Выше крыши

– Блин, мама! – вспоминает Максик.

– Что, мама?

Макс сбрасывает рюкзачок, который давно сроднился с его спиной, если не прирос со времен приземления в могилу. Он легкий, потому что внутри лежат только пирожки с вишней. Поправочка: теперь блинчики с вишней. Благо что кружка-термос с кофе осталась в изначальной форме.

– Будешь пиро-блинчики с вишней? Тебе точно понравится, это выглядит как кровавое месиво, – Максик садится рядом с Настей, и они вместе заглядывают в открытый рюкзак.

– В итоге ты ничего не понял из того, что я пыталась до тебя донести, – тяжело вздыхает Настя, доставая пирожок по частям, и, пачкаясь, в отчаянии откусывает большой кусок.

– Да понял я все. Вроде: прыгая по гаражам, вспомни о том, что будешь умирать. Знаю. И теперь понимаю, как для тебя это важно.

– А что за елка-барахолка?..

IV

«После всего, что было, она не может не прийти! – считает Максик. – А что было? Ничего же. Наши отношения связаны скоротечным договором, но даже тот на словах».

Однако Максик привык доверять людям, в особенности готессе, опаздывающей вот уже на полчаса. Город постепенно засыпает, погружаясь во тьму. Только уличные фонари и прожекторы освещают путь, и Макс теперь не рассчитывает на вспомогательный закат, дарующий хоть какое-то естественное освещение. Он, облаченный в зеленый спортивный костюм, стоит рядом с забором, с которого все и начнется. Если Настя придет.

Она приходит. Тогда, когда мысли в голове Максика зацикливаются и скачут по кругу; на безоблачном и беззвездном небе мерцает серебряный серп – половинка от луны; кожу холодит промозглое время года, но не более, температуры еще не успели опуститься до критических значений, правда, Макс слишком поздно вспоминает о перчатках.

– Извини, опоздала. Препод задержал после лекции, – Максик и не знал, что дитя тьмы способно на извинения.

– Так, – обегает быстрым взглядом наряд готессы Максик, – а эти штаны тянутся? Ощущение, будто это твоя вторая кожа.

– Боюсь представить, чем мы будем заниматься.

На Насте плотные кожаные штаны, приятные на ощупь, но совершенно не подходящие для активного движения. «Отменить? Из-за штанов? Ну нет. Пусть разорвет, раз не подготовилась». Верх тоже наименее подходящий – объемная черная майка и надетая на нее кожанка с нашивками разных музыкальных групп, вроде Marilyn Manson, The 69 Eyes, Mötley Crüe, The Sisters of Mercy, The Alice Cooper Band, Megadeth – Максик ни за что бы не прочитал всех названий. Ясно одно: куртка Насти как навигационное табло, где, кажется, тыкнешь в любую группу, и девушка расскажет о ней все. Максик же, напротив, привык слушать то, что играет, толком не запоминания названий групп или слов песен.

Скинув с плеча спортивную сумку, он достает из нее обвязку, тросы и карабины. В первую очередь обслуживает себя – вдевается в обмундирование, регулирует посадку, затягивает ремешки, чтобы страховка сидела на нем как влитая. Обеспеченный защитными доспехами, он приступает к переодеванию Насти.

– Своеобразный набор юного бэдээсэмщика, – она ему не мешает. Расставив руки в стороны, наблюдает, как Макс возится с веревками на ее талии.

– Вообще-то это беседка, ну обвязка для страховки, но твоя шутка мне нравится.

– И куда мы… собираемся?

– На башенный кран, – легко заявляет Максик, продолжая подтягивать лямки поясков, располагающиеся на бедрах Насти.

– Ты серьезно? Не могли мы просто залезть на какую-нибудь крышу?

– Банально, твой брат так уже делал: водил Лану на крышу. Не хочу повторяться. И у нас уговор, на крыше ты ничего не поймешь.

– Нет! Я не полезу! Ни за что! Нет! – вскрикивает Настя и шарахается от Макса подальше. Он не перестает удивляться: обычно спокойная и монотонная Настя на его глазах разворачивает настоящую истерику.

– Но мы это сделаем.

– Никогда!

Настя отбегает от Макса и начинает активно распаковывать себя из обвязки. Пальцы ее не слушаются. Максик видит, как девушка ломает ногти, пытаясь схватиться хоть за какой-нибудь ремешок. Она рычит от ярости. Психует. А сделать ничего не может – крепление не поддается. Настя смотрит на Максика злым и одновременно безнадежным взглядом, таким, который бы молил о пощаде, но, если выпустить ее из оков – его ждет моментальная смерть.

