Выше крыши

– Вот сто́ит она того, Максик? Ты чего завелся? – Лана уже не бежит, выставив руки в стороны, идет по деревянной доске, наверняка представляя гимнастическое бревно.

– Не, ну а что она? Не хочет общаться, – обиженно сопит Максик, присаживаясь на деревянный мостик, соединяющий хлипкую конструкцию с пока еще полуразрушенным зданием. Очередной старинный памятник культуры. Максик такие чинил в свободное от учебы время, тоже под наблюдением городской администрации.

– Дурдом!.. Пригласи ее на свидание.

– Готы ходят на свидания?

– Не люди они, что ли? Конечно ходят!

Лана садится рядом и смотрит под ноги. Они повисают в пространстве, где на два этажа вниз, у турника, за ней присматривает Эд. Максик будто глядит ее глазами – улыбается, замечая посерьезневшее лицо Пернатого. «Вот она, истинная забота, – размышляет Макс. – Не контроль, ведь Эд не погнался за нами наверх. Хотя переживает. Хорошо, если губы зубами сжал не до крови».

– Я прекрасно помню ваши зарождающиеся отношения с Эдом. Он приходил в кафе грязным и уставшим, но счастливым. Он стал твоим учителем, проводником по паркуру. На этом вы сошлись?

– Макс, неважно, если Настя не полюбит паркур. Пусть лучше она полюбит тебя в нем. Понимаешь? Близкий человек может не разделять твоих увлечений, но уважать твой выбор – значит любить. Кстати, Настя увлекается фенечками.

– Это такие лисы с большими ушами? – уточняет Макс.

– Это такие браслеты ручной работы из ниток, – посмеивается Лана.

У нее изумительный смех! Максик сжимает ладошку Ланы в своей. Она сжимает его пальцы в ответ. И каждый из них понимает, что теперь слова лишние. Лана сказала достаточно для того, чтобы он мог попробовать. У них почти ментальная связь. Рука Ланы уже сухая, несмотря на то что ей стоило больших физических усилий сюда подняться. Сухая и холодная. Максик решается посмотреть на девушку. Сегодня копна белых волос связана резинкой на затылке, щеки алые, залитые жарким румянцем, губы растянуты в легкой загадочной улыбке, взгляд направлен вниз. Нанего.

«Эдакая Гвен Стейси для Паучка версии Гарфилда! Хотелось бы, чтобы на меня тоже так кто-то смотрел», – Максик мечтает сказать это вслух, но выдает совсем другое:

– Давай спускаться, пока наш папочка не надавал нам по попочке.

Лана заливисто хохочет, перевалившись на живот. Она хватается за край мостика и раскрывает ноги из складки, опускается по лесам на этаж ниже. Максик без ума от ее грации, но все же больше – от нечеловеческой гибкости и утонченности. Ну точно Паучиха! Сам он лавирует меж вертикальных балок, прокатываясь по ним и перебираясь как обезьянка. Движения у обоих легкие, осторожные, так как прыгать на деревянные мостики опасно: могут не выдержать.

Первой на земле оказывается Лана. Она отталкивается и, сгруппировавшись в кувырке, выпрямляется. Кончики ее рук дергаются под напором старой привычки – хотят взлететь в гимнастическую стойку, означающую красивый финал. Но Лана солдатиком прижимает их к бедрам сильнее. Макс ныряет за ней. Его прыжок не выглядит настолько эффектным, зато технически хорошо сложен. За много лет тренировок Максик ни за что не сможет сказать, сколько раз приземлился на свои две и катнулся впередроллом.

– За грацию и технику пятерка, за разгильдяйство двойка. Вы куда полезли? Это памятник культуры, скорее всего, там камеры, – Влад отчитывает трейсеров, но не всерьез. Ему сейчас главное, что все целы и невредимы.

– Вид оттуда потрясный. Влад, мы просто сидели. Без вандализма, – успокаивает Лана.

– И всегда у вас так? – встревает Настя.

– Как? – оборачиваются на нее сразу четверо.

– Самоуправство. Один до сих пор в яслях, вторая чуть что мчит на подмогу, а послать лидера – здесь само собой разумеющееся.

– Настюша, зайка, меня никто не посылал, – голос у Влада меняется с обычного на снисходительный, таким тоном он растолковывает несведущим истину. – Видишь ли, я лидер только потому, что организую мероприятия, ну, еще дольше всех занимаюсь спортом, так сказать, наставляю в трюках. В остальном у ребят есть свобода, в этом-то и весь смысл – научить самостоятельности.

