Виктория значит Победа

Они понимали, что танец – это ее жизнь, ее свобода, пусть и ограниченная

четырьмя стенами. И иногда, в тихие вечера, они просили ее станцевать. И Балерина танцевала.

От Люды отказались все: коллеги, муж, свекровь, мама, подруги – все. Ей не верили, сказав, что это ее зависть, из-за которой она и убила коллегу.

В тюрьме Люда первое время плакала горько, но потом поняла, что слезы состояние не улучшают, а делают ее слишком уязвимой, что только ухудшает ее здоровье и тыл.

Серые стены давили, словно сама несправедливость обрела форму. Казенная ба-ланда казалась самой изысканной едой, а молчание сокамерниц – даром свыше.

Поначалу Люда пыталась доказать свою невиновность, кричала, умоляла, но в ответ получала лишь ухмылки и пустые взгляды.

Тогда она замолчала. Замолчала, чтобы услышать себя.

Время текло медленно, отмеряя мучительные дни и ночи. Она научилась видеть

свет сквозь решетку, находить утешение в редких лучах солнца, пробивающихся в

камеру. Она тренировала память, вспоминая счастливые моменты из прошлой жизни, словно пытаясь сохранить осколки надежды.

По ночам, когда тюрьма погружалась в тишину, Люда строила планы. Планы о

Том, что сделает, когда выйдет на свободу. Как найдет настоящего убийцу. Как вернет себе доброе имя. Эти мысли были ее топливом, ее путеводной звездой в кромешной тьме. Она знала, что путь будет долгим и тернистым, но она была готова к.

нему. Потому что самое главное, что у нее осталось – это вера в себя. Вера, которую никто не мог у нее отнять.

Так мы с Людой и стали общаться, но с осторожностью относились друг к другу. Это же как ни как инстинкт самосохранения, да и тюрьма – не то место, где

дружба – это что-то искреннее.

Скорее, это союз, заключенный под давлением обстоятельств, взаимная выгода, прикрытая подобием симпатии.

Мы делились мелочами, которые, казалось, не имели значения во внешнем мире, но здесь, за колючей проволокой, приобретали вес золота.

Рассказывали о семьях, о детях, о том, что любили и ненавидели. Я узнала, что

У Люды двое сыновей, которых она безумно любила и по которым безумно скучала. Она совершила ошибку, по ее словам, роковую случайность, которая перечеркнула

нула ее жизнь. Верить ей или нет, я не знала, но в ее глазах я видела боль, настоящую, неподдельную боль.

Наши беседы стали островком стабильности в этом море хаоса.

Мы поддерживали друг друга, как могли, делили последнее яблоко, прикрывали

спины в тех редких стычках, что происходили между заключенными. Постепенно

осторожность уступала место доверию, а доверие – нежности.

Не той плотской нежности, которую ищут мужчины и женщины, а той нежности, которую испытываешь к человеку, разделяющему твою беду, понимающему

твою боль. Это была дружба, закаленная в огне, хрупкая, но прочная.

Однажды Люда отравилась. Тюремной едой травились часто, все.

Но у Люды все было как-то особенно тяжело. Она скручивалась от боли, ее лицо

исказилось, кожа покрылась липким потом. Смотреть на нее было невыносимо. Я

чувствовала, как ее муки отзываются во мне острой, ноющей болью.

Я звала на помощь, кричала, стучала в дверь камеры, но тщетно. Никто не слышал, никому не было дела. В этом царстве равнодушия мы были брошены на

произвол судьбы. Я прижимала Люду к себе, гладила по волосам, шептала

бессвязные слова утешения. Я пыталась хоть как-то облегчить ее страдания, но все

было бесполезно.

Её тело била дрожь, дыхание становилось все более прерывистым. В ее глазах застыл ужас, немой вопрос: Почему?. Я не знала, что ответить. Я чувствовала себя

беспомощной, словно маленькая девочка, потерявшаяся в темном лесу.

В какой-то момент Люда перестала дышать. Ее тело обмякло, и я поняла, что все кончено. Моя подруга, моя единственная опора в этом аду, покинула меня.

Я рыдала, обнимая ее бездыханное тело, чувствуя, как вместе с ее жизнью из меня

уходит частичка моей души. В этот момент я поняла, что в тюрьме умирает не

только тело, но и надежда, вера в человечность.