«Черт, я ее напугал. Она мне ничем не обязана. Вот и все. А ты размечтался, идиот, что она согласится…»

– Ладно. Хорошо. Извини. Никаких башенных кранов, понял, – выставляет перед собой ладони Максик, как бы успокаивая взволновавшуюся девушку. Или, может, для того чтобы показать, что у него в руках ничего нет, он не собирается продолжать вешать на нее карабины или веревки. – Просто погуляем, до дома. Скинем сумку, и я свожу тебя в кафе. Идет?

Настя подходит недоверчиво, маленькими и неуверенными шажками. Максик замечает, что она трясется. Готесса оказывается перед ним безоружной, хоть и толстокожей (кожаная куртка и штаны смотрятся очень убедительно), но точно голая. Всего одной фразой, одной смелой идеей, ему удается разрушить этот барьер между ними.«Вот только убежит, – предполагает Максик. – Сниму снарягу, и она сразу же исчезнет. Я поспешил…»

– Прости.

– Думаешь, я трусиха?

– Нет, это я идиот, сужу по себе. Привык работать на высоте, разукрашивая дома, и почему-то решил, что на такое способны все.

И все же Настя остается. Обвязка упакована в сумку, будто ее и не было здесь, а готесса продолжает стоять рядом, словно вросла в землю. Максик забрасывает на плечо вечную ношу и берет Настю за руку. То ли девушка настолько занята собственными мыслями, то ли ее страх перемешан с реальностью, но она не отдергивает ладонь. Они впервые идут за руку, переплетаясь пальцами. Максик испытывает неимоверное блаженство, чувствуя Настю своей кожей. Ее пальцы теплые, нежные, ногти, выкрашенные в черный, гладкие. Он всячески старается насладиться моментом, потому что знает: через секунду-другую все может измениться. И Настя снова закроется от него, нагрубит, отпрянет. Он готов к любому исходу, понимая, что она будет права.

– Сегодня без прозвищ? – усмехается Настя, смотря себе под ноги.

– Почему же? У меня припасено еще несколько. Например, Тарантул5. Как тебе такое?

– Позерство, конечно, но подойдет. Друзья зовут меня Бэтти, – признается Настя.

– Типа летучая мышь? Почему все дороги в вашей семье ведут к Бэтмену? – посмеивается Максик, вспоминая «творение» Эда на стене гаража.

– Есть еще один перевод: сумасшедшая.

– Хм, ты знаешь, подходит, – кивает Макс и получает толчок бедром, поэтому сразу же оправдывается: – Шучу.

Максу не хочется спешить домой, прерывать этот трогательный миг, в прямом смысле: он по-прежнему не выпускает ее ладонь из своей. Шутит, Настя вроде бы даже смеется. И ничего страшного, что на небе нет звезд. Неважно, что устроить экстремальное свидание не вышло. В жизни постоянно так – редко что-то идет по плану. Но что интереснее: события, происходящие взамен, оказываются куда приятнее ожидаемых. Максик сворачивает с главной улицы, они петляют меж новостроек и обшарпанных высоток, заглядывают во дворы и осматривают балконы, мерзнут под покровом надвигающихся сумерек, становятся ближе, сокращая дистанцию. Максик узнает, что Настя хочет найти работу в ритуальном агентстве, сам он рассказывает ей о предстоящем проекте – мурале на одном из фасадов многоэтажных домов. Ему нравится пить кофе, Настя предпочитает тизан, травяной чай, особенно вкусный, говорит, с облепихой. Вдвоем они сходятся на любви к искусству, в частности, оба обожают работы Микеланджело. Обсуждают ужастики, книги, Настя то и дело возвращается к музыке, чуть ли не пихает в ухо наушник Максу, лишь бы он послушал ее любимую композицию.

– Посмотри, – показывает наверх Максик, заведомо остановившись, чтобы продемонстрировать свой рисунок на стене дома. – Это Лана. Твой братец попросил нарисовать граффити для любимой.