– Пока не получается, Тарзан, – угрюмо подытоживает Настя и хлопает массивной обложкой блокнота, после спрятав его в рюкзак.

– Тарзан! Упаси меня божэ́ случайно наткнуться на этот мультик теперь, – угорает Макс. – А мы все понять не могли, на кого ты похож!

Максик хлопает Влада по спине, осознав, что прозвище точно прилепится к тому надолго. Влад особо не возражает. А что? Волосы у него длинные, рыжие, тело поджарое и сильное, прямо как у Тарзана. Будь в Тамбовске лианы вместо поручней и перил, кто знает, может быть, точно так же скакал бы по ним.

Настя, накинув рюкзак на одно плечо, уходит, толком ни с кем не попрощавшись, разве что брату еле заметно кивает до встречи дома. Но Максик увязывается за ней, махнув напоследок друзьям. Он догоняет готессу и кладет ладонь ей на талию, слегка приобняв. Настя сразу же отстраняется.

– Рано? – Макс и сам не понимает, на что рассчитывал.

– Поздно. Никогда, – грубо отвечает девушка.

– О-о-о, никогда? Пользуешься «никогда»? Обычно для таких людей все дороги закрыты.

– Нет, я просто знаю, чего хочу и чего НЕ хочу.

– И чего же ты не хочешь?

– Растрачивать жизнь на бессмысленное и опасное вроде ваших шалостей! – резко останавливается Настя и смотрит в глаза Максику, в укор и в упор. – Вы рискуете просто так! А жизнь скоротечна, без того непредсказуема. Никто толком не знает, сколько лет кому отведено. Несмотря на это, вы продолжаете расходовать время, не беспокоясь о будущем и своем имени.

– Ты категорична к паркуру. Он не риск, он – способ добраться, вскарабкаться поближе к солнцу.

– Твои метафоры мне не нужны.

– Нужны доказательства, да? Я покажу, если ты отложишь свое «никогда».

– Нет, сначала я.

Максик восторженно присвистывает, толком не представляя, что Настя может ему показать. Но ему нравится смотреть на нее чуть снизу вверх, любоваться девушкой, точно величественной горой, непреклонной, и сомневаться, сможет ли он покорить эту вершину? Дотянуться-то можно – всего лишь встать на носочки или на бордюр и чмокнуть в нос. Но позволит ли? Горы остаются свободными даже тогда, когда на них впервые восходят. Но Максик уверен, что готов пойти за Настей куда угодно, лишь бы сердитый взгляд черных глаз сменился на влюбленный, как у Эда с Ланой.

– Я согласен, – отвечает Максик и берет ее за руку, но девушка отдергивает ладонь, точно обожглась кипятком. – Тоже рано? Всего лишь хотел тебя проводить.

– Просто будь рядом, хорошо? Не люблю, когда меня трогают.

– Я буду, Мэвис, – говорит Максик, не уточняя, что именно будет – рядом или трогать. Но это и к лучшему. Настю ответ вполне устраивает, она бросает только один угрожающий взгляд, скорее всего, за «Мэвис», и после они идут молча по тротуару, между дворами, останавливаясь на светофорах и иногда пропуская велосипедистов на пути. Максик прячет руки в карманы спортивных штанов, Настя придерживает лямку рюкзака. Никакой романтики. Просто черное и белое: юная готесса с выправленной осанкой и походкой от бедра и трейсер-коротыш, мечтательно смотрящий на мир.

III

В четыре утра на всю комнату раздается звук будильника. Максик не привык так рано вставать, в любой другой день он бы спрятался от раздражающего звука под подушку. Но не сегодня. Сегодня у него первое свидание с Настей, которое назначено на пять утра в какой-то, простите, жопе мира! Максику нужно будет проехать десять остановок прежде, чем выйти. А прежде, чем проехать, необходимо проснуться.

