Адмирал Империи – 58

Первым опустил оружие Должинков. Клинок погас с тихим шипением.

– Разговор не закончен, – сказал он Усташи.

– Разумеется, нет. – Усташи деактивировал саблю секундой позже. – Но закончится. Скоро.

Адмиралы спрятали оружие, но продолжали перепалку. Запах напряжения всё ещё висел в воздухе.

Усташи попытался заручиться поддержкой Валериана Суровцева. Хоть того и не было там, у Константинова Вала – он был вместе с Шереметьевым – но Валид посчитал, что Суровцев непременно поддержит его в споре с Должинковым.

– Контр-адмирал. Вы знаете меня, мою репутацию. Скажите этому господину, – он небрежно кивнул в сторону Никиты Викторовича, – что его обвинения беспочвенны.

– Ваши обвинения в мою сторону ничто, в сравнении с вашими гнусными обвинениями в мою! – тут же парировал Должинков.

Оба взгляда скрестились на Суровцеве. Момент истины.

Суровцев понимал: его слово в поддержку Должинкова сделает из Усташи – более авторитетного адмирала – кровного врага. Должинков был во втором эшелоне и не имел такого веса, как Усташи, которому после гибели графа Шереметьева все пророчили должность командующего Тихоокеанским космофлотом. Ссориться с этим суровым османом было опасно ещё и потому, что Валид еще был и злопамятным до жути.

Как раз в момент раздумий и повернутых на него голов двух адмиралов в кабинет вошёл первый министр Граус.

Птолемей Граус вошёл стремительно – как всегда, словно пространство расступалось перед ним. Высокий, с недавнего времени еще и плотный, с лицом, которое могло бы принадлежать банкиру, если бы не глаза. Глаза человека, привыкшего отправлять других на смерть и не терять при этом сна.

Все трое выстроились по струнке, понимая по виду первого министра, что тот ими крайне недоволен.

– Господа. Запах озона в комнате – от плазменных сабель, полагаю?

Ответом ему было неловкое молчание.

– Великолепно. Мой флот терпит катастрофу, командующий погибает вместе с флагманом, а мои адмиралы занимаются выяснением отношений?

Усташи и Суровцев поочерёдно доложили Птолемею Граусу о состоянии собственных эскадр. Из шестидесяти кораблей Усташи уцелело меньше половины, боеспособных – около двадцати. Эскадра Суровцева: в строю сорок пять из шестидесяти. Должинков, как оставшийся без дивизии, вообще все это время молчал.

Птолемей Граус для проформы поотчитывал своих адмиралов за проигрыш в системе «Сураж». Однако быстро взял себя в руки, понимая: кроме этих троих у него сейчас нет никого, кто мог бы защитить столичную систему. А если сильно давить – кто-то из них и вовсе может перейти на сторону императора. Например, контр-адмирал Должинков, которого почему-то отпустили из плена. Но этого Граус вслух конечно же не сказал.

«Вина лежит прежде всего на командующем Шереметьеве, который погиб вместе с флагманским линкором «Петропавловск», – думал Птолемей. – Однако на одного Шереметьева всё не свалишь. Нужен козёл отпущения».