Заметки на полях

– Я… отвлёкся.

– На что?

Голос у неё низкий, каждое слово отдавалось во мне, как удар, заставляя кровь пульсировать в висках.

Я не отвечал. Не мог.

Она задержала взгляд на моих губах, потом медленно опустила его ниже – к воротнику, к груди, которая поднималась слишком часто. И вернулась к столу, будто пытаясь взять себя в руки.

– Ты несешь ответственность за свои поступки, – произнесла она, но пальцы её слегка дрожали, когда брали ручку.

Я сделал шаг вперёд, она не отступила.

– Елена Николаевна, – начал я, и имя обожгло язык. – А если я… исправлюсь?

Её ресницы чуть вздрогнули.

– Это нужно доказать.

– Как?

Она наклонилась, взяла с парты чистый листок и опустила его передо мной.

– Перепиши. Сейчас.

Я схватил ручку, но она резко накрыла мою руку своей ладонью.

– И… без ошибок.

Её ноготь слегка царапнул кожу, оставляя на ней след, который, кажется, будет гореть ещё долго. Я сжал зубы.

Буквы выходили неровными, потому что каждый её вдох, каждый едва уловимый наклон головы – будто проверяла, что я делаю – сводят меня с ума.

Она всё знает.

Я нарочно провёл последнюю букву с таким нажимом, что бумага порвалась.

Елена Николаевна замерла.

– Небрежно, – голос уже не такой твёрдый, в нём появились трещинки.

Я поднял на неё взгляд.

– Я могу быть аккуратнее.

Она вдруг резко отвернулась, подошла к окну, поправила жалюзи. Спина напряжена, плечи прямые – всё ещё учитель, всё ещё контролирует ситуацию.

Но я видел, как её пальцы сжимают пластиковые ламели чуть сильнее, чем нужно.

– Ты невыносим, – сказала она в стекло, и её отражение смотрело на меня смешанным выражением злости и чего-то ещё.

Я встал.

– Это потому что я опоздал?

– Это потому что ты смотришь на меня так, будто…

Она оборвала себя, а у меня откуда-то появилась уверенность. И желание вывести её из себя.

Я подошёл ближе.

– Будто что?

Она резко обернулась, и теперь между нами всего полшага.

– Будто ты забыл, где мы.

Я чувствовал её парфюм – что-то терпкое, с нотками ванили, как тёплый осенний вечер.

– Я не забыл.

– Тогда сядь и допиши работу.

– А если нет?

Её глаза вспыхнули.

– Тогда я поставлю тебе двойку.

Я улыбнулся.

– Вы не сделаете этого.

– Почему?

– Потому что тогда мне придётся исправлять двойку, переписывать работу или приходить за индивидуальным заданием. – Я наклонился чуть ближе. – А значит, мы снова будем здесь.

Её губы слегка приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не могла придумать подходящий ответ.

В коридоре раздались шаги – кто-то проходил мимо.

Елена Николаевна резко отстранилась, поправила юбку, провела рукой по волосам, будто стирая следы этой минуты.

– Всё, хватит. Иди домой.

– А работа?

– Я проверю её завтра.

Я знал, что это отступление. Маленькая слабость.

– Как скажете, Елена Николаевна.

Она бросила на меня взгляд, в котором смешаны злость и что-то ещё – что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

Я вышел, оставляя дверь приоткрытой.

Но прежде чем уйти, услышал, как за моей спиной раздался тихий, сдавленный звук – будто кто-то выпустил воздух, который долго держал в груди.

Я улыбнулся.

***

На следующий день я вошёл в класс ровно в 8:30, не секундой позже – ступни чётко ступали по кафельному полу, пальцы непроизвольно сжимали ремень рюкзака, а в груди – тот самый предательский трепет, который не заглушить даже ледяным дыханием школьного коридора.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы, ложился на парты золотистыми полосами, но я видел только её.

Та же безупречная юбка, облегающая бёдра, тот же галстук, аккуратно лежащий на груди, как барьер между «должным» и «желанным». Те же каблуки, от которых кровь стучала в висках – я слышал их глухой стук по полу даже сквозь гул класса, словно они отбивали ритм моего учащённого пульса.

Она писала что-то мелом, и я заметил, как тянется ткань пиджака на её спине, обрисовывая лопатки, как дрожат светлые волосы от лёгкого ветерка из открытого окна.

Она повернулась, подняла глаза.

Наши взгляды столкнулись – и в её глазах, всего на долю секунды, мелькнуло что-то неуловимое: может, удовлетворение, может, вызов, а может, просто отблеск утреннего солнца, играющий в её зрачках.

