Адмирал Империи – 58

– Откуда ты знаешь? – спросил я, хотя, разумеется, уже догадывался.

– Я помню это ещё с учёбы в Нахимовском.

Нахимовское военно-космическое училище. Пятнадцать лет назад – целая геологическая эпоха по меркам человеческой жизни. Я тогда был молодым и рьяным, а также абсолютно уверенным, что галактика только и ждёт момента, чтобы пасть к моим ногам. Она была на два курса младше. И как выяснялось, помнила о моем дне рождения.

Что-то тёплое шевельнулось в груди – странная смесь удивления и той особой польщённости, которую испытываешь, узнав, что кто-то вспоминал о тебе все эти годы. Настасья Николаевна, выходит, действительно не шутила, когда однажды обмолвилась, что обратила на меня внимание ещё тогда, в те далёкие времена, когда мы оба были молоды, глупы и уверены в собственном бессмертии.

Зимина, похоже, почувствовала мою неловкость – у неё было чутьё на такие вещи. И с лёгкостью опытного фехтовальщика она сменила позицию, превратив момент нежности в нечто совсем иное.

– А ещё я помню, как ты использовал мою дивизию как приманку у Константинова Вала.

Голос остался прежним, но что-то в нём затвердело, как клинок, охлаждённый в ледяной воде.

– Настасья…

– Вот только не надо лишнего.

Я замолчал. Не потому, что она приказала. Просто отчасти она была права. Имела полное право на эту горечь, на этот холодок в голосе, на всё то, что стояло за этими словами.

– Я знаю, что это было необходимо, – продолжила Зимина после паузы, и взгляд её чуть смягчился. – Но это не значит, что мне нравится быть наживкой.

Слова застряли где-то в горле, и я не знал, какие из них произнести. «Прости»? Слишком банально, слишком мало. «Я не хотел»? Ложь – я хотел, держать до последнего дивизию Хромцовой в засаде – это был единственный способ выиграть сражение. «Ты справилась»? Правда, но звучит как дешёвое оправдание.

Настасья избавила меня от мучительного выбора, заговорив сама. Голос ее стал тише, задумчивее – так говорят люди, когда возвращаются мыслями в место, откуда едва выбрались живыми.

– Мы держали «каре» под огнём четырёх «конусов». Четырёх, Александр Иванович. Они накатывали волнами, и каждая волна откусывала кусок от моей дивизии. Корабль за кораблём, жизнь за жизнью.

Я слушал молча. Иногда молчание – единственный дар, который можно предложить человеку, делящемуся своей болью.

– «Елизавета Первая» потеряла щиты. Мой флагман, мой дом – и он горел. Не снаружи, изнутри. Переборки раскалялись докрасна, системы отказывали одна за другой, а мы продолжали стрелять, потому что если бы перестали – они прорвались бы к тебе.

Она замолчала, и я увидел, как её взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то сквозь стекло капсулы – туда, где в её памяти всё ещё пылал мостик умирающего линкора.

– Потом прибыли «морпехи» Усташи. Штурмовые группы со всех палуб одновременно. Они рвались к рубке, и мы дрались в коридорах собственного корабля – там, где знали каждый поворот, каждую нишу. Вот тогда меня и достал этот чёртов осколок.

– Врачи говорят… – я запнулся, не зная, как закончить.

– Да, я уже знаю, – Настасья усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. – Регенерация всесильна, тем более в двадцать третьем веке. Хотя один сантиметр, Александр Иванович. Один проклятый сантиметр левее – и ты бы сейчас стоял не у моей капсулы, а у моего гроба, произносил бы красивые слова о долге и чести.

Один сантиметр. Толщина пальца. Каприз осколка, летящего сквозь дым и хаос.

– Моя дивизия? – спросила Зимина, и в её голосе появилась новая нота – тревожная, почти болезненная. Так спрашивают о детях, когда боятся услышать ответ.

– В строю девять кораблей из двадцати семи. Остальные…

Я не стал договаривать. Восемнадцать кораблей – это не просто цифра в рапорте. Это тысячи жизней, тысячи семей, которые получат похоронки с казённым текстом о героической гибели. Это дети, которые будут расти без отцов, и матери, которые каждую ночь будут видеть во сне лица тех, кого больше нет.

