Хочу стать человеком

Но оказалось, что на запястье малыша привязан маленький квадратный кусок клеёнки, на которой указана фамилия матери, рост, вес и дата рождения малыша. Между рядами ходили детские медсестры.

Войти в отделение было нельзя. Когда медсестра обратила на меня внимание, знаками я попыталась попросить, чтобы мне показали, где лежит мой сын. Медсестра подошла ко мне узнать фамилию. Она, видимо, не знала, какой диагноз хотят нам навязать врачи, поэтому с готовностью и теплотой подошла к кувезу, показывая сына. Она разрешила подойти.

Он лежал маленький, красненький, одет в распашонку и памперс. Чепчик одевать не стали, чтобы головной убор не мог сдвинуть иглу, которая была введена в вену головы. Через неё поступало лекарство из капельницы. Ножки худенькие. На пятке – пластырь, который прикрывал место взятия анализа. Решающего анализа в его жизни!

Перед глазами пробегали картинки из учебника по анатомии. Когда я училась в педагогическом училище, на уроке нам рассказывали о генетических изменениях. Меня поразила картинка, на которой был изображён человек с синдромом Дауна: открытый рот, из которого свисает слюна, узкие глаза.

Я смотрела на сына и видела изображение из учебника, снова на сына и снова мужчину с картинки. Я вспомнила это изображение не потому, что сын был похож на него. Наоборот, он был такой маленький, хорошенький, беззащитный, и я не могла поверить, что из него вырастет образ с картинки.

Слезы застилали глаза. Я часто моргала, пытаясь очистить взгляд от слёз, но они с бешеной скоростью прибывали и из-за этого мешали смотреть на ребёнка. Наконец я как‑то справилась со своими чувствами и попросила открыть кувез и потрогать малыша.

Когда рука коснулась родного комочка, надежда стала вселяться в меня и появляться уверенность, что это ошибка. Мозг стал работать рационально.

– У ребёнка холодные ножки – значит, нужны тёплые носки. В пелёнке будет мокро и неудобно – значит, нужны памперсы.

В далёком 1998 году мобильных телефонов не было, и общаться с мужем я могла только по телефону, который был прикреплен на стене в коридоре, и к которому стояла очередь из молодых и счастливых мам.

Мне меньше всего хотелось делиться своей тайной. Это было только моё горе, и никто о нём знать не должен. Это моя тайна! Когда всё выяснится и не подтвердится, мне не нужно ни перед кем оправдываться, рассказывать, что я пережила. Мы просто будем жить дальше счастливо и беззаботно.

Это был не стыд, что я родила больного ребёнка – это было моё глубоко личное. Поэтому по телефону я почти не звонила, если только поздно вечером. Основное общение с мужем было через письма. Я писала днём письмо, после работы вечером он приезжал и забирал его, а мне передавал ответ на предыдущее. Так мы и обсуждали важную для нас тему.

Глава 6

Антон Антонович

Врачи были категоричны:

– Вам такой ребёнок не нужен! Он вырастет, изнасилует вас, вашу старшую дочь! Он будет растением. Он не сможет говорить, ходить, ничего не будет понимать. Для него что вы, что стена – это одно и то же.

Врачи убеждали, что его надо оставить в доме ребёнка, не мучить себя и близких.

– Такие долго не живут! А вы молодые, здоровые – родите себе другого, здорового ребёнка, и будете дальше жить и радоваться жизни.

Это были страшные слова. Я не представляю, как мы преодолели тот период.

Мы долго ждали результат анализа. Пока тянулось неизвестное ожидание, дни сменялись то надеждой, то отчаянием. То я убеждала себя, что это ошибка, заблуждение и с нами такого не может случиться. Мы же хотели, ждали, любили малыша, и тут злая шутка…То я была уверена, что у ребёнка синдром и ошибки быть не может.

Как‑то утром врач подошла ко мне и сказала:

– Хотите, покажу вам взрослого Дауна?!

– Конечно! – ответила я.

И она повела меня по бесконечным коридорам. То мы поднимались по лестнице и проходили вдоль детских блоков, то петляли по родильным коридорам, сворачивая то направо, то налево, – и снова шли по коридору. Мне казалось, не будет конца пути. Я боялась и ждала этой встречи одновременно.

