которое я бы пропустил, если бы не следил так пристально.

– Что на этот раз? – спросила она, роясь в ключах. Голос звучал ровно, но пальцы слегка дрожали.

– Новое сочинение, – протянул ей листок листок. Бумага слегка колыхалась в моих пальцах.

– Неужели? – её голос звучал сухо, но в уголках глаз собрались мелкие морщинки – возможно, начало улыбки.

– А вы сомневаетесь во мне?

Она не ответила, только прикусила нижнюю губу, когда ключ наконец повернулся в замке.

Дверь открылась, и я последовал за Еленой Николаевной внутрь. Бросил взгляд на стол: аккуратные стопки тетрадей, кружка с остатками кофе, закладка с выцветшими нитками, торчащая из учебника.

Она поставила сумку на стол и протянула руку:

– Ну, давай.

Взяла листок, не глядя, прижала к папке с тетрадями. Её пальцы – длинные, с коротко подстриженными ногтями – на секунду задержались на бумаге.

– Зайди после уроков. Проверю при тебе.

– А нельзя сейчас? – мой голос звучал нарочито беззаботно, но внутри всё сжалось.

– Сейчас у меня первый урок, – она провела языком по нижней губе, будто смакуя моё нетерпение, и я заметил, как на мгновение блеснула влага на её губах. – Или ты хочешь, чтобы другие ученики видели, как я тебя экзаменую?

Во рту пересохло.

– Может, я именно этого и хочу?

Она закатила глаза, но по её щекам пробежал лёгкий румянец. Будто она не учитель, а девушка, которую я только что застал врасплох.

– После уроков, Киселёв. Не опаздывай.

Дверь закрылась, я остался в коридоре, сжимая в кармане кулаки. В груди – странное тепло, смешанное с предвкушением.

***

Последние уроки тянулись мучительно долго. Каждая минута – как год. Я барабанил пальцами по парте, ловя на себе недоуменные взгляды учителей, но мне было всё равно. Чтобы хоть как-то скоротать время, перебирал мысленно каждое слово, каждую интонацию нашего утреннего разговора. В голове только одна мысль – что она скажет. Что будет в её глазах, когда она прочитает то, что я написал на самом деле.

И вот, наконец, звонок.

Школа быстро пустела. Из открытых окон тянуло вечерней прохладой, смешанной с ароматом скошенной травы.

Я постучал в дверь её кабинета – два чётких удара костяшками пальцев.

– Войдите.

Она сидела за столом, перед ней – моё сочинение, пальцы медленно барабанили по столу, оставляя едва заметные следы на пыльной поверхности.

– Ну что, – поднимает на меня взгляд, – готов к разбору полётов?

Я прикрыл дверь и сделал шаг вперёд. В кабинете тихо – только тикают часы на стене.

– Готов ко всему.

Она развернула листок, пробежалась глазами по первым строкам – и вдруг задержалась на одном месте. Губы её слегка приоткрылись.

– Это…

– Это правда, – сказал я, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди.

Она подняла на меня взгляд. В её глазах – не оценка, не строгость, а что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

– Ты написал, что английский – это язык, на котором молчат.

– Да.

– Почему?

Я сделал шаг ближе. Между нами теперь было меньше метра, и я чувствовал её дыхание – ровное, но чуть учащённое.

– Потому что иногда важнее то, что не сказано.

Она закусила губу и отложила листок в сторону. Её пальцы дрожали – совсем чуть-чуть, но я это заметил.

– Это пятёрка?

– Для пятёрки нужно не опаздывать на уроки.

Я ухмыльнулся, чувствуя, как адреналин разливается по венам.

– Тогда я завтра приду раньше.

– Завтра у меня нет твоего класса.

– А у меня есть свободное окно.

– Ты вообще собираешься воспринимать учёбу всерьёз?

Я сделал шаг ближе. Теперь между нами только край стола.

– Зависит от того, что вы поставите мне за это сочинение.

Она подняла бровь. В её взгляде – вызов.

– Это что, намёк?

– На что?

– На то, что ты ожидаешь особого отношения.

– А разве не все его ожидают?

Она вдруг улыбнулась – не той сдержанной улыбкой, что на уроках, а настоящей, чуть насмешливой, но в то же время тёплой. От этой улыбки у меня перехватило дыхание.

– Послушай, – она отодвинула тетради, и я заметил, как её грудь поднялась в глубоком вдохе. – Я не знаю, что ты задумал, но…

– Но?