Он, помятый и с еле приоткрытыми глазами, идет по комнате, толком не оглядываясь. В надетых на ноги тапках шаркает по деревянному полу, мысли беспорядочно хватаются за все идеи разом, правая рука перед выходом в коридор дотягивается до календаря и срывает вчерашнее сто семидесятое апреля, иными исчислениями – семнадцатое сентября. Но Максик давно изобрел для себя эту штуку, уже почти сам верит, что, кроме апреля, никаких месяцев не существует. Первого апреля у него день рождения и, как можно догадаться, его собственный Новый год. Будучи ребенком, он набросал эскиз и спроектировал календарь вперед на десять лет. В полиграфии, когда настало время распечатывать листы, сотрудник спросил у него: «Это розыгрыш такой?» Максику очень понравилось, что календарь заставил того паренька улыбнуться, значит, коротыш все сделал правильно. Тем более что первого апреля еще и День смеха: Максик рожден для того, чтобы заставлять людей улыбаться и приносить им радость. Так, когда-то шутка переросла в образ жизни и странный календарь с апрельским месяцем, растянутым на триста шестьдесят пять и триста шестьдесят шесть дней, навечно поселился в его комнате.

– Максик, что случилось, дорогой? – ласково спрашивает мама, Раиса Петровна, едва сын появляется полуспящим зомби в кухне. Она, в отличие от мужа и сына, привыкла вставать рано, так как работает в теплице, а первая смена начинается в пять сорок.

– Тевирп, мам. Плесни мне чего-нибудь, я пять раз споткнулся на лестнице, – в кои-то веки Макс сожалеет, что его комната находится на втором этаже.

– Это заказ такой ранний, да?

«Это девчонка у меня без царя в голове», – думает Максик, но отвечает другое:

– Назначена встреча на пять утра.

– Ой, так время-то, время уже без двадцати минут! А ты неумытый и в трусах! Живо собирайся!

– Ну, ма-а-ама, – кривится Максик от ее беспокойного возгласа. Хотя она права: Макс опаздывает. Это какой же длинный был путь от комнаты до кухни?! Он точно где-то придремал на ходу, прислонившись к стене.

Неумытый и в трусах. Максик хмыкает. Папа тоже сейчас спит в кровати – неумытый и в трусах, и маму это вполне устраивает. Они много лет вместе, живут душа в душу и закрывают глаза на мелочи. К примеру, папа, Борис Андреевич, любит заводить ночную трель и будить Раису Петровну храпом. Мама не теряется – тыкает его под ребра пальцем, и папа затихает, перевернувшись на бок. Или мама: встает чуть свет и гремит посудой, готовит обед и ужин. А еще она всюду оставляет книги, где читала – там и бросила, хотя книжный шкаф стоит в коридоре. Борис Андреевич потом ходит, собирает разбросанные томики, а Раиса Петровна собирает за ним припрятанные в углах носки. В общем, идиллия, из-за которой сейчас принято разводиться, ибо это нарушение личных границ и все такое. Но Максик глубоко убежден, что дело не в личных границах, а в отношении друг к другу. И если любишь человека, вряд ли ночная «серенада» под ухом столь сильно расстроит.

– Я завернула тебе с собой парочку пирожков с вишней. Кофе налила в термос, – суетится по дому мама, закидывая в сумку всякую мелочевку вроде косметики, денег и зарядки для телефона. Она при параде – с ярко-накрашенными глазами и в бирюзовом платье. Раиса Петровна никогда не была художником, но цвета сочетает идеально, Максик не устает любоваться ее умениями и считает эту женщину самой красивой.

– Такими темпами я превращусь в сыночку-корзиночку, – вздыхает он, принимая мамину заботу.

– Чего это? Ты у меня худенький!

– Ты не поняла. По-вашему, это «маменькин сынок», – переводит с русского на русский Макс.

– О, нашел с чем сравнить! Ты и работаешь, и учишься, и даже вон с мэром лично знаком. И вообще! Все у тебя впереди, – видно, что мама спешит, но бросить «ребенка» в беде – все равно что выйти из дома без головы.

– Сколько вам с папой было, когда вы поженились?

– Девятнадцать.

– Не жалеешь?

– Максик, это мое лучшее решение. Тем более потом появился ты. Наше чудо, – мама, улыбаясь, ладонью приглаживает вставшие дыбом волосы Макса на макушке. Он обнимает ее перед уходом, как в детстве, когда она бежала на работу, а он чуть позже – в школу. И это томительное ожидание по вечерам, когда все вернутся и сядут за один стол, чтобы поесть, но больше, чтобы пообщаться, увидеться, рассказать всякие интересности. Может быть, старомодно, но Максику хотелось бы иметь такую семью, создать ее с кем-то, кто разделил бы его ценности.