Но наконец, мы достигли конечной цели. В обычной палате лежали маленькие новорождённые, от десяти дней до месяца от рождения. Они ожидали, когда их заберут домой или же в дом малютки. У каждого была своя судьба.

Малышку, в гости к которой меня привели, должна была забрать мама. Ей было 18 дней. Папа оказался не готов к воспитанию ребёнка с особенностями. Мама решала квартирный вопрос, чтобы затем жить вместе с дочкой.

Войдя в палату, медсестра взяла девочку на руки и развернула ко мне лицом.

Я ожидала увидеть какое‑то чудовище, что‑то страшное и опасное. Но на меня смотрели серые глазки сквозь узкие прорези век. Она то и дело открывала и закрывала рот, пытаясь найти грудь. Малышка была миленькая и беззащитная. Судьба сыграла злую шутку с ней и такими же, как она младенцами и только Богу было известно, как сложится их дальнейшая жизнь.

Я прижала кроху к груди, не испытывая страха.

– Где же её мама?

– От неё ушёл муж, когда узнал, какой ребёнок у них родился. От работы она получила комнату в общежитии и спешно её благоустраивает, чтобы с дочкой было комфортно в ней проживать. Бедная женщина пережила два удара: предательство родного человека и ребёнок, не такой, как все – с синдромом Дауна.

Уже позже жизнь познакомила меня с этой семьёй. После шока и осмысления папа принял активное участие в воспитании дочки, а в дальнейшем испытал радость отцовства со вторым ребёнком. В семье родился сынок. Но всё это произошло много позже.

После этой встречи я стала намного спокойнее. Регулярно навещала сына. Но мне не приносили его кормить: врачи считали, что кормление крепко связывает мать и дитя – и ни к чему привязываться друг к другу. Да и ребёнок был в кувезе под капельницей.

Лечащий врач выписал лекарство, подавляющее выработку грудного молока. К большому сожалению, я согласилась принимать эти лекарства. Я потеряла возможность кормить сына грудью. Потом я оценила масштаб бедствия, но исправить уже ничего не могла.

Подходило время получения анализа. Мы договорились с мужем о том, что, в случае, если анализ хороший, он подойдёт к окну, когда подъедет к роддому; если же анализ плохой, он пройдёт в здание и сразу отправится к доктору.

Вечер и ночь прошли в слезах и бессоннице. Ночью ко мне в палату привезли роженицу, у которой в родах умер ребёнок. Она не плакала – она выла всю ночь. Я не могла ей ничем помочь, и мне оставалось только одно: тихо лежать. Я боялась пошевелиться, боялась помешать ей пережить собственное горе. Внутри меня были страх и пустота.

С самого утра я не отходила от окна. Я боялась пропустить знакомую машину. Я понимала, что ещё рано встречать мужа: он проснулся, он сел завтракать, он выходит из дома, он сел в машину… Я проговаривала каждый шаг, но всё равно стояла у окна и ждала, ждала…

Ближе к обеду на территорию роддома медленно въехал автомобиль супруга. Не спеша проехав по дороге и сделав последний поворот, автомобиль въехал на парковку и остановился напротив моего окна. Сердце стучало как молоточек, я прижалась к окну.

Минута, две, три, пять, десять… Сквозь слёзы я пыталась увидеть мужа, но он не выходил из машины. Я поняла, что мой мужественный Тоша сидит в машине и плачет.

Спустя какое‑то время подошёл врач и спросил, какое имя мы дали сыну.

Когда мы планировали второго ребёнка, то решили, что если родится сын, то мы его назовём как папу – Антон. Я очень люблю своего мужа. Он очень чуткий, преданный и счастливый человек, и поэтому всеми этими качествами мы хотели наделить сына. Нам казалось, что имя, как проводник, не передаёт, а делится качествами хозяина имени с ребёнком.

В вечерних обсуждениях я задала мужу вопрос:

– Если диагноз подтвердится, ты готов разделить своё имя с сыном? Его все будут звать «неполноценный»!

– Ничего менять не будем. Решили – Антон, значит, Антон и будет!

Глава 7

Ошибка

Из роддома я выписалась одна, поскольку состояние ребёнка не позволяло забрать его домой.

Очень больно подглядывать за чужим счастьем. Роддом – дом счастья! Это как дворец бракосочетания: во дворце рождается семья, в роддоме – человек.