– Но тебе стоит быть осторожнее.

Я наклонился ближе, опёршись руками о край стола. Наши лица оказались на одном уровне.

– Это угроза?

– Предупреждение.

Наши взгляды встретились. В её глазах было что-то… странное. Не страх, не злость – скорее, понимание. Как будто она видит меня насквозь. Как будто она уже видела это раньше.

– Почему? – спросил я тихо.

Она отвела взгляд, её пальцы сжали край стола.

– Потому что я уже видела таких, как ты.

– И чем это закончилось?

Она замерла, потом медленно подняла глаза. В них было что-то неуловимое – то ли грусть, то ли предостережение.

– Тем, что они исчезли.

Я хотел что-то сказать, но вдруг за дверью раздались шаги. Дверь приоткрылась – это была уборщица.

– А, извините, – забормотала она. – Я просто… полы…

– Ничего, – Елена Николаевна встала так резко, что стул скрипнул. – Я уже ухожу.

Она собрала тетради в сумку, даже не глядя на меня. Её движения были резкими, нервными.

Я стоял, чувствуя, как адреналин медленно уходит, оставляя после себя странную пустоту.

Что она имела в виду?

И почему мне вдруг стало так… не по себе?

Но больше всего меня мучил другой вопрос – почему, несмотря на все её предостережения, я уже знал, что завтра снова приду к этому кабинету?

Глава 4

Я сидел на подоконнике в пустом коридоре, чувствуя, как холодное стекло давит мне в бок даже сквозь тонкую ткань рубашки. В пальцах дымилась сигарета (хотя это, конечно, было строго запрещено).

Я следил за тем, как силуэт Елены Николаевны растворяется в школьном дворе. Она шла быстро, чуть сгорбившись, будто пытаясь защититься от невидимого ветра, хотя мартовский воздух сегодня был непривычно тёплым и тяжёлым. В правой руке – перегруженная сумка с тетрадями, оттягивающая плечо вниз, в левой – тот самый потрёпанный термос, который я уже узнавал издалека.

«Они исчезли».

Эти слова висели в воздухе, как сигаретный дым, который я сейчас выдыхал. Была ли это угроза? Или что-то более личное – признание, вырвавшееся против её воли?

Пепел с сигареты осыпался на подоконник, оседая мелкой серой пылью. Я провёл пальцем по холодной поверхности, размазывая его в причудливые узоры – может быть, подсознательно пытаясь найти в них ответ. От прикосновения остался грязный след, будто метка, оставленная здесь моими сомнениями.

– Киселёв!

Голос ворвался в мои мысли, как нож в мягкое масло. Я вздрогнул так сильно, что чуть не выронил сигарету. Из-за поворота вынырнула Настя – её обычно аккуратная причёска была растрёпана, на щеках играл нездоровый румянец, а в широко раскрытых глазах читалась смесь паники и ярости. Она дышала прерывисто, словно бежала марафон на физре, но не остановилась и оказалась сейчас передо мной.

– Ты вообще в курсе, что весь класс ищет тебя? – она схватила меня за рукав, её пальцы впились в ткань, а голос дрожал от напряжения. – У нас же пробник!

– А, блин… – я спрыгнул с подоконника, чувствуя, как колени подкашиваются от долгого сидения в одной позе. Окурок с шипением погас под подошвой кроссовок, оставив после себя едкий запах горелого фильтра. – Забыл.

– Забыл, – она фыркнула, скрестив руки на груди. Её голос звучал резко, с металлическими нотками. – Конечно. Потому что ты последние три дня витаешь где-то в облаках. Как будто тебя подменили.

Я не стал спорить. В голове и правда не осталось места для пробников, консультаций и прочей школьной рутины. Только её слова, её взгляд, этот странный момент в пустом кабинете, когда между нами вдруг повисло что-то странное.

– Ты меня слушаешь? – Настя толкнула меня в плечо, и от этого неожиданного касания я вздрогнул. Её пальцы были удивительно холодными даже сквозь ткань.

– А?

– Я говорю, Борис Сергеевич в ярости. – она понизила голос до шёпота, но от этого слова стали только острее. – Если ты сейчас не явишься, он тебя…

Я глубоко вздохнул, в воздухе ещё витал едва уловимый шлейф её духов, смешанный с запахом табака.