– Девять, – тихо произнесла Настасья.

И по тому, как она это сказала – без лишних слов, без попытки утешить или обвинить – я понял, что она действительно понимает.

– Но в итоге мы победили, сразу в двух сражениях, – сказал я наконец, потому что и это тоже была правда..

– Да, – кивнула Зимина. – Я уже слышала о Шереметьеве.

Граф Глеб Александрович Шереметьев. Командующий Тихоокеанским космофлотом. Теперь – горстка атомов, рассеянных в вакууме.

– Этот новый советник императора, – продолжила Настасья, – твой друг Густав Адольфович Гинце… Тот, что придумал взорвать командующего при помощи робота. Похоже, он просто гений.

Что-то кольнуло у меня в груди – не боль, скорее застарелая заноза, которая никак не хочет выходить.

– Да, – я услышал, как мой голос стал суше. – Но он давно уже не мой друг.

Настасья приподняла бровь – насколько это было возможно в её положении.

– Я думала…

– Это долгая история, – оборвал я, не желая продолжать. Гинце, наши общие годы, то, что случилось потом – всё это было слишком запутанным, слишком болезненным для разговора у больничной койки.

Она посмотрела на меня тем особым женским взглядом, который словно снимает слой за слоем, добираясь до того, что ты прячешь даже от себя. Потом кивнула.

– Хорошо. Тогда о приятном. Как планируешь праздновать свои тридцать четыре?

Я не удержался от фырканья.

– Праздновать? Мы только что выиграли сражение ценой трети флота, половина старших офицеров лежит в таких же капсулах, как ты, а первый министр Граус наверняка уже склонился над картой, выбирая место для нового удара. Какие, к чёрту, праздники?

– Вот именно поэтому, – она улыбнулась, и эта улыбка неожиданно преобразила осунувшееся лицо, вернув ему что-то юное, почти девичье. – Если не праздновать победы, Александр Иванович, то зачем вообще побеждать?

Я хотел ответить – что-нибудь умное и циничное, в своём обычном стиле – но коммуникатор на запястье выбрал именно этот момент, чтобы ожить. Короткий сигнал, мигающий значок приоритетного сообщения. Электронный секретарь Его Императорского Величества Ивана Константиновича. Меня ждали в главном корпусе резиденции.

– Вызывают? – Настасья прочла ответ на моём лице раньше, чем я успел его озвучить.

– Император.

– Тогда иди. Не заставляй ребёнка ждать. Тем более, если этот ребёнок носит корону.

Я кивнул и двинулся к выходу, но её голос догнал меня у самой двери:

– Александр…

Я обернулся.

– Я сокрушаюсь, что из-за этой дыры в груди не смогу какое-то время участвовать в операциях. – В её тоне слышалась неподдельная досада. – Как и Яков Васильевич Гревс – он в соседнем боксе, тоже после орбитального боя.

Яков Гревс. Вице-адмирал, командир 19-й дивизии. Ещё один, заплативший кровью за нашу победу.

– Ничего, – я постарался, чтобы улыбка выглядела ободряющей. – Поправляйтесь, госпожа контр-адмирал. На ваш век войны хватит с избытком. Сил, противостоящих юному императору, – целый зверинец: Граус, Дессе, имперские князья с их свитами, мятежные адмиралы… А ещё османы, американцы и поляки, которые рыщут по приграничным секторам, зализывая раны и выжидая момент, чтобы наброситься снова. Дэвис и его стая никуда не делись – они просто затаились.

Настасья смотрела на меня с выражением, которое я не мог до конца расшифровать. Тревога? Нежность? Что-то третье, чему я не знал названия?

– Берегите себя, Александр Иванович. Вы нужна нам живым.

– Поправляйтесь, Настасья Николаевна.

Дверь бокса закрылась за мной с мягким шипением, отрезая голубое сияние медицинского оборудования. Коридор встретил приглушённым гулом вентиляции. Мимо прошли роботы-санитары с гравитационной каталкой – неподвижная фигура в бинтах, ещё одно имя для статистики потерь.

Тридцать четыре года. Сколько из них я провёл среди таких вот коридоров, среди этих запахов, среди людей, которые платили за победы частями собственных тел?