ГЛАВА 3

Время в тюрьме шло своим чередом, после Люды я больше ни с кем не

сдружилась, да и не хотела. Ходила на работу, шили всякие заказы, но я часто представляла свое светлое будущее: как я выйду на волю и как буду жить…

Я мечтала о маленьком домике с садом, где будут расти розы и лаванда.

Утром, просыпаясь от пения птиц, я буду пить кофе на веранде, вдыхая свежий

воздух свободы. Работа? Я хотела бы открыть небольшую мастерскую, где смогу

заниматься любимым делом – писать картины и оформлять их в багеты ,участво-вать на выставках . Никаких больше казенных заказов, только творчество и радость от своей работы.

Вечерами я представляла, как гуляю по улицам города, любуясь огнями и

витринами магазинов. Никто не смотрит на меня с подозрением, никто не знает о

моем прошлом. Я просто женщина, живущая своей жизнью.

Иногда, правда, накатывало отчаяние. Я боялась, что прошлое никогда меня

не отпустит, что клеймо тюрьмы навсегда останется со мной. Но я гнала эти мысли

прочь, заставляла себя верить в лучшее. Ведь если не верить, то зачем тогда жить?

Воля… Я чувствовала её вкус на кончике языка, она манила и звала, придава-ла сил и надежду. И я знала, что однажды настанет день, когда я переступлю порог

тюрьмы и вдохну полной грудью воздух свободы. И тогда начнется моя новая

жизнь.

Размышляла о том, почему в жизни я ловила все вихри судьбы, почему с самого

детства я попала в жизнь с названием адова мясорубка. Может, дело в особом маг-нетизме, притягивающем бури? Или в какой-то генетической предрасположенно-сти к хаосу?

Каждый новый день казался экзаменом на выживание. То предательство, то вне-запная потеря, то борьба за самое необходимое. Когда другие дети строили замки

из песка, я возводила баррикады против жизненных ударов. Когда ровесники мечтали о сказочных принцах, я разрабатывала стратегии самообороны.

Иногда, глядя в зеркало, я видела в отражении не сломленную жертву, а воина, закаленного в огне бед. Воина, который научился распознавать приближение грозы

задолго до первых раскатов грома. Воина, умеющего превращать боль в силу, а

слезы – в оружие.

Но даже самый закаленный воин нуждается в передышке. В тихом уголке, где

можно залечить раны и обрести новые силы. И я продолжаю искать это место, ве-ря, что однажды найду его. Место, где вихри судьбы утихнут, а в душе воцарится

Долгожданный покой. Место, где можно будет просто жить, дышать и наслаждаться каждым мгновением, не ожидая очередного удара. Место, где я смогу, наконец, позволить себе быть просто счастливой.

Звук ржавого скрипа двери вторгся в мои светлые мечты, как резкий укол. Голос конвоира, грубый и безучастный, прозвучал как приговор: «Осужденная Соколова, на выход. Вас начальник вызывает..

Автоматически, повинуясь заученному ритуалу, я протянула руки для наручников. Холод металла сковал запястья, но куда сильнее сковывал страх неизвестности. «Что я сделала? За что меня вызывают?» – пульсировало в голове.

Я старалась быть незаметной: работала усердно, не нарушала правил, держалась в стороне от конфликтов. Что могло произойти? Эта мысль грызла меня, пока.

конвоир вел меня по коридорам, унылым лабиринтом казенных стен.

Переступив кабинет начальника колонии ,я по начала говорить заученную фразу. Залюченная Соколова Викторя статья......Меня прерывает

начальник на полуслове,знаю Виктория ,знаю. Присаживайся на вот этот стул..

Я обомлела от такого гостеприимства, зная, что нахожусь в тюрьме, а тут – настоящий праздник. Начальник, с каким-то хитрым огоньком в глазах, начал меня.

спрашивать.

Виктория, ну как ваше самочувствие? Что-то вас тревожит, может быть? Я так

удивилась этому вопросу. Я на зоне, что ещё меня может тревожить? Вопросы сыпались и сыпались…

На миг можно было подумать, что я пришла в гости к старшему брату. Тут начальник начал диалог, его голос стал ниже и более проникновенным: Виктория, вы.

же понимаете, мы здесь заботимся о каждом. Хотим, чтобы пребывание здесь было

максимально комфортным… насколько это возможно, конечно.