– Киселёв, – сказала ровно, но я уловил лёгкую хрипотцу в голосе, едва заметную дрожь, которую никто, кроме меня, не заметит. – Приятно видеть, что сегодня вы вовремя.

– Стараюсь, Елена Николаевна, – ответил я, чувствуя, как язык будто прилипает к нёбу от этого имени – официального, строгого, но теперь навсегда испорченного для меня нашим вчерашним «уроком».

Прошёл к парте, остро ощущая, как её взгляд провожает меня – не просто смотрит, а будто физически ощупывает спину, останавливается на затылке, на шее, где пульс, кажется, виден невооружённым глазом.

Ульяна тут же наклонилась ко мне:

– Ну что, поработал над ошибками вчера? – её шёпот слишком громкий, слишком довольный, и я мысленно проклинал её любопытство.

– Заткнись, – бросил в ответ, но без злости – голос звучал приглушённо, потому что всё внимание уже приковано к листку, лежащему на парте. Проверенная работа.

В верхнем углу – тройка, выведенная тем же ровным почерком, что и вчерашние задания, и короткая пометка красной ручкой:

«Можно было лучше. Старайтесь избегать небрежности.»

Я перевернул листок, пальцы чуть дрожали, и вдруг – там, на обратной стороне, почти незаметно, карандашом, таким лёгким нажимом, что можно подумать, будто она сама сомневалась, стоит ли оставлять это:

«Сегодня после уроков. Кабинет 314.»

Я прикрыл надпись ладонью, но это бесполезно – уголки губ уже поднимались, а в груди разливалось тепло, несмотря на все попытки сохранить равнодушное выражение лица.

Кабинет 314. Это не наш класс, не её кабинет. Это где-то в другом крыле, где меньше людей, где можно случайно заблудиться… или намеренно задержаться.

Она написала это ночью? Дрожащей рукой? Стирала и переписывала? Или набросала быстро, будто боялась, что передумает?

А может, она сидела за своим столом, в том самом кабинете, где мы были вчера, и представляла, как я найду эту записку, как мои пальцы проведут по этим словам, как я буду ждать этого момента весь день…

Я поднял глаза. Она уже не смотрела на меня – разбирала бумаги на столе, но я видел, как её пальцы чуть нервно перебирают листы, как прядь волос, выбившаяся из строгой причёски, касается щеки.

Звонок на урок. Я спрятал листок в учебник, но знал – он будет гореть там, как тайное признание, как обещание, которое мы дали друг другу, не сказав ни слова.

Игра продолжалась. И теперь правила, кажется, писали мы оба.

Кабинет 314 находился в полуразрушенном крыле школы, где скрипели половицы, а стены пахли старыми книгами и пылью. Здесь редко кто-то задерживался после уроков, и коридоры пустели, как будто сама школа забывала об этом месте. Я шёл по пустому коридору, прислушиваясь к эху своих шагов, которое отражалось от потрескавшейся краски на стенах.

Остановившись перед дверью, я почувствовал, как ладони становятся влажными, а сердце начинает биться быстрее. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в кожу, но эта боль не могла отвлечь от мысли: а вдруг её там нет? А вдруг это просто проверка? Или, что ещё хуже, ловушка?

Постучи. Просто постучи.

Но я не успел. Дверь приоткрылась сама, словно приглашая, словно зная, что я уже здесь, что я не смогу уйти, даже если захочу.

Класс тонул в полумраке. Тяжёлые шторы, поглотившие дневной свет, оставили лишь узкую полоску, которая, как лезвие, разрезала стол, заваленный бумагами. Пылинки кружились в этом луче, будто пытаясь убежать, но не находя выхода.

– Заходи.

Её голос. Но не тот, что звучал в классе – не резкий, не учительский. Он был тише, глубже, словно шёпот, который проникает под кожу, заставляя мурашки бежать по спине. В нём не было привычной строгости, только что-то неуловимое, что-то, от чего дыхание перехватило.

Я шагнул внутрь, и дверь закрылась за мной, отрезая путь к отступлению. Воздух в кабинете был густым, пропитанным запахом её духов и чем-то ещё, тёплым, естественным, что заставляло голову кружиться, а сердце бешено колотиться.

В носу щипало от пыли, осевшей на старых учебниках, но сквозь неё явственно проступал её шлейф – тёплый, живой, манящий.

– Ты прочитал мою записку, – её голос прозвучал как обжигающий шёпот, и это не был вопрос. В нём читалась абсолютная уверенность – она знала. Знала, как дрожали мои пальцы, когда я переворачивал тот листок, как предательски подрагивали веки, когда я разгадывал каждый завиток её почерка, как будто это был тайный шифр, предназначенный только мне.