Я ощущала себя обманщицей. Вот стоят счастливые, гордые мамы. Папы держат в руках маленькие пищащие конвертики, бабушки и дедушки рядом. Все фотографируются на память, а я подглядываю за колонной за чужим счастьем, жмусь к мужу и рыдаю ему в грудь навзрыд. А он мне все волосы измочил в ответ своими слезами.

Так мы и стояли вдвоём, спрятавшись ото всех, а наш пищащий конверт остался на втором этаже, в отделении обсервации.

Позвонив на следующий день в роддом, я хотела узнать, как дела у маленького Тотоса. Мне сообщили, что ребёнку стало хуже, и его отправили в больницу с двусторонним воспалением лёгких.

Я записала номер больницы и стала звонить туда, чтобы узнать, когда можно навестить малыша и что нужно привезти. В больнице мне сообщили, что такого пациента не поступало.

В голове звенела только одна мысль: «Врачи обманули нас! Отдадут нашего ребёнка в другую семью, а нам скажут, что его больше нет».

– Добрый день! Вам поступал пациент Санкевич Антон, 10 марта рождения, с пневмонией?

– Нет, не поступал.

– Здравствуйте! К вам привозили ребёнка с пневмонией?

– Нет, не поступал.

– У вас в больнице лежит Санкевич Антон?

– Нет.

Этот ответ я слышала в каждой больнице Москвы, куда бы не позвонила. Мозг сверлила одна мысль: «Украли, украли…»

– Здравствуйте! У вас в больнице есть ребёнок Санкевич Антон?

– Да, он находится в педиатрии.

– Могу я его навестить?

– Конечно. Утром с 10:00 до 12:00 и после обеда с 15:00 до 17:00. Если хотите поговорить с лечащим врачом, приезжайте с утра.

– Спасибо!

Я плохо расслышала номер больницы, когда звонила в роддом, – поэтому произошла такая ошибка. Но я нашла своего сына!

Глава 8

Все будет хорошо, он поправится.

На следующий день с мамой мужа мы снарядились всем необходимым: памперсами, носками, распашонками…и поехали на прием в детскую больницу.

Когда родился Тотос, мы были не готовы рассказывать родным, друзьям и знакомым о том, что у нас «другой» малыш. И мы сообщили всем, что ребенок умер. Если вы спросите меня сейчас, зачем мы это сказали, я вам не отвечу, потому что даже не знаю, о чем думала в тот момент. Около двух недель Антон находился в больнице, но все закончилось благополучно, и Тотос пошел на поправку.

Две недели, пока сынок был не со мной, жизнь словно остановилась. Мне не хотелось выходить из дома, я перестала отвечать на телефонные звонки, не было желания разговаривать с людьми. Когда мужу всё-таки удавалось уговорить меня выйти на улицу, несмотря на то что я отказывалась покидать свое жилье по доброй воли, смотреть на людей мне было мерзко и тошно. Проезжая в машине мимо домов, магазинов, скверов, детских площадок, я смотрела в окно и чувствовала на щеках слезы. Меня преследовала мучительная тишина и пустота. Я была жива, но меня не существовало.

Пытаясь что-то поменять и как-то помочь, муж привез меня в парикмахерскую. Я села в кресло и попросила отстричь мне волосы. На тот момент длина волос достигала талии.

– Неужели вам не жалко длины? Вы их наверно всю жизнь растили? – поинтересовалась мастер.

– Теперь мне ничего не жалко. Стригите коротко, под мальчика.

Когда первые пряди стали рассыпаться по полу, мне показалось, будто это моя жизнь рушится, рассыпается и ускользает от меня. Мысли опять закружили вокруг малыша и слезы закапали на фартук, который защищал одежду от волос. Парикмахер прекратила процесс.

– Если вам так жалко волосы, зачем стрижете?

– Стригите, – только и смогла сказать я.

Мне очень стыдно перед своей дочкой. Я и сейчас вспоминаю тот непростой период и понимаю, что она переживала за троих. Ей было всего 4 года. Она так же ждала братика, мечтала играть с ним, гулять, учить рисовать, плавать в ванной, а вместо этого она встретит «монстра», который вырастет и обидит её. Как ей объяснить, что мы произвели на свет больного ребенка! Как объяснить, что над ней будут смеяться одноклассники, когда увидят ее взрослую, прогуливающуюся с братом. Как объяснить, что когда нас не будет, она должна взвалить на себя обязанности по уходу за больным человеком. Как объяснить, что он не виноват в этом. Никто не виноват, ни Тая, ни Антон, ни я с мужем. Её ожиданиям не суждено было исполниться. Она переживала за меня и вместе со мной плакала, обнимала своими маленькими ручками… Прижимаясь всем тельцем, гладила меня по волосам, приговаривая:

– Все будет хорошо, он поправится.