Просто, знаете, нам стало известно об одном… инциденте. И мы бы хотели, чтобы вы нам помогли прояснить некоторые детали.Он замолчал, выжидающе глядя

на меня. Что за инцидент? спросила я, стараясь сохранить спокойствие. Сердце, однако, уже бешено колотилось.

Инцидент таков, вашу подругу Люмилу, как мы узнали из экспертизы, её отравили

целенаправленно.

Что-то вы об этом знаете? Или слышали? Может быть, знаете, кто бы это мог

сделать? Услышанные слова меня привели в состояние помутнения, тем самым вызывая приступ тошноты. Я замотала головой и, быстро и не веря словам, начала говорить как заведенная кукла: Как отравили? Кааак?? За что?

Почему? Она ни с кем не конфликтовала никогда!"

Вопросы вылетали один за другим, словно выпущенные из пулемета. В голове

пульсировала лишь одна мысль: Люмила, отравлена? Это казалось абсурдом, не-возможным. Она всегда была такой жизнерадостной, такой открытой и дружелюб-ной. Кто мог желать ей зла?

Мои пальцы судорожно вцепились в краешек стола, пытаясь хоть как-то удержать-ся в этом зыбком мире, где реальность внезапно исказилась, превратившись в кошмарный сон. Я отчаянно пыталась вспомнить хоть что-то, какую-то деталь, которая

могла бы пролить свет на эту ужасную трагедию. Может быть, Люмила рассказы-

вала о чем нибудь?

Но в памяти всплывали лишь обрывки веселых разговоров, шуток и планов на

будущее.

Неужели я действительно ничего не знала? Неужели была настолько слепа, что не

замечала надвигающейся беды? Чувство вины сдавливало горло, мешая дышать.

Расспрашивали меня около час, может полтора, думали я что-то скрываю и не

говорю ничего, прикрывая кого-то. Мы с Людмилой были близкие подруги, делились всем, но на самом деле я и сама ничего не знала. Возможно, Людмила не решалась мне рассказать об инциденте или сама не думала, что возможен такой исход.

От кабинета начальника до камеры я шла, не чувствуя бетонного пола под ногами, в голосе застрял комок из слез и боли, но волю чувствам на зоне давать, увы, не стоит, иначе тебя сломают, прогнут, и ты не выживешь.

В камере меня встретили настороженные взгляды. Женщины, измученные жизнью и заключением. Я старалась не выдавать ни единой эмоции, которая могла бы

свидетельствовать о моей слабости.

Каждая из них – отдельная история, часто трагичная и жестокая. Мне предстоя-ло научиться жить и выживать в этом мире, где закон – лишь слово, а выживает

сильнейший, хитрейший, и тот, кто умеет держать удар.

Эта я ночь была самой тяжелой. Бессонница, давящая тишина, нарушаемая

лишь вздохами и шорохами, и осознание того, что свобода осталась где-то далеко, за этими холодными бетонными стенами. И что со мной может произойти тоже

самое,что и с моей подругой.

Я лежала на жесткой койке, глядя в потолок, и старалась не думать о том, что

ждет меня впереди. Нужно было выжить.

Со мной в камере никто не разговаривал, я же считалась детоубийцей, и таких

на зоне не любят. Я бы тоже не любила, не понимала. Но тут доказывать что-то бы-ло бесполезно, все твердили: суд приговорил, значит виновата.

Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, был словно удар кинжалом в самое

сердце.

В этих глазах читалось презрение, отвращение, непонимание. Как будто я –

воплощение самого страшного кошмара, способное осквернить все вокруг одним

своим присутствием. Я чувствовала себя прокаженной, обреченной на одиночество

и вечное порицание.

Ночью в камере воцарялась особенно гнетущая тишина.

Каждая минута, каждая секунда казалась вечностью. Я лежала на своей койке, пытаясь не думать о том, что меня ждет впереди. В голове, как заезженная пластинка, крутились одни и те же вопросы: за что? Почему именно я? Как такое могло случиться?

Я знала, что должна быть сильной. Должна выжить, несмотря ни на что, чтобы доказать свою невиновность, очистить свое имя. Но как это сделать, когда весь мир

настроен против тебя? Когда даже самые близкие люди отвернулись?