Путь от госпиталя до главного корпуса вёл через парк с зелеными и ярко-оранжевыми деревьями. Генерал-губернатор Борисевич, судя по всему, в свое время не жалел средств на обустройство резиденции. Утреннее солнце Суража-4 пробивалось сквозь кроны, рисуя на гравийной дорожке кружевные тени, и на несколько минут я позволил себе просто идти – не думая о потерях и о том, что ждёт впереди.

Охрана у главного корпуса была нервной и многочисленной. Патрули на каждом перекрёстке, сканеры на входах, снайперы на крышах – всё, что полагается временной ставке императора в разгар гражданской войны. Меня, впрочем, пропустили без задержки: после последних недель моё лицо знали все, от рядовых до генералов.

Император ждал в малой приёмной – уютной комнате с высокими потолками, лепниной довоенной работы и окнами, выходящими в тот самый парк, который я только что пересёк. Рядом с ним стояла Таисия Константиновна.

– Александр Иванович!

Голос мальчика был звонким, почти радостным. Иван спрыгнул с кресла, в котором его ноги не доставали до пола, и шагнул мне навстречу. Маленький, худой, с копной тёмных волос – и с глазами, от которых мне каждый раз становилось не по себе.

Глаза ребёнка не должны быть такими. В них было слишком много понимания, слишком много того тяжёлого знания, которое приходит только с потерями. Война, смерть отца, предательства тех, кому доверял – всё это оставило свой след, и теперь из детского лица на меня смотрел кто-то значительно старше своих лет.

– Ваше Величество. – Я склонил голову в поклоне.

– С днём рождения!

Ну, разумеется. Личные дела. Будь они неладны.

– Благодарю, Ваше Величество. Но право же, не стоило беспокоиться…

– Стоило, – перебил он с той непреклонностью, которая так странно звучала в устах восьмилетнего ребёнка. – Вы заслужили. После всего, что сделали для нас.

Он протянул руку, и я увидел на маленькой ладони небольшой предмет. Старинный латунный компас – морской, судя по гравировке на крышке: якорь, обвитый канатом, и полустёртые буквы, которые уже не прочесть. Вещь была древней, возможно, ещё с Земли – из тех времён, когда люди плавали по настоящим океанам на деревянных кораблях, ориентируясь по звёздам и магнитным полюсам.

– Это из коллекции отца, – тихо сказал Иван. – Папа любил старинные вещи. Говорил, что они помнят историю лучше, чем любые книги.

Я замер. Коллекция покойного императора. Семейная реликвия, одна из немногих, что удалось спасти из разграбленного адмиралом Самсоновым дворца. И он отдаёт её мне?

– Ваше Величество, я не могу это принять…

– Конечно, можете. – Голос мальчика стал жёстче, и на мгновение мне показалось, что я слышу интонации Константина Александровича – того самого человека, чей призрак незримо присутствовал в каждом решении этого ребёнка. – Это подарок. Чтобы вы всегда находили путь домой, господин контр-адмирал. Куда бы война вас ни забросила.

Путь домой. Это было трогательно.

Я осторожно взял компас – латунь была тёплой от детских пальцев. Откинул крышку: стрелка качнулась, нашла север, замерла. Простой механизм, переживший века. Вечное напоминание о том, что даже в самом глубоком космосе есть направление, которое называется «домой».

– Благодарю, Ваше Величество. – Я поклонился – ниже, чем требовал протокол. – Буду его хранить.

Иван улыбнулся, и на долю секунды его лицо стало лицом обычного мальчишки – того, кем он мог бы быть, если бы не корона, война и кровь.

– Таисия тоже хотела вас поздравить, – он указал на сестру.

Княжна шагнула вперёд, и я заставил себя встретить её взгляд.

Таисия Константиновна в свои двадцать три года уже регент Империи. Красивая той холодной, аристократической красотой, которая одновременно притягивает и держит на расстоянии. Между нами была давняя история – дружба при дворе, когда Тася была еще совсем маленько, затем, годы разлуки, потом война и совместные испытания. Всё это создавало связь, которую я не мог определить и не решался назвать.

– С днём рождения, Александр Иванович, – произнесла она ровным голосом.

Слишком ровным. Я знал её достаточно хорошо, чтобы различить: за этой ровностью что-то скрывалось. Что-то, чего раньше не было – или было, но не так явно.