Лана давно не живет в доме напротив, не выходит на балкон, чтобы посмотреть на портрет с жизнеутверждающей надписью: «Нет границ, есть только препятствия. Ладно?». Но почему-то Максика этот рисунок волнует, запускает в голове воспоминания о том, как он рисовал гимнастку на перекладине, как это было необходимо для Эда, точно воздух. Пернатый хотел, чтобы его Белка помнила о внутренней силе, возвращалась к этим граффити, когда жизнь снова повернет не в ту сторону. И Макс полагает, что так оно и вышло. Только теперь на рисунок наверняка чаще смотрит отец Ланы. Или прохожие, или туристы, случайно забредшие на второстепенные улочки, или Настя, уже которую минуту не спускающая глаз с портрета подруги.

– Наверное, это было нелегко, – тихо произносит Настя.

– Бэтти, не в этом мире проще, – Максик решил, что имеет право теперь так ее называть. – Но для хорошего человека мне любое дело по плечу. С Эдом я знаком по меньшей мере… лет шесть? Да, около того. Он сразу увидел во мне художника, поддержал, когда я хотел все бросить, а позже позволил рисовать у себя в кабинете, тренироваться на эскизах для тату. Я не вспомню, что он мне тогда сказал, но отлично помню эмоции. То, как я себя рядом с ним чувствовал. Это тепло, доброта. Эд добряк, как выяснилось, еще и романтик. Лана растормошила в нем что-то трепетное.

– Что ты чувствуешь рядом со мной?

– Любопытство. И заинтересованность. Но ты прячешься. Говоришь, что тебе плевать, а сама считаешь мой апрель для сентября. Хотя ни один из моих лучших друзей этого не делает. Это муторно долго. Я осмелюсь предположить, что нравлюсь тебе. Тсс, ничего не говори, – Максик прикладывает к ее губам указательный палец, видя, что Настя готова возразить на его откровение чем-то колким. Продолжает: – Мне нравится с тобой замедляться. В этом бесконечном круге дел находить время для встреч, кладбищ, разговоров, даже просто молчать. Потому что ты знаешь, что жизнь утекает, и все равно не покидаешь меня. Значит, я нужен тебе… надеюсь, не для жертвоприношения.

– Все, хватит!

Настя, схватив Макса за грудки кофты, наклоняется к его губам и целует. Это происходит настолько внезапно и быстро, что он толком не успевает среагировать. Максик поддается напору готессы и закрывает глаза. Его руки зависают в неопределенности: позволено ли ему положить их на ее талию или лучше не рисковать? Свою ладонь Настя запускает ему в волосы, прокатываясь пальцами по затылку. За пятерней следом бегут мурашки, либо это ветер в его голове. Губы соскальзывают и снова находят друг друга. И только Макс вроде бы решается прикоснуться к щеке Насти, почувствовав холод ее бледной кожи, девушка завершает поцелуй. Она самодовольно улыбается, увидев, что застала Макса врасплох, и идет вперед по дорожке из камня, будто ничего и не было, а их мимолетное сближение ему только приснилось.

– Охренеть же! – догоняет ее и все-таки напоминает Максик.

– Только попробуй об этом пошутить! – щурится на него Настя. – Я замерзла, давай уже закинем твою сумку, и ты проводишь меня домой.

Но не тут-то было…

– Ребята! Как здорово, что вы решили зайти домой. Я как раз готовлю десерт! Настенька, ты любишь кексы? С изюмом, – встречает их у входа в дом Раиса Петровна, мама Максика.

– От кекса не откажусь, спасибо! – смущенно говорит Настя.

– Вот и славно! Проходи, чувствуй себя как дома!

Едва женщина убегает на кухню, Настя бросает подозрительный взгляд на Максика.

– Ты знал, да? – грозно, но шепотом спрашивает девушка. – Какого черта твоя мама называет меня по имени? Ты что, рассказывал ей про меня?

– А ты думаешь, как бы мы на кран полезли?! Папа на нем работает, пришлось рассказать. Он нас ждал сегодня в сторожке.

До Насти наверняка доходят некоторые детали несостоявшегося предприятия. То есть они бы не полезли на абы какой кран с риском нарваться на охрану или любые другие неприятности, он был под присмотром профессионального крановщика, к тому же Максик позаботился о страховке. Единственное, что смущает Настю, – вовлеченность всего семейства ради нешуточного свидания на высоте.