Я чувствовала себя маленькой и беззащитной перед лицом этой огромной несправедливости. Но где-то в глубине души еще тлела надежда. Надежда на то, что

рано или поздно правда восторжествует, и я смогу вернуться к нормальной жизни.

Но пока что мне оставалось только ждать и молиться, чтобы выдержать этот ад на

земле.

А что говорить про сокамерниц и их взгляды косые на меня, если собственная

родня от меня отреклась, и моя подруга, с которой мы дружим с 5-летнего возраста, отказалась от меня, сказав, что никогда не поймет меня и не примет, так как я убила

собственного сына!

Слова эти, словно ледяные осколки, вонзались в самое сердце, раз за разом напоминая о непоправимом. Я помню, как дрожали мои руки, когда я подписывала какие-то бумаги, а в голове пульсировала лишь одна мысль: За что? За что мне это?

За что ему это? Вопросов было больше, чем ответов, и ни один из них не приносил

облегчения

В камерах, пропитанных запахом сырости и отчаяния, взгляды других заключенных были не лучше. В них читались презрение, страх и даже какое-то болезненное

любопытство. Я стала изгоем, тем, кого боятся и ненавидят. Но кто мог понять ту

бездну отчаяния, которая захлестнула меня в тот роковой день? Кто мог знать, какие демоны терзали мою душу?

Но, несмотря на всеобщее осуждение и отказ близких, я знала одно: я должна

жить. Жить и нести свой крест. И, возможно, когда-нибудь, вдали от людских глаз

и злых языков, я смогу найти покой в своей истерзанной душе. Но до тех пор, я бу-ду жить в этой клетке, в клетке своей совести, в клетке всеобщего презрения.

Очень тяжело жить в мире, когда ты несешь наказание, которое ты не совершала, но и доказать ты обратного не можешь, тебя просто-напросто не желают слушать и не дают сказать все как было, да и не верят.

Этот мир, окрашенный в серые тона беспросветности, давит своей несправедливостью, словно тонны свинца.

Каждая секунда – это напоминание о том, чего лишили, в чем обвинили, от че-го отвернулись. Сердце разрывается от бессилия, когда сталкиваешься с равноду-шием и предубеждением. Голос тонет в пучине недоверия, слова теряют свою силу, превращаясь в пустой звук.

Как жить дальше, когда каждый взгляд – это упрек, каждое слово – обвинение?

Как сохранить остатки веры в справедливость, когда сама система, призванная

ее защищать, оказалась глуха и слепа?

Но даже в самой темной ночи есть отблеск надежды. Надежда на то, что когда-нибудь правда восторжествует, что найдется тот, кто услышит, кто поверит, кто поможет вернуть украденное имя и достоинство. Надежда – это последний оплот, за который цепляется душа, не желая окончательно погрузиться во мрак отчаяния.

И пусть путь к истине будет долгим и тернистым, эта надежда – маяк, указываю-щий направление к свету, к свободе, к жизни.

ГЛАВА 4

На днях я стала замечать, как моё здоровье стало ухудшаться.

Стали выпадать волосы от нехватки витаминов и не полноценной еды.

Каждая прядь, покидающая мою голову, уносила с собой частицу надежды, кусочек былой силы и красоты. Кожа приобрела землистый оттенок, словно песок

с могилы. Без свежего воздуха и солнечных лучей она потеряла свою упругость и

сияние, став похожей на пергамент, исписанный горькой историей.

Зубы стали крошиться, словно древние руины под натиском времени. Каждый

укус отзывался болью, напоминая о том, как далеко я ушла от нормальной жизни.

Простая трапеза превратилась в мучение, а некогда любимые блюда вызывали

лишь тоску по вкусу свободы.

Я сильно похудела, кости проступали сквозь кожу, словно контуры корабля, потер-певшего крушение. В зеркале я видела лишь тень себя, призрака, запертого в этом

каменном склепе. Слабость сковывала движения, каждое усилие отзывалось изне-можением.

Иногда, обессилев, я падала на жесткую койку и смотрела в потолок, пытаясь

отыскать там хоть какую-то искру надежды. Единственное, что оставалось у меня

– это воспоминания о прошлом, о тех днях, когда я была здорова, сильна и свободна. Эти воспоминания согревали меня в холодные ночи и давали силы двигаться

дальше, несмотря ни на что.

Ну а чего еще мне было ожидать, ведь я не на курорте, а в тюрьме, где повсюду сырость и плесень, которые очень плохо влияют на здоровье.