Но пока что он просто выходит из дома и идет на остановку. В такое раннее время по городу ездит всего один автобус по давно изведанному маршруту. Максик и сам бы добрался вприпрыжку, огибая крыши, парапеты и подземки, но голова чудная, когда еще спит, и любое ускорение может привести к непоправимому. Даже солнце не греет, а только давит на глаза, выпуская лучи в хаотичном порядке.

Сидя в автобусе, Максик ловит взглядом подсвеченную панельку со страшной серой стеной, в самом низу забитой граффити (не он рисовал); на второстепенной дороге проезжает велосипедист и поднимает байк на дыбы, подскакивая на заднем колесе, как в цирке. Девушка в бежевом плаще шагает по тротуару в больших наушниках и подпевает какой-то песне, наверняка полагая, что ее никто не замечает. Но Максик все-все видит и улыбается. Думает: «Ясное дело, я чудо, а сколько нас, чудесных, в мире? Каждый сам выбирает, как ему чудить, и, главное, чтобы оно было по душе ему и его окружению. Мне повезло найти тех людей, которых мои чудеса делают счастливыми. Ну почти всех…»

– Доброе утро, красотка… – Макс оценивающе проходится по наряду Насти и добавляет: – Уэнсдей4.

Настя молча проглатывает приветствие, в общем, как и всегда. Максик не рассчитывал, что она бросится к нему в объятия при встрече. Они стоят достаточно далеко друг от друга, не нарушая дистанцию, напротив – одинокий фонарь. Он, возможно, задуман как особенный, потому что выделяется на фоне построек – черный, минималистичный, с наклоном приблизительно в двадцать градусов, но в целом – просто черная палка, похожая на кол для казни. Отличная декорация для готической принцессы.

Настя в юбке, на этот раз достающей длиною до самых мысков ботинок, обтягивающая кофточка с рукавами заканчивается кольцом для средних пальцев, Максик раньше видел такие рукава у бальников, когда чуть-чуть увлекался танцами. Волосы заплетены в косички, наверное, именно они напомнили ему героиню сериала.

– Может быть, ты врешь все? Ну эти наряды, взгляды, разговоры. Что, если все это на волне восставшей из мертвых готики? – размышляет Максик, идя по правую сторону от девушки.

– Это состояние души, так не объяснить. И разве паркур не мертв?

– В каком-то смысле да, мода на него прошла. Но мы это делаем, потому что… не можем не делать.

– Что ж, ты сам ответил на свой вопрос. Мы занимаемся тем, что любим. И мы это делаем не потому, что модно и в тренде, а потому, что не можем этого не делать, – ступая спокойным шагом по бетонированной плитке, говорит Настя.

– Значит, мы зависимы и не можем остановиться?

– Брось, люди вообще достаточно слабые. Подвержены собственным привычкам, стандартам, стабильности.

– Не такие уж мы и разные, – подмигивает Максик и срывает с лица Насти первую в мире улыбку. Легкую, милую, с белыми зубками, выделяющимися на фоне черной губной помады. Правда, девушка тут же ее прячет, забегая глазами чуть вперед.

– Почти пришли, – переводит тему она.

Максик знает лишь одно примечательное место по этому адресу, да и то – бывать там ему как-то не приходилось. Место мрачное, тихое. Его пугающее умиротворение начинается прямо с кованой черной арки высотой в два метра. Ворота сюда вечно открыты. Настя и Максик останавливаются там, где время стирает границы, смысл быстро бегущей и утекающей жизни угасает, по обширному пространству гуляет одинокий ветер, играя с искусственными цветами, после прячась в кронах деревьев.

– Что общего у гота и трейсера? И тот и другой окажутся на кладбище, – Максик шутит, пытаясь тем самым отогнать страх, сковавший его по ногам.

– Дурак, – заявляет Настя и ступает на землю усопших, оставляя спутника позади.

– Извини, я просто не был готов ктакому свиданию.

– А это и не свидание. Иди за мной.

Максик вздыхает. Он, делать нечего, идет. Решил же уважать интересы других, пришла пора исполнять обещанное. К счастью, дождей давно не было, потому земля сухая, потрескавшаяся. Будь грунт хоть чуточку влажный – ботинки бы точно увязли в почве, смешанной с глиной. Газон на входе и дальше ухоженный, трава подстриженная, высоких сорняков или непроглядных бурьянов не имеется. Однако Максику все еще не по себе, особенно тогда, когда он доходит до первых могил. Внутри что-то сжимается, на надгробиях пестреют даты и года бесследно ушедших в мир иной. Максик опускает голову, боясь очередной раз соприкоснуться взглядом с числами и бесконечными рядами мертвецов. Тех, до чьих дел больше никому нет дела. Только последняя остановка и вечное пристанище.

