Десять дней до нашей любви

И теперь каждый раз, когда о ней вспоминали, я спрашивал себя: а было ли это подвигом? Или просто трусостью, прикрытой красивыми словами о долге?

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь отогнать наваждение. Надо сосредоточиться. На отце. На его давлении. На том, как он сегодня говорил – чуть хрипловато, будто задыхался на полуслове.

Я представил, как он сидит там, в своей квартире, с таблетницей на столе и уговаривает себя принять лекарство «просто потому, что сын велел».

«Всё под контролем, – повторил я про себя, словно мантру. – Ты всё контролируешь. С ним всё будет хорошо».

Резкий вздох прервал мои мысли. Север, обычно невозмутимый, стоял у того же окна, куда я смотрел минуту назад. Хвост его медленно, но ритмично вилял, метя пол снежной пылью с шерсти. А из горла вырывалось тихое, тонкое подвывание – звук, который он издавал, только когда видел что‑то невероятно интересное или… живое. В его мире, судя по всему, это было синонимами.

– Что там, а? – пробормотал я, подходя.

За соседним домом, на крохотной заснеженной полянке, кружилась Ангелина.

Она выглядела словно персонаж из зимней сказки: белоснежный пуховик, смешная шапка с пушистым помпоном, а в руках – длинная светящаяся на солнце штуковина. То ли гирлянда, то ли дразнилка для кота. Её самоед, похожий на живое белое облако, носился вокруг, пытаясь схватить сверкающий кончик. Время от времени пёс с разбегу врезался в ноги хозяйки, заставляя её покачиваться, но она лишь смеялась и продолжала своё причудливое действо.

Я невольно улыбнулся. Уголки губ дрогнули, будто жили собственной жизнью, вопреки моему обычному хладнокровию.

Ангелина пыталась устроить фотосессию. Это было очевидно по её движениям: пошатываясь после очередного столкновения с четвероногим «облаком», она тыкалась в телефон, затем высоко поднимала его, отчаянно пытаясь поймать удачный ракурс. А самоед то радостно прыгал на неё, полностью закрывая собой кадр, то внезапно терял интерес к игре и с азартом начинал рыть яму в сугробе, осыпая хозяйку снежной пылью.

Но она не злилась. Она смеялась – искренне, заразительно. Я видел, как её плечи содрогались от смеха. Даже сквозь стекло и разделявшее нас расстояние я ощущал эту беззвучную, но ощутимую вибрацию радости.

А потом она упала на спину в снег, широко раскинув руки. Самоед мгновенно воспользовался моментом – бросился к ней и принялся усердно облизывать лицо.

Эта сцена – абсурдная, лёгкая, полная собачьего счастья – вдруг показалась мне одновременно чужой и невероятно притягательной. В ней было что‑то первозданное, настоящее: ни тени притворства, ни намёка на расчёт. Только чистый, незамутнённый восторг бытия. И от этого зрелища внутри что‑то дрогнуло, будто тонкая льдинка, треснувшая под тёплым лучом.

В этот миг она случайно повернула голову в сторону моего окна. Я отпрянул – словно школьник, застигнутый за подглядыванием. Глупо, конечно: в тёмном стекле она вряд ли могла разглядеть меня. Но ощущение было странным, почти виноватым – будто я нарушил негласное правило, вторгся в чужое приватное пространство.

Я заставил себя отвернуться.

– Север, хватит. Нечего глазеть.

Но сам, не в силах устоять, украдкой бросил ещё один взгляд.

Она уже поднялась, отряхивая снег. Что‑то говорила своей собаке, грозя пальцем, а потом взяла её за морду и слегка потрясла – явно выговаривала за проказы. Снег искрился в её волосах, выбившихся из‑под шапки. Они были цвета тёмного мёда, и даже отсюда, сквозь стекло, казалось, в них плясали солнечные блики. Щёки пылали румянцем, глаза сияли – и не только от мороза, но и от неудержимого смеха.

Она была… живой. По‑настоящему живой. И красивой. Я это заметил сразу же, когда она, неуклюже подбежала ко мне. В ней было что-то хаотичное, нелепой и смешной – одновременно. И оттого, это казалось мне жутко пьянящей…

Я резко оборвал мысль. Что я делаю? Зачем разглядываю соседку, пусть даже у неё самый искренний смех и самая неугомонная собака?

Я приехал сюда не за этим. Я приехал, чтобы привести в порядок мысли.

Чтобы работать.

Чтобы перестать чувствовать.

– Всё, – произнёс я вслух, скорее для себя, чем для Севера. – Поработаем.

Усевшись за стол, я раскрыл ноутбук и запустил чертёжную программу. На экране возникли чёткие, строгие линии небоскрёба, над которым я корпел уже месяц. «Башня „Согласие“». Ирония названия не ускользнула от меня.

Я погрузился в расчёты нагрузок, изо всех сил стараясь вытеснить из сознания картину с полянки: она падает в снег, смеётся, а самоед лижет ей лицо.

Но краем глаза я всё равно замечал, как Север, тяжело вздохнув, улёгся на коврик у двери, не отрывая взгляда от окна. И его хвост ещё долго, даже во сне, подрагивал, выбивая тихий, тоскливый ритм по полу.

Этот ритм отчего‑то отзывался эхом в моей груди – глухим, настойчивым отголоском, который не могли заглушить ни стук клавиш, ни сухие, безжизненные строки цифр на экране.