С каждым днем становится все сложнее дышать полной грудью. Кашель мучает меня почти беспрерывно, а голова раскалывается так, будто ее пытаются расще-пить. Врачи здесь, конечно, есть, но их помощь оставляет желать лучшего. Осмотр

проходит быстро и поверхностно, а лекарства выдают самые простые и дешевые, которые едва ли помогают.

Я пытаюсь держаться, чтобы не унывать. Стараюсь делать зарядку по утрам, чтобы разогнать кровь и укрепить тело. Читаю книги, чтобы отвлечься от мрачных

мыслей. Пишу письма родным и близким,пусть даже без ответа,я это делаю чтобы

не терять связь с миром.

Но иногда, особенно по вечерам, когда вокруг воцаряется тишина и одиночество становится особенно острым, я чувствую, как силы покидают меня. Как надежда тает, словно снег на солнце. И тогда мне хочется только одного – чтобы все это

поскорее закончилось. Чтобы я снова смогла вдохнуть полной грудью свежий воздух и увидеть ясное небо над головой.

Иногда я вспоминаю, как мы с Кариной гуляли по ТЦ, пили мой любимый Ирландский кофе, болтали обо всем на свете. В такие моменты мир казался простым

и понятным, полным светлых надежд и беззаботного смеха. Мы строили планы на

будущее, мечтали о путешествиях и новых открытиях, не подозревая, что судьба

уготовила нам совсем другой сценарий.

Помню, как Карина стала крестной Тёмки. Это было невероятно трогатель-ное событие. Она так тщательно готовилась к этому дню, выбирала подарок, учила

молитвы. Ее глаза светились радостью и гордостью. Казалось, она заранее знала, как сильно полюбит этого маленького человечка.

Как она готовилась к этому событию… Каждая деталь была продумана до

мелочей, от выбора наряда до слов, которые она собиралась произнести во время

крещения. Она хотела, чтобы этот день стал особенным не только для Тёмки, но и

для всех нас.

Карина не просто стала крестной, она стала настоящей второй мамой для не-го. Она проводила с ним часы напролет, играла, читала сказки, учила рисовать. Ее

любовь к Тёмке была безграничной и искренней. И я знаю, что эта любовь будет

согревать его всю жизнь.

Эти воспоминания – словно лучи солнца, пробивающиеся сквозь густую

тьму. Они напоминают мне о том, что когда-то в моей жизни было счастье, была

любовь, была надежда. И пусть сейчас все кажется безнадежным, я верю, что однажды я снова смогу почувствовать себя счастливой.

Обещаю себе и всем, кто в меня не верил, кто думает, что я убила сына, я вернусь и верну доверие родных и близких. Я докажу, что невиновна, что все случившееся – страшная ошибка, трагическое стечение обстоятельств, но не намеренное

злодеяние.

Я выдержу все испытания, пройду сквозь огонь и воду, но добьюсь справедливости.

Я знаю, путь будет нелегким, каждый шаг – борьбой. Встречу презрение, непонимание, отчаяние будет подкрадываться, словно тень. Но я не сдамся. Во мне горит

огонь, который невозможно потушить, – любовь к моему сыну, вера в правду и неу-кротимое желание вернуть свое доброе имя.

Еще с Каринкой мы погуляем, как раньше, в Торговом Центре и обязательно

попьем мой любимый Ирландский кофе в том кафе. Вспомним былые времена, по-смеемся над глупостями, поделимся сокровенными мыслями. Нам будет о чем поговорить, о чем помолчать. Дружба, проверенная временем и испытаниями, станет

еще крепче и ценнее.

И в тот момент, когда я снова буду держать в руках чашку ароматного кофе, глядя в счастливые глаза Карины, я пойму, что все мои усилия не были напрасны.

Что я вернулась, чтобы жить, любить и верить.

Я верю, что я пройду этот путь. Да, тяжелый, да, тернистый, но я выйду побе-дителем. Я хочу жить. Не просто существовать, волача жалкое подобие жизни в те-ни воспоминаний и боли, а именно жить – дышать полной грудью, чувствовать

вкус каждого дня, наслаждаться простыми радостями, которые раньше казались такими обыденными.

Я хочу видеть солнце по утрам, ощущать тепло его лучей на своей коже, слышать пение птиц, вдыхать аромат цветов.