От этих слез мне становилось еще больнее. Я понимала, что таким он будет всегда!

Она жалела брата. Ведь маленькому ребенку тяжело оценить масштаб бедствия. Тая искренне считала, что братик выздоровеет и вернется домой. Маленькая четырехлетняя девочка оказалась мудрее своей мамы. Она не строила планов и не загадывала жизнь на год, на пять или на десять лет вперед. Она не могла этого сделать. Она жила сейчас. Я же себя изводила, выстраивая перспективы на будущее и пытаясь предугадать проблемы на пути. Тем самым я загоняла себя в угол.

Спустя время, сейчас, став взрослой женщиной и оглядываясь назад, я понимаю, что не стоило себе усложнять жизнь.

Но вот подходило время к выписке Тотоса из больницы, и жизнь заиграла для меня яркими красками. С раннего утра я была на ногах и проверяла пакеты с одеждой для ребенка. Все ли взяла, не забыла ли памперсы. К назначенному времени я приехала в больницу, ожидая выписки. Врачи оформляли документы, затем меня пригласили в отделение собрать сына. Я одевала Антона, впервые мы с ним были наедине. Я не спеша одевала малыша, рассматривала его и наслаждалась нашим с ним обществом, потому что с момента рождения сына я не оставалась с ним одна. Всегда присутствовали медсестры или врачи. Хотелось, чтобы это мгновение было вечно, чтобы отступили страх и сомнения, и в душе появилось спокойствие. Впервые за тяжелый период я улыбалась и вглядывалась снова и снова в это удивительное личико. Я ловила себя на мысли о том, как же он хорош с этим «монголоидным» разрезом глаз, с интересом рассматривала плоскую переносицу, проводя раз за разом по ней пальцем, чувствуя тепло кожи. Я прижималась к щеке сына и ощущала его дыхание. Мне не было страшно. Я была счастлива!

К обеду мы были дома. После долгой изоляции и пустоты мне захотелось жить, общаться, я очень соскучилась по обычным трудовым дням. По приезду домой, я подошла к телефону и набрала номер друзей. Позвонила впервые после той ночи, которая перевернула всю нашу жизнь. Спустя время, когда я общалась с родителями «особенных детей», я слышала такую фразу: «Жизнь разделилась на «до» и «после»». Долгое время я считала, что это точное определение состояния, которое испытывала. Но сейчас эта фраза утратила для меня смысл. Нет никакого «до и после», есть обычная жизнь с печалями и радостями, с победами и поражениями, с хлопотами и заботами. А счастье и гордость я испытываю чаще, чем разочарование. Так вот я подошла к телефону.

– Ленчик привет! – обратилась я к подруге.

– Оленька, как ваши дела? Мы очень переживали!

– Лен, приезжайте с Лехой вечером, у нас для вас сюрприз…

Глава 9

И видит и слышит.

Ребята приехали к нам в гости немного ошарашенные и испуганные. Не зная, как себя вести, старались, как можно дольше оттянуть разговор. Робко пробираясь по коридору среди ботинок, вглядывались в наши лица, чтобы понять, как лучше с нами начать беседу.

-Проходите! – обратилась я первой – У нас для вас сюрприз.

Я обвела рукой комнату, показывая на коляску, припаркованную около окна. Леша с Леной переглянулись, ничего не понимая, а на их лице было недоумение. Во взгляде читалось: «Оля, не сошла ли ты с ума?!»

– Это наш сын!

– Ничего не понимаем?

– У нас родился сын с синдромом Дауна. Сегодня мы его забрали из больницы, и он наконец-то дома.

Их можно было понять. Мы всем сказали, что ребенка нет, а теперь он появился. Возникла пауза и я увидела блеск в глазах друзей. Я увидела, как Леша и Лена борются с подступающими слезами, но вдруг Лёша сказал:

– Ну и придурки вы! Ребенку в коляске неудобно, давайте собирать кроватку.