– Благодарю, Ваше Высочество.

Пауза.

– Как себя чувствует контр-адмирал Зимина?

Вопрос прозвучал невинно. Слишком уж невинно.

– Идёт на поправку. Врачи обещают, что через неделю покинет медблок.

– Вы её навещали?

– Только что оттуда.

И тут я увидел это – мгновенную тень в её глазах, быстрое движение, которое она тут же подавила. Если бы не годы знакомства, я бы не заметил. Но я заметил.

И не понял.

Почему простой визит к раненому офицеру вызвал у неё такую реакцию? Откуда этот холодок в голосе, эта внезапная отстранённость?

Молчание между нами становилось неуютным. Я искал слова и не находил – потому что не понимал, какие слова здесь нужны. Таисия смотрела куда-то мимо меня, словно внезапно заинтересовалась пейзажем за окном.

Император Иван переводил взгляд с меня на сестру и обратно. Восемь лет, но ум острый как бритва – необычный, пугающе взрослый ум. Он видел что-то, чего не видели мы. Или видели, но отказывались признавать.

– Полагаю, – произнёс Иван с той лёгкой иронией, которой не должно быть у детей его возраста, – нам следует перейти в комнату для совещаний. Адмиралы Пегов и Хромцова прибудут с минуты на минуту, и есть вопросы, которые не терпят отлагательства.

Я кивнул, чувствуя странное облегчение. Военные советы – это понятная мне территория. Там не нужно расшифровывать загадочные женские взгляды.

Комната для совещаний располагалась в глубине корпуса – просторное помещение с длинным столом, голографическим проектором и портретами предков дома Романовых на стенах. Охрана осталась за дверью, и мы оказались втроём: я, император и княжна-регент.

– Пегов и Хромцова за дверью, – сказал Иван, и голос его изменился, стал серьёзнее. – Их вызовут, когда понадобятся. Но сначала… есть кое-что, что вы должны услышать, Александр Иванович. Только вы.

Он кивнул Таисии, и она активировала голопроектор. Над столом развернулось окно воспроизведения – запись перехваченного сообщения.

– Наша разведка работает лучше, чем думает первый министр, – пояснил император. – Это фрагменты его переговоров с вице-адмиралом Усташи. Перехвачены сегодня ночью.

Зашипел фоновый шум, потом из динамиков полился голос – я узнал его сразу. Птолемей Граус, первый министр, человек, который приговорил меня к расстрелу и чуть не уничтожил всё, что мне было дорого.

«…после поражения при Сураже нам необходимо пересмотреть стратегию. Усташи, вы сохранили большую часть эскадры…»

Второй голос – резкий, с едва уловимым восточным акцентом: «Я отступил, потому что продолжать бой было бессмысленно, господин первый министр. Зимина и Хромцова…»

«Меня не интересуют оправдания. Меня интересует, что вы способны сделать дальше.»

Запись обрывалась, сменялась другим фрагментом – видимо, из более позднего разговора.

«…Суровцев примет командование обороной звездной системы «Смоленск». Ваша задача, господин вице-адмирал – быть готовым к удару, когда придёт время.»

«Какому удару? Министр, наши силы…»

«Скоро у нас будет подкрепление. Из источника, который вас удивит.»

Снова обрыв. Шум. Тишина.

Я стоял неподвижно, глядя на погасший проектор. Подкрепление из неожиданного источника. Что это значит?

– Это не всё, – тихо сказала Таисия. – Есть ещё один фрагмент.

Новая запись. Голос Грауса – ниже, осторожнее, словно он понимал, что говорит нечто опасное даже для собственных ушей:

«…пять дней. Нам нужно продержаться пять дней. После этого всё изменится.»

Голос Валида Усташи: «Пять дней? Что же произойдёт через пять дней?»

«Это вас не касается. Выполняйте приказ»

Запись кончилась.

– Пять дней, – повторил император, и в его детском голосе звучала взрослая тревога. – Что-то должно случиться через пять дней. Что-то, что изменит баланс сил в секторе.

Я молчал, но мой мозг уже работал, перебирая варианты. Подкрепление из неожиданного источника. Граус, который обычно не упускает случая похвастаться своими планами, вдруг становится скрытным даже с собственными адмиралами.