Елена Николаевна сидела на краю стола в луче бледного света, пробивавшегося сквозь щель в шторах. Поза – нарочито небрежная: откинувшись назад, опираясь на ладони, одна нога слегка согнута, другая – вытянута вперёд. Юбка задралась выше колена, обнажая полоску кожи – бледную, почти фарфоровую в этом тусклом свете. Каблук её туфли покачивался в воздухе, описывая мелкие, нервные круги.

Я кивнул, разглядывая её с ног до головы, запоминая каждую деталь – как складки ткани обтягивают её бёдра, как напрягаются мышцы предплечий, поддерживая вес тела, как едва заметно вздымается грудь под строгим пиджаком.

– Да, – мой собственный голос прозвучал глухим.

– Ты знаешь, зачем я тебя вызвала? – спросила она, медленно проводя указательным пальцем по краю стола, оставляя едва заметную влажную полоску на пыльной поверхности. Ногти были покрыты лаком – неброский, телесный оттенок, заметный только при ближайшем рассмотрении.

Я сделал шаг ближе, нарушая дистанцию, чувствуя, как нагревается воздух между нами.

– Чтобы прочитать нотацию за небрежность в работе?

Её губы дрогнули, уголки приподнялись – не улыбка, а скорее гримаса, в которой читалось и раздражение, и что-то более сложное.

– Нет, – выдохнула она, и в этом слове было столько оттенков, что мне потребовалось мгновение, чтобы их осознать.

Но прежде чем я успел ответить, она резко изменилась – отпрянула, поправила галстук (я заметил, как дрогнули её пальцы на шёлке), и вдруг передо мной снова была строгая учительница, усаживающаяся за стол с видом неприступной ледяной крепости.

– Садись. Мы разберём твои ошибки. – Её голос стал резким, отстранённым.

Я застыл, пытаясь понять – играет ли она или действительно передумала. Но её взгляд, холодный и острый как скальпель, не оставлял сомнений – по крайней мере, пытался не оставлять.

– Сядь, Киселёв.

Я опустился на стул, стиснув зубы так, что на мгновение в ушах зазвенело, а пальцы впились в колени.

Она положила передо мной работу, её тонкие пальцы (безымянный – без кольца, я отметил про себя) обводили красной ручкой ошибки. И я видел, как дрожит кончик стержня, выдавая её волнение

– Здесь ты пропустил артикль. Здесь – неправильная форма глагола.

Её голос теперь был ровным, учительским, но когда она наклонялась, я видел, как предательски розовеют мочки ушей, как учащённо бьётся пульс в тонкой шее.

– Ты делаешь это специально? – вырвалось у меня, прежде, чем я успел подумать.

Она замолчала, и в тишине было слышно, как падает карандаш, как скрипит её стул, как учащённо стучит моё сердце.

– Что?

– Играешь со мной. – Мои пальцы впились в край стула.

Она медленно подняла глаза, и в них было столько противоречивых эмоций, что я не мог разобрать, что из этого правда – гнев, страх, желание, или всё сразу.

– Я уже говорила тебе, что никаких игр нет.

– А я так не думаю.

И прежде чем она успела остановить меня, я схватил её за запястье. Её кожа оказалась неожиданно горячей, пульсирующей под пальцами. В её глазах мелькнуло что-то дикое – не страх, нет, что-то куда более опасное. Порыв, мгновение слабости, которое длилось меньше секунды, но я успел его поймать.

Я рванулся вперёд, но она увернулась с грацией кошки, и резко толкнула меня.

– Уходи. – Её голос звучал хрипло, сдавленно.

– Елена…

– Уходи! – уже почти крик, в котором слышалась не только злость, но и отчаяние, которое заставляет моё сердце сжаться.

Я выбежал из кабинета, не оглядываясь, но образ её – растрёпанной, с трясущимися руками, с губами, что ещё секунду назад были так близко – будто выжжен на сетчатке моих глаз.

В ушах ещё долго звенел звук её прерывистого дыхания, а на ладони оставалось тепло её кожи – последнее доказательство того, что всё это было на самом деле, а не в моём воображении.

***

А на следующий день я вошёл в класс с опозданием ровно на пять минут – специально выждав каждый из этих трёхсот секунд за дверью, прислушиваясь к биению собственного сердца, которое глухо отдавалось в висках.

– Киселёв, – она даже не подняла головы от журнала, перелистывая страницы тонкими пальцами с бледно-розовым маникюром, – опять?