Но едва Максик заводит гостью в свою комнату, неуютное чувство улетучивается. Перед ними предстает свободное пространство, где пол, балки, потолок и стены – все деревянное, как те самые домики на дереве из детских фантазий. Настя прикасается к карандашным наброскам на стенах. Не кто иной, как сам Максик, воссоздал целый черно-белый комикс с любимыми героями из разных киновселенных. Заглядываясь на застывшие кадры и вычитывая отдельные фразы, Настя доходит до отрывного календаря. С виду он обычный, если не приглядываться к числам. На листке красуется сегодняшнее – сто семьдесят шестое апреля. Максик молчит и позволяет Насте полностью погрузиться в атмосферу его обитания. По меньшей мере он проводит здесь часов десять в сутки, из которых примерно шесть тратит на сон, остальные четыре – на еду и рисование.

В углу комнаты стоит его собственный книжный шкаф, полностью забитый художественной литературой, в основном фантастикой. Однако книги развернуты корешками назад, отчего неразборчивым гостям трудно догадаться об имеющихся авторах на полках. На срезах страницы цветные, с узорами, порой даже с изображенными на них героями сюжетов.

– Твоя работа? – кивает на книги Настя.

– Иногда беру заказы от авторов, – пожимает плечами Максик.

– И удобно так смотреть телевизор? – переключается на совершенно противоположное девушка.

Она подходит поближе к кровати, над которой на кронштейнах закреплен монитор таким образом, что нужно лечь, чтобы увидеть происходящее на экране. Максик демонстративно плюхается на мягкий матрас и делает вид, будто смотрит телевизор.

– Обычно я еще рисую в этот момент, – добавляет он. – Хочешь, можем глянуть фильмец? Иди ко мне.

– Рано.

– Ты вроде была не против «кекса», помнишь? – подшучивает Максик, но тут же поднимается с кровати.

– Вот она! – Настя, наконец приметив интересующий ее предмет интерьера, мчит через всю комнату в противоположный угол. – Думала, она будет стоять по центру…

Вдвоем они смотрят на искусственную елку длиною не больше полутора метров. Обычных, присущих новогоднему празднику игрушек и гирлянд на ней нет, зато пушистые ярусы веток почтительно занимают брелоки, конфеты, ключи, купоны, шнуры для зарядки, серьги, киндеры, стики с записями, наушники, чайные пакетики, а во главе всего – на самой макушке – красуется паспорт, закрепленный домиком, обложкой кверху. «Чтобы не потерять», – комментирует сие явление Максик.

– Как тебе это в голову пришло? Просто безумие, – поражается Бэтти, изучая висящие предметы на елке.

– Ну сначала я ставил елку, как все: в двести пятидесятых числах апреля, – говорит Максик и тихо поясняет: – В декабре, – после снова рассказывает обычным голосом. – Мы праздновали российский Новый год, потом приходил Старый Новый год и Китайский. В некоторых странах, по типу Индии или Ирана, его празднуют весной, а там и до Первого апреля недалеко. И вот что я подумал. К чертям собачьим, ее вообще убирать? Елка – праздник? Тогда пусть он будет каждый день, этот праздник. У нас с друзьями даже появилась традиция: когда кто-то приходит в гости, то оставляет на память некий предмет, вешает его на ветку. А когда мне хочется поностальгировать, я сажусь около елки и рассматриваю сувениры. И знаю, что вот эти сережки мне оставила Лана, а там мои первые наушники, еще проводные, крутые, мне нравились, это брелок с йогом от Влада. Эд повесил конфетку, сказал, мне на черный день. Да, в целом елка похожа на барахолку, неплохо бы ее разобрать, но мне дороги эти «игрушки». В них – целая история моей жизни.

– Могу ли я кое-что оставить? – похоже, традиция Насте пришлась по вкусу.

– Конечно! Еще спрашиваешь! Прошу!

Максик широким жестом приглашает девушку к елке, стараясь не подглядывать, чтобы не узнать заранее, что она для него приготовила. Из-за двери доносится голос мамы, приглашающей Макса и гостью за стол. «Сейчас, сейчас», – кричит он в ответ. Максику хочется растянуть мгновение сюрприза, будто сейчас ему преподнесут долгожданный подарок, как на день рождения. Даже когда Настя уверенно отходит от елки, он закрывает глаза ладонями и, сам себя раздразнивая, считает до десяти. Сквозь пальцы, сквозь маленькие щелочки, щурясь, он с осторожностью присматривается к одной зеленой веточке. Ее он выделяет сразу же из всех многочисленных. Нечто новое, неопознанное висит на среднем ярусе и привлекает все его внимание. Там, на небольшом полотне, размером в половину денежной купюры, красным на черном вышито его имя.