– Ладно, ладно, иду, – пробормотал я, проводя рукой по лицу, пытаясь стряхнуть оцепенение. Кожа была неожиданно горячей на ощупь.

Настя схватила меня за руку и потащила за собой, словно я мог в любой момент сорваться с места, и ей было необходимо проконтролировать, что я следую за ней, именно таким способом. Её ладонь была влажной от волнения.

Но даже когда мы уже бежали по коридору, я не мог не обернуться – туда, где силуэт Елены Николаевны уже исчез.

***

Работу я, конечно, завалил.

Бумага с моими ответами легла в мусорное ведро с тихим шелестом, будто вздыхая от облегчения. Борис Сергеевич, наш алгебраист с лицом средневекового палача, бросил её туда с таким выражением, будто избавлялся от заразы. Его толстые пальцы, испачканные мелом, сжались в кулаки, когда он обвёл класс ледяным взглядом.

– Ноль баллов, Киселёв. Абсолютный ноль, – его голос прозвучал хрипло, словно он сдерживал ярость. – Ты вообще пытался? Или просто нарисовал каракули, пока остальные работали?

Я промолчал, чувствуя, как под рубашкой по спине стекает холодная капля пота. В тетради и правда не было ничего, кроме оборванных формул, перечёркнутых цифр и на полях – строчек, выведенных моей рукой почти бессознательно. Строчек, в которых угадывалось её имя.

– После урока останешься на разговор, – бросил он, швыряя остальные работы на парты, оставляя на листах отпечатки мела.

Валя, сидевший рядом, повернулся ко мне. Его глаза были полны чего-то острого – раздражения, досады, а может, даже страха.

– Это из-за неё, да?

– Из-за кого? – я сделал вид, что не понимаю, но голос дрогнул, выдавая меня с потрохами.

Друг пригнулся ниже, его голос стал шёпотом:

– Не прикидывайся! У тебя как будто крыша поехала. Ты пялишься на неё, как придурок, забываешь домашку, даже на базу перестал ходить. И теперь вот это… – Он кивнул на мусорку, где лежал мой позор.

Я хотел отшутиться, сказать что-то вроде «Просто алгебра – дерьмо», но язык будто прилип к гортани. Вместо этого потянулся за ручкой, будто собирался что-то записать, но пальцы дрогнули, и она со звоном упала на пол, покатившись под парту.

Борис Сергеевич прервал наш шёпот ледяным взглядом, и класс снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь скрипом стульев. Я уставился в окно. Там, за стеклом, маячил тот же школьный двор, пустой теперь.

Когда звонок наконец прозвенел, я задержался в кабинете, наблюдая, как класс рассыпается по коридорам. Друзья заколебались у двери, словно хотели что-то сказать, но в итоге Валя лишь покачал головой, Глеб кивнул, а Ульяна с Настей как-то по-особенному печально на меня посмотрели.

Видеть такой взгляд от них было неприятно.

Борис Сергеевич устроился за столом, достал из ящика пачку сигарет (учителям, видимо, правила не писаны) и закурил, выпуская дым в сторону окна.

А потом сухо поинтересовался:

– Так. Объясни, что происходит.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть беспечно.

– Не знаю.

– Не знаешь, – он затянулся, и дым заклубился в искусственном свете ламп. – А может, это как-то связано с тем, что ты третий день бегаешь за этой… Еленой?

Я резко поднял голову. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен по всему кабинету.

– Откуда вы…

– Школа – это кладезь сплетен, Киселёв. Все всё видят. – Он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое. – Я не буду сейчас говорить о том, что подобное поведение ученика по отношению к преподавателю недопустимо. Прекрасно понимаю тебя в этой ситуации, самому в своё время приглянулась молодая учительница.

Я стиснул зубы так, что челюсть свело.

А он продолжал:

– Так что, пока не происходит ничего противозаконного, я не буду вмешиваться. Но если думаешь, что твои проблемы дают право игнорировать учёбу, ошибаешься.

Борис Сергеевич вдруг вздохнул и неожиданно сменил тон:

– Ладно. Завтра перепишешь. Но если провалишь – будет разговор серьёзнее.

Я кивнул и выскользнул из кабинета, чувствуя, как воздух наконец наполняет лёгкие.

Коридор был пуст, только эхо шагов далёких учеников глухо отражалось от стен. Я задержался у окна, впиваясь взглядом в пустой двор.

Где она сейчас? В учительской? Дома? Или…