– Проспал, – пробормотал я, но ухмылка, предательски расползающаяся по лицу, выдавала всё.

Она наконец посмотрела на меня – и я увидел это: едва заметный вздрог ресниц, чуть сжатые губы, лёгкую тень на щеке, когда она стиснула зубы. Напряжение, пробежавшее по её плечам, словно электрический разряд.

– Садись.

Я прошёл к своей парте медленно, нарочно задерживая взгляд на её ногах, на плавном изгибе лодыжек, на каблуках, которые сегодня были выше обычного. На тонких пальцах, перебирающих страницы журнала – я знал, как они дрожали вчера, когда она отталкивала меня.

Ульяна тут же наклонилась ко мне:

– Ты чего такой довольный?

– А я всегда такой, – ответил я громче, чем нужно, чтобы она точно услышала.

Елена Николаевна подняла голову. Глаза – холодные, но в глубине, в этих золотистых искорках, что вспыхивали при свете из окна, читалось что-то ещё. Раздражение? Испуг? Или… предвкушение?

– В классе тихо. Приступаем к новой теме.

Но я не собирался молчать. Не сейчас. Не после вчерашнего. Решил проверить границы – её, свои, этой странной игры, в которой мы оказались.

– Елена Николаевна, – я поднял руку с преувеличенной вежливостью, как примерный ученик, но голос звучал вызывающе, – а можно вопрос?

Она медленно повернулась ко мне, и я увидел, как её пальцы слегка сжали указку.

– Да?

– А если ученик… допустил ошибку, но очень хочет её исправить, – я умышленно сделал паузу, проводя языком по сухим губам, – что ему делать?

Класс затих. Она замерла, и я видел, как кадык дрогнул у неё на шее, когда она сглотнула.

– Исправлять, – ответила ровно, но в голосе прозвучала лёгкая хрипотца.

– Но если ошибка… серьёзная?

Она медленно подошла к моей парте, каблуки глухо стучали по полу, будто отмеряя секунды до начала конца света. Остановилась так близко, что я чувствовал лёгкий запах её духов – сегодня что-то с нотками жасмина, лёгкое, но удушающе сладкое.

– Тогда, – она наклонилась, и я увидел, как тень от её ресниц ложится на скулы, – ему стоит замолчать и не привлекать лишнего внимания.

– А если он не хочет молчать?

Кто-то сзади ахнул. Глеб замер с открытым ртом.

А она только закатила глаза и отошла. Но я видел – видел, как её спина напряглась, как пальцы сжали указку так, что костяшки побелели. И как перед тем, как сесть за стол, она на секунду задержала взгляд на мне, в котором читалось что-то похожее на вызов.

***

После физкультуры они окружили меня у раздевалок – Ульяна, Настя, Валя и Глеб – плотным кольцом, будто собирались нейтрализовать опасного преступника.

– Вань, ты в себе? – Макеев схватил меня за плечо, его пальцы впились в кожу сквозь ткань рубашки. – Ты вообще понимаешь, во что ввязываешься? Тебе пора остановиться.

Ульяна стояла рядом, скрестив руки на груди, её ноготь нервно постукивал по локтю.

– Это же не просто какая-то девчонка, Ваня. Она – учитель. Ты её погубишь.

Я усмехнулся, отстраняясь от Вали, но Глеб тут же перегородил путь к выходу. Его обычно беспечные глаза сейчас были серьёзными, почти взрослыми.

– Ты думал хоть на секунду о последствиях? – спросил он тихо. – Для неё? Для себя?

Я резко захлопнул дверцу шкафчика, громкий металлический звук эхом разнесся по коридору.

– Вы все раздуваете из мухи слона! Мы просто…

– Что? Просто что? – Ульяна перебила, её голос сорвался. – Ты вообще видишь, как ты себя ведешь? Ты рискуешь и собой, и ей!

Игнатов выплюнул жвачку в урну.

– Ванёк, ну серьезно. Ты думал, чем это кончится? Она потеряет работу, репутацию…

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Вы все говорите, будто я какой-то маньяк. Будто я её преследую.

– Вань, серьёзно, – Ульяна схватила меня за рукав, её ногти впились в ткань. – Ты вообще понимаешь, что она… что она намного старше тебя…

Я резко развернулся к ней.

– На сколько старше, Уль? Ты знаешь точную цифру?

В раздевалке повисла тяжёлая тишина. Ульяна замялась, её пальцы разжали хватку.

– Ну… я не знаю точно… – пробормотала она, краснея.