«Это же браслет! Или как говорила Лана? Фенек… фенечек… Фенечка!» – подпрыгивает от восторга Максик. Он не верит своим глазам. Настя сплела из нитей для него браслет! Что в сотый раз подтверждает факт: между ними не просто договор и сухие доказательства, между ними…

Совсем не стесняясь, не переживая, что Настя его оттолкнет, Максик стискивает готессу в крепкие объятия, до наивного детские. Он прижимает ее к себе не как девушку, а как человека, для которого готов на многое. После такого подарка Максик больше не поверит в ее грубое «заткнись» и «отвали». Это маска, защитная маска для поверхностных личностей, вешающих ярлыки таким, как Настя. А она достаточно тонкая душа, спрятанная за толстым слоем косметики и образом вычурных нарядов.

– Не рано? – смущается Настя от столь близкого контакта.

– В самый раз. Моя сумасшедшая.

V

Максик:Нужна помощь раненному в сердце. Орган ноет, предупредительно бьет по мозгам.

Эд:Тебя не только сердце бьет по мозгам.

Лана:Я жажду подробностей!

Максик:Встречаемся через час у дома на курьих ножках.

Влад:Что задумал?

Максик:О-о, Тарзан, это по твою душу. Тебе понравится.

Чат замолкает. Это говорит о том, что ребята через час будут на месте, как того хочет Максик. Без лишних вопросов. Они такие же ужаленные в голову, ненасытные и безмерно влюбленные в жизнь. Макс лишь подкинул им наживку, а они заглотили не разжевывая. Когда на горизонте маячит взрослая жизнь со своими серо-бело-черными днями – тут подхватишь любое «давайте», разумеется, в рамках приличия и дозволенного моральными нормами.

Максик закидывает привычную коллекцию баллончиков в сумку, очередной раз поднимает взгляд на паутинку с фотографиями, развешанными по стене, как если бы он собирался стать сыщиком. Вот только его интересуют не преступники, а этажи и окна, высота, на которую нужно забраться, чтобы не промахнуться в итоге. Он проводит пальцем от одного кадра к другому, связанным желтой ниткой, затем переходит к следующей паре. Таких несколько, точнее сказать – семь. Многие координаты разбросаны по Тамбовску в разных районах, оттого Максик прикидывает, что сегодня получится закрыть максимум два проекта, расположенных поблизости. О самой идее как таковой пообещал себе молчать. Она не для того, чтобы потешить собственное эго.

– Сынок, уходишь? – спускаясь по лестнице, Максик встречается с отцом, Борисом Андреевичем.

Внешне они не сильно похожи: Максик белобрысый в маму, глаза голубые – тоже в нее, отец же русый и кареглазый. А вот ростом Макс наверняка не вышел в слиянии: папа и мама – оба невысокие. Если закопаться в семейных фотоальбомах, то сюда еще можно приплести бабушку по папиной линии: ее рост составлял сто сорок восемь сантиметров. Но Максик не был с ней лично знаком. Она умерла, когда ему еще не исполнилось и месяца. Остальные родственники редко приезжают в гости, может быть, из-за того, что семья Максика перебралась тридцать лет назад в тихий, ничем не примечательный городок? Обычно людям трудно преодолевать расстояния, особенно трудно – без желания вырваться из плена утомляющих будней и бесконечных обязанностей. Этим Максик и обожает семью трейсеров: они легкие на подъем.

– Да, нужно спасти этот город от серых стен, – поправляет сумку на плече Максик.

– Надеюсь, это легально? И не из-за той девушки в кожаных лосинах?

– Отчасти из-за нее, но не для нее. Не волнуйся, пап. Голова на месте.

– Это я и хотел узнать. Понимаешь, если человек не твой, ты не сможешь притянуть его к себе надолго, даже если будешь бегать по потолку или хватать с неба звезды.

– Она уже со мной, независимо от того, что я сегодня сделаю. Поначалу я думал, что покорю ее красивыми видами, замотивированными речами и прочим фарсом. Но она влюбилась в мою елку, представляешь? Так просто.

– Мне тоже нравится твой зеленый веник, – кивает папа. – Ну и здорово, что оно так. Удачи тебе. Испачкаешься в краску – домой не приходи! – похлопывает сына по плечу отец.