Я хочу снова почувствовать себя человеком, а не тенью, запятнанной несправедливым обвинением. Вернуть себе имя, которое принадлежит мне по праву.

Я хочу снова любить и быть любимой. Обнять своих родных и близких, при-жаться к ним, почувствовать тепло их объятий, услышать слова поддержки и обо-дрения. Вернуть утраченное доверие, залечить нанесенные раны, построить заново

разрушенные мосты. Это будет долгий и трудный процесс, но я готова .

Я хочу осуществить свои мечты, реализовать свой потенциал, принести пользу миру. Заняться тем, что приносит мне радость и вдохновение. Помогать тем, кто

нуждается в помощи. Стать лучше, сильнее, мудрее. Я верю, что даже после такого

страшного испытания у меня есть шанс начать все сначала и построить новую, счастливую жизнь.

Ведь пока есть жизнь, есть и надежда. А надежда, как известно, умирает последней.

Сердце трепещет в предвкушении того дня, когда счастье станет моей постоян-ной спутницей. Я лелею в душе неутолимую жажду жизни, пламя, которое не гаснет даже в самые темные времена. У меня есть цель, светлая и чистая, – стереть из

памяти все, что омрачает мою душу, так, чтобы никто и никогда не смог догадаться

о пережитом, чтобы тень прошлого не омрачала мое будущее.

Я мечтаю о времени, когда смогу свободно дышать, когда каждый новый день

будет наполнен радостью и смыслом. Я хочу оставить позади все страдания и разочарования, все то, что тяготило мою душу. Я верю, что смогу построить новую

жизнь, полную любви, добра и надежды.

Пусть прошлое останется лишь туманным воспоминанием, которое не сможет причинить мне боли.

Я хочу, чтобы люди видели во мне лишь свет и тепло, чтобы моя жизнь была

примером того, что даже после самых тяжелых испытаний можно обрести счастье

и гармонию. Я буду стремиться к этому каждый день, каждым своим поступком, каждым своим словом. И я знаю, что у меня все получится.

Я настолько погрузилась в мечты о счастливом будущем, что вздрогнула, когда в камере открылась дверь, издавая характерный звук. Холодный металл

врезался в тишину, словно напоминая о границах, которые я так отчаянно пыталась преодолеть в своем воображении. Сердце забилось чаще, сжавшись от внезап-ного вторжения в мой хрупкий мир грез.

В этот момент, когда реальность грубо ворвалась в мои надежды, я почувствовала острую боль. Боль от осознания, что между мной и тем светлым, счастливым

будущим лежит еще долгий и тернистый путь. Боль от того, что прошлое, которое

я так жаждала забыть, снова напомнило о себе этим скрипом двери, этим серым

коридором, этим тяжелым взглядом надзирателя.

Но даже эта боль не смогла сломить мою решимость. В глубине души разго-рался огонь надежды, пламя неугасающей веры в то, что однажды я смогу вырваться из этого мрака и обрести то счастье, о котором так мечтаю. Я знала, что это по-требует огромных усилий, что мне придется бороться за каждый свой вдох, за каждый шаг к свободе.

Но я была готова. Готова к любым испытаниям, лишь бы однажды увидеть

солнце, почувствовать тепло земли под ногами и вдохнуть полной грудью воздух

свободы. И в этот момент, когда дверь камеры снова захлопнулась, оставив меня в

одиночестве, я еще сильнее сжала кулаки, твердо пообещав себе, что обязательно

выстою и стану счастливой.

На пороге камеры я увидела испуганный силуэт девушки. Мы все такие сюда

приходим, сломленные и потерянные, с надеждой, угасающей с каждой секундой.

Сперва я подумала, что мне показалось, что это игра света и теней, болезненный

обман зрения. Но присмотревшись, я поняла, что девушка, как сестра-близнец, похожа на Люду, мою убитую кем-то подружку Люду. Боль пронзила меня, как удар

ножа, заставив задохнуться от воспоминаний.

Это сходство заметила не только я, но и сокамерницы. Одна, не сдержавшись

от удивления, выдала какой-то возглас на подобие оххх, как похожа на Люду!.

Этот звук, полный изумления и ужаса, эхом отразился в моей душе, разрывая на

части заживающие раны.

Девушка стояла, смотрела на нас, не понимала, почему мы так пристально ее