Ленчик меня обняла, и мы расплакались глядя на Тотоса, роняя слезы. Тем временем мужчины начали разбираться в схеме, перебирая с места на место части от кровати. И я видела как Лёша, отвернувшись к окну, смахивал слезы с лица.

Это уже потом, когда мы рассказали, что произошло, и что мы пережили, Ленчик сказала:

– А мы думаем, вот ребенок?! Откуда? Вероятно, ребята усыновили… Хорошо, что все закончилось хорошо.

Было приятно осознавать, что в их понятии хорошо это то, что сын дома, а то, что у него СД даже никак не испугало ребят. На тот момент эта реакция меня очень обрадовала, ведь я ждала, что все будут посмеиваться, негативно относиться к «особенному» ребенку, может даже брезгливо. Поэтому первое впечатление о сыне для меня было важно. Это было мое первое признание в том, что мой сын не такой как все. Конечно, это наши лучшие друзья и другой реакции быть не могло, но еще долгое время с опаской и тревогой я наблюдала за людьми, которые узнавали, что ребёнок – инвалид. Жизнь потекла своим чередом. Занятия с Таей, дом, посещения поликлиники. В детскую поликлинику я водила Антона на массаж. Мы познакомились с хорошим массажистом, который в течение первого года делала Тоше процедуру. Это выглядело так: 2 недели массаж, 2 недели перерыв и все заново. И в таком режиме год. Не пугал нас ни дождь, ни снег, ни жара, ни холод. Я считаю, благодаря этой непростой работе, Антон начал ходить в полтора года.

А вообще я не любила посещать районную поликлинику, потому что туда я катила коляску с хорошим настроением, а обратно, как правило, в слезах. В одно из первых посещений мне сообщили, что Тоша вряд ли долго проживет, потому что у людей с СД очень часто появляются сопутствующие заболевания, которые не совместимы с активной жизнедеятельностью. Во время следующего посещения поликлиники сообщили, что сын слепой. Окулист совершил плановый осмотр, когда Тохе исполнился один месяц, и вынес вердикт, что он не реагирует на свет и есть большая вероятность слепоты, либо же ребёнок может вырасти слабовидящим. Примерно то же самое я услышала от лора, а про низкий мышечный тонус и говорить нечего…

Мир не без добрых людей. После установленных страшных диагнозов врачами, я записала сына на прием к окулисту в больницу и только тогда я поняла, что врачи в поликлинике практически не имеют опыта наблюдения детей с синдромом Дауна, поэтому ставят поспешные диагнозы. Большинство несчастных родителей под напором персонала роддомов отказывались от малышей. Родителям давали установку, что больной малыш – это обуза на шее. Дети с инвалидностью не жильцы! Они как растения, которые не имеют чувств и желаний. От этих страшных слов становилось жутко. И ни в чём не повинные малыши оставались брошенными в казенных домах малютки. Конечно, без помощи специалистов и семьи глупо рассчитывать на то, что такой ребенок получит помощь и сможет развиваться, поэтому они были прикованы к кроватям, а если кто-то и начинал ходить, то сопутствующие заболевания делали свое дело и ребенок погибал достаточно рано. Мне приводили статистику, что дети доживали едва-едва до 12 лет.

Врачи в больницах имели контакт с «особенными» детьми, а соответственно и практику. Они объяснили мне, что происходит задержка не только умственного развития, но и задержка развития всех органов. Нужно подождать и всё встанет на свои места. Так и случилось, на диспансеризации в 3 месяца, сынок и слышал и видел хорошо. На тот момент в поликлинике мой сын был единственным ребенком с синдромом Дауна. И по мере того, как сын рос, врачи, наблюдая за ним, получали знания на практике.