– Хорошо.

Можно было бы подумать, что Борис Андреевич не разделяет увлечения сына, но на самом деле он всего лишь беспокоится о здоровье жены. У Раисы Петровны аллергия на краску, именно поэтому комната Максика разукрашена карандашами, он тоже переживает за мамино состояние в моменты обострения.

Нестись вприпрыжку с поклажей, как всегда, неудобно. Максик грызет себя за то, что постоянно нарушает табу трейсеров о свободе передвижения. Но разве существуют просто трейсеры? Без собственного «я», чтобы вот так, без истории, бежать в известном лишь одному ему направлении? Конечно нет. Максик занимается спортом, чтобы рисовать в самых разных, малодоступных местах, он учится принимать решения в экстремальных ситуациях (по типу той, с могилой). Эд нуждается в друзьях, в общении, в том, чтобы кто-то был рядом, поэтому снова и снова приходит на тренировки. «А еще он пафосный придурок. Разбавляет паркур фрираном6, чтобы покрасоваться, но не суть», – вбросив убедительную мысль в голову, улыбается Максик. Лана подминает паркуром прошлое, изо дня в день доказывает себе, что ей не с кем соревноваться, кроме себя. Влад тренирует силу воли и выдержку. Друзья часто сравнивают его с Великим Мастером Угвэйем из «Кунг-фу панды» или Сплинтером из «Черепашек-ниндзя», или Дедусом из «Фиксиков», или в крайнем случае с Блум (тоже рыжая) из «Клуба Винкс», потому что Влад вечно такой себе на уме, затихает весь в раздумьях и рефлексии, а потом как толкнет замысловатую ерунду – тут хоть стой, хоть падай. Невозможно знать, что Влад придумает завтра. Но наставник он отменный, этого у него не отнять.

Он даже приходит на собрание первым. Максик видит Влада на лавочке. Задумчивого, смотрящего в никуда, как он умеет. Рыжая копна собрана в хвост на затылке, на подбородке проглядывается короткая бородка: Влад теперь отращивает ее с осени по весну. Сам он это объясняет тем, что закрывает сезон уличных тренировок. Ну а когда сбривает – открывает. Логично.

– Тевирп, Тарзан. Чего печальный? Котенка через дорогу не перевел или бабушку с дерева не успел снять? – здоровается Максик, пожимая крепкую мозолистую руку рыжего.

– Здоров, – кивает Влад и тут же расцветает, улыбаясь до зубов. Бездонные зеленые глаза смотрят прямо, в уголках проглядываются первые морщинки. Между парнями разница в возрасте небольшая, но для Максика – пропасть. Либо он где-то не там свернул, когда выбирал маршруты. Владу досталась тропинка с огромной ответственностью и чрезмерной заботой об окружающих, Максику – всего, может, третья часть от целого, а в остальном беспечность, оптимизм и энергия, бьющая ключом круглые сутки.

«Либо я пролюбил курсы, где учат хмуриться», – поджимает губы Максик.

Лана и Эд прибегают на встречу вместе. Досрочно разогретые и по-прежнему страстные. У них один темп, идентичный кивок в знак приветствия, даже тела частично похожи – худощавые и жилистые. Приверженцы правильного питания, но сейчас не об этом.

– За мной! – машет рукой Максик, завлекая, и переходит с шага на средний беговой темп.

– Без объяснений и признаний? – удивляется Эд.

– Брось, Пернатый, ты и без признаний знаешь, как я вас люблю! Все потом. Кстати, мне потребуется твоя помощь, – скандирует слово за словом Максик, точно речовку.

После он ведет стаю за собой. Ныряет под те самые «курьи ножки» многоэтажки, архитектура которой устроена так, что первый этаж находится на уровне второго, а на земле располагается металлическая конструкция, поддерживающая фундамент. Если смотреть на дом издалека, будет казаться, что он левитирует. Максик перепрыгивает через хлипкий, узенький забор, служащий перегородкой между городом и дворовыми территориями. Здесь он скачет по бордюрам через газоны. Половина палисадников уже пустые, с черной рыхлой землей, и лишь единицы взращивают пожухлые цветы, продолжающие увядать под проливными дождями и редким солнцем. Макс, опираясь на одну руку, перемахивает через перила, бежит дальше, оглядываясь. Лана хватается за верхнюю балку и мощным толчком проносит тело меж прутьев. Эд сигает сверху с помощьюакураси