– Александр Иванович, – Иван многозначительно посмотрел на меня, – что бы это ни было, мы должны быть к этому готовы. И сыграть на опережение…

Глава 3

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: планета Новая Москва-3.

Дата: 15 августа 2215 года.

Напряжение в приёмной кабинете первого министра отчетливо нарастало. Или плазменной саблей – что, учитывая присутствующих, казалось всё более вероятным исходом.

Три адмирала ожидали Грауса уже сорок минут. Сам первый министр задерживался на правительственном совещании, и с каждой минутой воздух в комнате становился всё более наэлектризованным. Так бывает перед грозой, когда небо ещё чистое, но волосы на руках уже встают дыбом, а во рту появляется металлический привкус надвигающейся беды.

Контр-адмирал Никита Викторович Должинков стоял у панорамного окна – высокий, с безупречной военной выправкой, которую не могли сломить ни поражение, ни потери. Левая сторона его лица была покрыта свежими ожогами: розовая, блестящая кожа регенерировала, стягивая черты в жёсткую маску, но шрамы останутся навсегда. Напоминание о бое у Константинова Вала, где его 8-я «линейная» дивизия Тихоокеанского космофлота была разгромлена почти до последнего корабля.

Чудом он вырвался из ловушки на флагманском линкоре «Владивосток». Чудом – или не совсем чудом. И именно это «не совсем» висело сейчас в воздухе, отравляя атмосферу приёмной невысказанными обвинениями.

Вице-адмирал Валид Усташи расположился в кресле у противоположной стены – расположился с той показной небрежностью, которая должна была демонстрировать превосходство, но на деле выдавала нервозность человека, готовящегося к схватке. Бывший османский офицер, перешедший на службу Российской Империи после тёмного конфликта с собственным командованием – о подробностях которого ходили самые разные слухи. Его единственный глаз —пустая глазница была прикрыта чёрной повязкой с серебряным имперским орлом – следил за Должинковым с холодным вниманием хищника.

После гибели графа Шереметьева все при дворе пророчили Усташи должность командующего Тихоокеанским космофлотом. Старший по званию, самый опытный, самый жёсткий. Оставалось лишь дождаться официального назначения.

И был ещё контр-адмирал Валериан Суровцев. Он стоял в стороне от обоих, у книжного шкафа с антикварными изданиями в кожаных переплётах – книгами, которые первый министр наверняка никогда не открывал. Молодой – слишком молодой для своего звания, как шептались многие за его спиной. Командир эскадры гвардейских «золотых» крейсеров, тех самых, что отступили от Суража-4, сохранив большую часть состава.

Лицо Суровцева было непроницаемым, но глаза – внимательными и цепкими. Он наблюдал за двумя другими адмиралами так, как опытный картёжник наблюдает за партией, в которую пока не вступил, но уже просчитывает ставки и вероятности.

Тишина в приёмной была особого сорта – хрупкая, звенящая тишина, что наступает за мгновение до взрыва.

Должинков нарушил молчание первым.

Он развернулся от окна – медленно, всем корпусом, – и полуденный свет упал на обожжённую сторону лица, превратив её в маску из розового воска. Его глаза встретились с единственным глазом Усташи, и в этом взгляде было столько холодной ярости, что Суровцев невольно напрягся.

– Вы бросили мои корабли под огнём противника.

Голос контр-адмирала был ледяным – чистый, концентрированный холод, от которого температура в комнате словно упала на несколько градусов. Так говорят люди, которые уже приняли решение и теперь лишь оглашают приговор.

Усташи дёрнулся в кресле:

– Чёрт возьми, ты же сам первым бросился защищать отход эскадры! Какого дьявола ты теперь предъявляешь претензии?

– Мои действия, в отличие от ваших, рационально объяснимы, – Должинков сделал шаг вперёд, и Суровцев заметил, как напряглась охрана у двери. Гвардейцы-преображенцы в тяжёлых бронескафах – личная охрана первого министра, люди с неограниченными полномочиями. – Остатки моей дивизии – десять кораблей, включая флагманский линкор «Владивосток» – после нападения на нас кораблей Хромцовой были отрезаны от основных сил. Мне не оставалось ничего другого, кроме как развернуться носом к противнику и принять бой. Но вы, вице-адмирал…

– Что – я? – закипала горячая кровь Усташи.