– Нет, смотри. Мы здесь за этим, чтобы ты увидел, – оборачивается на него Настя и пальцами грубо тянет его за подбородок вверх. – Эд рассказывал мне про твою систему апрельского исчисления. Посмотри, везде ли здесь апрель, Макс? Посмотри.

– Не везде, – сжав губы то ли из-за обиды, то ли из-за ощущения собственной глупости, дрожащим голосом отвечает Максик. – Это нечестно. Я только хотел быть забавным. Неужели ты привела меня сюда в пять утра из-за моего апреля?!

– Мне плевать на твое сто семьдесят первое число.

«Плевать? Тогда зачем же ты его высчитала? Готовилась, значит?»– удивляется про себя Максик тому, как точно Настя выследила его календарь.

– Люди умирают. Конец у всех один. Вопрос лишь в том, что ты успеешь сделать до своего конца? Оставишь след в истории, воспитаешь будущих ученых, засадишь почву новыми саженцами или станешь бесцельно сигать по крышам?

– Я понимаю…

– Этот подросток, – кивает на свежую могилу Настя. – Разве он не заслуживает жизни? Может, он стал бы отличным архитектором или священнослужителем, или работником промышленного завода. Но его нить оборвалась, и у него нет ни единого шанса стать кем-то. Зато у тебя есть. Меня расстраивает, что ты этим не пользуешься. Многие из нас предпочитают не думать об этом.

Максик обескуражен. Он и вправду не думал, что встреча может завести их на кладбище, а уж тем более в такие серьезные темы, на которые он не то что не знает как говорить, боится даже размышлять в подобную сторону. Он больше не может стоять у надгробия, поэтому срывается с места и идет дальше. Переступая по тропинке, Максик отвлекается на шорохи собственных шагов. Хруст веток и шелест травы заглушают мысли. Настя поставила его в неловкое положение, ведь они так малознакомы, где говорить о вечном – все равно что с места в карьер, нельзя предугадать, чем закончится.

– Ты любишь здесь гулять? – найти подходящий вопрос оказывается трудно, но Максик справился.

– Да. Я часто здесь бываю, – отвечает Настя. – На этом кладбище у меня никого нет, а в крохотном селе, откуда я приехала, похоронены мои бабушка и дедушка. Я их навещаю, вспоминаю счастливыми. Думаю, все-таки они умели жить. Отдавали себя детям и работали на благо общества, у них особо не было денег, знаешь, никто не гнался за невидимой мечтой, дела были обычными, бытовыми, но объединяли людей. По вечерам никто не закрывался в собственном доме, все выходили во двор. Бабушки гуляли, дедушки играли в карты и чинили старые москвичи в гаражах. Мы, детьми, играли в прятки и салки.

– Прямо как мы с Ланой и Эдом, да? На площадке.

– Возможно. Только у вас это баловство.

– Что плохого в том, чтобы немного порезвиться, будучи взрослым?

– Правильно Влад сказал: вы заигрываетесь. Вы не чувствуете той грани, где пора остановиться. Как дети. Им тоже недоступен контроль.

– Боже, Уэн! Ты готова перечить каждому моему слову! Чего бы я ни сказал, все не так. Ну почему ты решила, что мы легкомысленны? Когда того требует ситуация – и я, и Эд, и Лана, тем более Влад, – мы собираемся и работаем вместе, – Максик не выдерживает мрачного тона, он взрывается, кружит вокруг не спеша идущей Насти и активно жестикулирует согласно интонации. – Я думаю… мы думаем о будущем! Часто ездим на благотворительные мероприятия и учим детей всяким трюкам, весной были в детдоме и на собранные средства накупили игрушек, книжек… Просто я не могу ходить постоянно грустным и разговаривать о смерти, уж прости. Да, мне нравится быть тем самым клоуном, если хочешь – придурком, который готов ради благополучия семьи и друзей на все. Даже переписать календарь. Даже разукрасить стену в цвета радуги. Даже не убирать круглый год елку-барахолку, раз она так радует всех… А-а-а-а-а!!!