Глава 10

Подсказки и учитель в этом деле – залог успеха

 Когда я была в роддоме, мне дали брошюру про фонд «Даунсайд Ап». Это благотворительный фонд, который начал свою деятельность в 1997 году и был основан англичанином Джереми Барнсом. Отец троих детей и дядя Флоренс Гарретт, девушки с синдромом Дауна. Рождение Флоренс в 1993 году подтолкнуло Джереми к созданию фонда помощи российским детям с синдромом Дауна. Директором фонда является Анна Португалова. Название «Даунайд Ап» – это игра слов. В английском языке есть идиома upside down, что означает «вверх дном, беспорядок». Переворачивая данное выражение, создатели фонда как бы ставят ситуацию «с головы на ноги», приводя ее в порядок и кардинально меняя отношение к синдрому Дауна. Фонд оказывает психолого-педагогическую и социальную поддержку семьям, в которых есть дети, подростки и молодые люди с синдромом Дауна. В настоящее время Даунсайд Ап – признанный российский и международный эксперт в области развития, обучения, воспитания детей с синдромом Дауна раннего, дошкольного и школьного возраста. А начинал фонд с поддержки восемнадцати московских семей, одна из семей была наша. В марте 1998 года фонд снимал двухкомнатную квартиру, директором была Ольга Чеканова. Не знаю полного имени нашего первого педагога. Помню только имя – Мэри. Мэри приехала из Англии оказывать раннюю помощь детям и делиться опытом с российскими педагогами. Мэри не знала русский язык, и Ольга сопровождала ее, помогая нам понимать друг друга.

 Первое знакомство с деятельностью фонда произошло после того, как я выписалась из роддома. Поскольку Антон находился в больнице, на встречу мы с мужем приехали одни. Предварительно я позвонила и рассказала, что родила малыша с синдромом Дауна.

– Добрый день! – робко сказала я в трубку. – Меня зовут Ольга. Ваш контакт мне дали в роддоме. У нас ребенок с синдромом Дауна.

– Здорово, что вы позвонили – услышала я на том конце провода доброжелательный голос.

– Мы совсем ничего не знаем об этом синдроме. Могли бы вы рассказать, что нас ждет?

– Конечно. С удовольствием. Приезжайте к нам в офис.

– Мой муж не может раньше уйти с работы, а мне очень хочется посетить вас вместе с супругом, чтоб он тоже услышал информацию и мог задать вопросы, которые его интересуют. Мы сможем приехать не раньше 19:00.

– Не проблема! Приезжайте завтра.

Я записала адрес и с нетерпением ждала вечера следующего дня.

Квартира находилась на Стрельбищенском переулке. Вечером после работы мы с мужем приехали по указанному адресу. В квартире царил хаос. Стопки перевязанных журналов и книг. Коробки возвышались одна на другой, стояли неровными рядами. Видеокассеты сложены на полке у телевизора.

– Не пугайтесь. Мы готовимся к переезду, поэтому такой беспорядок. Но теперь наш центр будет находиться в большом помещении на Озерковском переулке. Мы сможем проводить там занятия для детей.

Мы прошли в большую комнату, расположились на диване и стали ждать.

   Конечно, я хотела услышать, что синдром – это не приговор. Что эта болезнь лечится. Когда я выписалась из роддома, я даже нашла медицинскую клинику, которая массово распространяла информацию о том, что они лечат синдром Дауна. Якобы они разработали лечение, при котором в брюшину человека вводят стволовые клетки и пациент постепенно исцеляется. Несчастные родители, желая счастья себе и своим детям, шли на эксперимент и обращались в этот центр в надежде вылечить близкого. Но чуда не происходило.

– Давайте познакомимся. Меня зовут Ольга.

– Я тоже Оля.

– Антон.

– Расскажите про вашего малыша.

– Нам толком нечего рассказывать. Родился мальчик, сейчас ему 2 недели, он находится в больнице. Мы сдали анализ на кариотип. Анализ показал, что у ребенка трисомия по 21 хромосоме. Другими словами – синдром Дауна. Нам страшно! Мы не знаем, что нас ждет. Врачи напугали нас. Все в один голос твердят, что ребенка надо оставить, отказаться от него. Он вырастет социально опасным и необучаемым.

– Как зовут вашего сына?

– Антон, как папу.

– Красивое имя. Он точно вырастет счастливым. Вы знаете, почему называют синдром Дауна, а не болезнь Дауна?

– Нет.

– Потому что синдром – это состояние, оно не лечится, а корректируется. Чем больше вложишь в ребенка навыков и умений, тем больше возможностей в качественном развитии он получит. Болезнь же лечится.

– Вы хотите сказать, что синдром Дауна не приговор?! Если мы будем заниматься в три, четыре раза больше, чем с обычным ребенком, то сможем достичь хороших результатов?

– Конечно. Состояние и развитие всех людей с СД разное, обусловлено разными причинами. Физиология, социальное окружение, возможность родителей, занятия, реабилитация, физические нагрузки… Работа предстоит большая, но чем раньше начать корректировать, тем лучше будет результат.