– Вы могли вернуться в сектор и вытащить нас.

– Что ты несёшь, Никита? Тогда бы мы все вместе остались там летать в виде космического мусора! Ты же знаешь Хромцову и Василькова – этих жестоких ублюдков!

– Не говорите того, чего не знаете, – отрезал Должинков.

В его голосе появилась сталь, закалённая в огне и крови. Суровцев выпрямился, почувствовав, что разговор переходит в необратимую фазу.

– Может, Хромая и такова, какой вы её описали, – продолжил контр-адмирал, – но не Васильков. Именно он, когда мои последние корабли нещадно расстреливали канониры 5-й «ударной» дивизии Агриппины Хромцовой, на своей «Афине» прикрывал нас корпусом собственного крейсера. Чтобы по нам не стреляли.

Усташи замер. Его единственный глаз расширился.

– Что ты сказал?

– А затем Васильков и вовсе отпустил «Владивосток» на все четыре стороны. Просто отпустил. Без условий, без требований, без попытки завербовать или обменять.

Голос Должинкова дрогнул впервые за весь разговор – боль человека, пережившего что-то, изменившее его понимание мира.

– К сожалению, остальные корабли моей дивизии получили настолько серьёзные повреждения, что не могли продолжать движение и тем более совершить прыжок через подпространство. Поэтому вынужденно достались в качестве трофеев противнику.

– Вот здесь и появляется вопрос.

Голос Усташи изменился. Стал мягче, почти вкрадчивым – и от этой мягкости по спине Суровцева пробежал холодок.

– Как так получилось, что наш непримиримый враг вдруг отпускает одного из адмиралов противника? Да ещё на флагмане? Враг, который, по твоим же словам, рисковал собственным кораблём, чтобы тебя защитить?

Слово повисло в воздухе, не произнесённое, но услышанное всеми. Предательство. Хуже было только обвинение в трусости. И Усташи только что обвинил в нем своего боевого товарища.

Лицо контр-адмирала побелело. На эмоциях от потери своих кораблей и людей, от унижения и несправедливости обвинения, Никита Викторович схватился за эфес плазменной сабли.

– Как вы смеете…

– Я просто задаю вопрос, – Усташи развёл руками с притворным миролюбием. – Вопрос, который зададут многие, когда узнают подробности твоего чудесного спасения.

«Жидкая» сталь клинка вышла из эфеса с характерным шипением активирующейся плазмы. Голубое свечение озарило изуродованное лицо Должинкова, превратив ожоги в нечто демоническое.

– Я вызываю вас, на поединок чести, вице-адмирал. Здесь и сейчас!

Усташи побледнел. Потом побагровел – кровь прилила к лицу так резко, что казалось, сейчас лопнут сосуды. Его единственный глаз готов был выскочить из орбиты.

– Здесь и сейчас! – выдохнул он, выхватывая саблю.

Клинок Валида Усташи вспыхнул ультрамарином. Два световых клинка скрестились взглядами владельцев, и комната наполнилась гудением энергетических полей и запахом озона.

Они шагнули друг к другу – два хищника, готовых сцепиться насмерть.

И тут между ними выросла стена брони.

Гвардейцы-преображенцы двигались пугающе быстро. Четверо встали между адмиралами живым щитом, ещё двое заблокировали двери. Старший офицер охраны шагнул вперёд:

– Господа адмиралы. Деактивируйте оружие. Немедленно.

– В сторону, капитан! Это не ваше дело, – процедил сквозь зубы адмирал Усташи, не опуская сабли. – Вопросы чести решаются между офицерами именно так.

– В резиденции первого министра вопросы безопасности решаю я. – Голос капитана был абсолютно спокоен. – У меня неограниченные полномочия в этих стенах. Включая право ликвидировать любого, кого сочту угрозой. Любого, вне зависимости от звания. Первый министр прибудет с минуты на минуту.

Контр-адмирал Суровцев в это время стоял в стороне, наблюдая за сценой. Он шагнул вперёд и негромко произнёс:

– Господа, прошу вас. Уберите оружие. Это не место и не время.

Его голос был спокоен – голос человека, который пытается разрядить обстановку.