– Вот именно. И я не знаю. – Я оглядел их всех по очереди. – Так с чего вы решили, что можете мне что-то говорить про разницу в возрасте, если сами не знаете, на сколько она меня старше?

Настя фыркнула:

– Но она же явно…

– Явно что? – перебил я, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. – Что, по-вашему, есть какая-то магическая цифра, после которой всё становится неправильным? Два года? Пять? Десять?

Макеев нервно почесал затылок:

– Вань, дело не в цифрах…

– Тогда в чём? – я швырнул рюкзак на пол. – В том, что вам не нравится, как я на неё смотрю? Или в том, что она на меня смотрит ТАК ЖЕ?

Глеб закашлялся, подавившись слюной. Ульяна побледнела. Настя открыла рот, но слова застряли у неё в горле.

Я поднял рюкзак, чувствуя, как дрожат пальцы.

– Может, хватит обсуждать то, в чём вы ничего не понимаете?

Уля попыталась вставить:

– Но люди могут подумать…

– Пусть думают! – я с силой хлопнул ладонью по стене, не чувствуя боли. – А если у кого-то больная фантазия – это их проблемы, а не мои. И уж тем более не её.

Глеб неуверенно пожал плечами:

– Ну, тебе-то тоже мало не покажется, если…

Я горько усмехнулся, прерывая его:

– Меня проблемы не страшат. Ни школьные, ни какие другие. – Голос дрогнул, выдавая больше эмоций, чем я хотел бы. – Если придётся – хоть к директору пойду, хоть к кому, но отступать не собираюсь.

Я отвернулся, чтобы уйти, но потом резко развернулся к ним, чувствуя, как горячая волна гнева не утихает в груди.

– А помните, как Макеев весь прошлый год бегал за Ольгой Васильевной? – мои слова резали тишину, как нож. – Где были тогда все ваши «она старше», «это неправильно», «у неё карьера»? – Я ткнул пальцем в сторону Вали, который сразу сжался.

Настя заёрзала, переминаясь с ноги на ногу:

– Это… это совсем другое дело…

– Что другое?! – я в ярости ударил кулаком по шкафчику. – Чем? Тем, что Ольга Васильевна дольше в нашей школе? Или тем, что она ведёт литературу, а не английский? – Голос сорвался на хрип. – Или тем, что вам просто нравится лезть в мою жизнь?! – Губы дрожали от нахлынувших эмоций. – Думать, что это «не серьёзно», когда дело касается меня?

Игнатов неуверенно пробормотал:

– Ну вообще-то мы и Вале говорили, что…

– Враньё! – я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. – Вы ему подмигивали, подталкивали локтями, шептали «давай, молодец»! – Голос предательски дрогнул. – А мне вот это вот… Это лицемерие.

Я резко дёрнулся вперёд, но Глеб вовремя опустил ладонь на мою грудь.

– Остынь! Мы же друзья, чёрт возьми!

– Тогда ведите себя как друзья! – я с силой швырнул рюкзак на плечо. – И завязывайте с этим дерьмом.

Ульяна потянулась ко мне, но я резко отстранился:

– Вань, мы просто…

– Всё! Хватит. Если вам так важно кого-то спасать – идите спасите Макеева от двоек по математике. Или Игнатова от его идиотских шуток. – Я сделал шаг к выходу, затем обернулся в последний раз. – А мою жизнь я сам устрою. Без ваших советов.

Их лица расплылись в тумане перед моими глазами – Ульяна с подрагивающими губами, Настя с нахмуренными бровями, Валя, сжавшийся от чувства вины, Глеб с неловко застывшей рукой в воздухе.

Я развернулся и зашагал прочь, с каждым шагом чувствуя, как в груди разливается жгучая смесь обиды и злости. Их голоса догоняли меня:

– Вань, подожди…

– Ты всё неправильно понял…

– Ну сколько можно…

Но я уже не слышал. В ушах стучала кровь, а перед глазами стояла только она – с холодными и одновременно тёплыми глазами, с едва заметной улыбкой, с которой она сегодня на перемене случайно задержала на мне взгляд на секунду дольше, чем нужно.

Их слова, их страхи, их «заботливые» предостережения – всё это разбивалось об одну простую истину: ничто не могло быть сильнее этого чувства. Ничто.

Я распахнул дверь наружу, и резкий ветер ударил мне в лицо, но это было даже приятно – как ледяной душ после долгого, удушливого разговора.

Где-то в глубине души я понимал – они пытались помочь. Но когда я закрывал глаза, передо мной была только она – с дрожащими ресницами и губами, облизанными в нервозности. С тем взглядом, который говорил больше, чем все их слова вместе взятые.