Земля под ногами резко обрывается, и Максик летит вниз. Слова и мысли идут к черту, изо рта слышен только крик, который вскоре поглощает замкнутое пространство, а после – мягкое падение. Благо что обошлось без выпирающих из почвы веток, Максик чувствует под собой землю и ту самую липкую глину, наверняка приставшую к штанам и футболке при первом же соприкосновении.

Секунд десять Максик лежит смирно, свыкаясь с местом, в котором находится. А находится он в свежевырытой могиле, фон перед глазами ограниченный, прямоугольный, пугающий. Чуть позже в «экране» появляются бледное лицо и черные косички, спадающие с плеч.

– Живой? – спрашивает Настя, оглядывая Макса.

– Ж-ж-ж…вой, – его накрывает странное чувство, что если он скажет чуть громче, то на его голос непременно сбегутся все живые мертвецы, как в самых хороших ужастиках. – Помоги, – шепчет он.

– Давай руку.

Максик садится, оценивая свое состояние. Вроде как конечности шевелятся, спина чуть ноет от падения, но в общем-то он отделался всего лишь испугом и физического ущерба не предвидится. Или это психосоматика?! Но Максик рад, что ноги и руки по-прежнему принадлежат ему, подчиняются, когда он встает в полный рост. Перед глазами – черные стенки тюрьмы-могилы, но, если подпрыгнуть, на горизонте виднеется свобода. Настя тянет вниз руку, и Максик хватает ее в самый последний момент. Стопы скользят по гладким стенам, заключенный продалбливает мысками кроссовок ступеньки, лишь бы выбраться, лишь бы «восстать из мертвых». Получается далеко не сразу: липкие руки срываются, Максик скатывается на дно, злится, пробует разбежаться в ограниченном пространстве и оттолкнуться ногами посильнее.

– Успокойся, – просит Настя, сев на землю и свесив ноги в яму. – Попробуй схватиться за меня, я держусь.

И он пробует. Упершись ногами и руками в противоположные друг другу стороны, Максик по сантиметру, по маленьком шажку поднимается наверх. Можно подумать, что это усложненный вариант планки, которую Макс ни разу не хотел бы повторить. Тело содрогается от перенапряжения, мышцы изводит, но желание выбраться – куда объемнее этих жертв. Как только Максик понимает, что может дотянуться до кофточки Насти, он это делает – хватается резко, Настя сильнее вцепляется в траву одной рукой, другой – в низенький заборчик, так кстати оказавшийся рядом. Рваным движением Макс выпрыгивает из могилы на Настю, напирает на нее сверху. Ему категорически не хватает кислорода, еле дышит, легкие жжет, точно он только что выбрался из воды на сушу. Настя, лежа на траве, придерживает его руками, чтобы он снова не упал. Их взгляды предсказуемо встречаются.

– Я сверху… мы грязные и тяжело дышим… ты меня обнимаешь. Пожалуй, ради этого стоило свалиться в могилу, – говорит Макс, жадно хватая ртом воздух.

– Заткнись, – шипит на него Настя.

– Ты кого угодно в могилу сведешь!

Макс отступает и перекатывается на спину рядом с готессой. Он смеется. Громко. Попросту хохочет над ситуацией, которая еще несколько минут назад вгоняла его в страх. На удивление Настя подхватывает его заводной смех. У нее он тонкий, заливистый, Макс бы добавил – аристократический. В такой легко влюбиться, особенно если повернуть голову влево и рассмотреть поближе его обладательницу. Глаза Насти прикрыты, щека перепачкана в чем-то сером, волосы, заплетенные в косы, растрепались и распластались по земле, почти слились с ней цветом, только зеленые и желтые травинки мелькают меж черных локон. Помада на губах кажется на пару тонов светлее, может, скаталась, но Максу очень хочется попробовать ее на вкус. Он уже не смеется, просто лежит и наблюдает, как в его готессе разрастается живое, то, чего он раньше не слышал.

«Она умеет смеяться. И смех ей к лицу».

Однако любое мгновение когда-нибудь заканчивается. Вскоре Настя берет над собой контроль и затихает. Она осторожно перебирается на лавочку, попутно вытаскивая прилипшие травинки из волос. Максик отряхивает одежду, но впустую: футболка и штаны беспощадно убиты. Как же хорошо, что ему не десять лет и не нужно содрогаться от мысли: «Мама увидит – убьет». Скорее, расстроится.