Когда погаснет пламя

Я купил его, когда стал лейтенантом, когда еще мог запрыгнуть в кабину не задумываясь. Но отказался менять его, когда друзья и врачи, советовали подобрать что-то ниже, удобнее и правильнее. Это казалось капитуляцией, признанием того, что прежний Коул – тот, кто помогал каждому жителю в городе, кто любил ездить на рыбалку, кто выносил людей из огня, задыхаясь от дыма, – ушел навсегда.

У меня неполное повреждение спинного мозга. Нервные пути сохранились, а мышцы пока слишком слабы, чтобы держать вес и двигаться. Но есть шанс встать с помощью протезов-ортезов. Поэтому нужна физио, на которой так настаивает Дин.

В первые месяцы я боролся и верил врачам, когда те давали обнадеживающие прогнозы и мотивировали на реабилитацию. Выжимал из себя все, снова и снова, но каждая попытка встать оборачивалась падением. Никакого результата. Так что я не хочу в очередной раз чувствовать жгучее разочарование, когда мое тело снова предаст меня. Я принял свою участь и забаррикадировался у себя дома.

Но пикап – последняя связьс моим прошлым «Я». В мастерской в Портленде мне поставили ручное управление и сделали так, чтобы я мог управлять этой махиной, даже когда собственное тело мне неподвластно.

Я подъезжаю к водительской двери, паркую коляску так, чтобы она была почти вровень с высоким порогом, и блокирую тормоза. Затем с усилием, открываю тяжелую дверь и перегибаюсь, чтобы ухватиться за специальную рукоятку, вмонтированную в стойку кабины.

Подтягиваю себя вверх, отрывая задницу от сиденья коляски. Переношу вес тела на руки, и гравитация делает свое дело. Мешком валюсь на высокое водительское сиденье, едва не ударяясь виском о край проема.

Первая часть позади. Теперь вторая, самая унизительная. Наклоняюсь, отпускаю тормоза коляски, отталкиваю ее от машины, чтобы освободить пространство для маневра. Хватаю раму и начинаю складывать. Механизм с трудом поддается из-за грязи и воды. Наконец, она, сжавшись, падает. Теперь самое паршивое – затащить 15-килограммовую коляску в кабину.

Кряхтя, я цепляю конструкцию, поднимаю, стараясь не зацепить рычаги ручного управления. Коляска втискивается на пассажирское сиденье, оставляя на обивке грязные разводы. Захлопываю дверь и поворачиваю ключ в зажигании. Двигатель оживает с низким, утробным рыком, и я выезжаю со двора.

Бадди. Господи, только бы он был жив. Я представляю его пронзительный визг, и желудок снова скручивает спазмом.

Тесса. Ее спокойствие, властные команды, то, как она без колебаний взяла ситуацию под контроль…

И тут до меня доходит.

Артур рассказывал о своей дочери всем, кому не лень, с такой гордостью, что мне это всегда казалось чрезмерным. Говорил, что она пошла по его стопам, но стала даже лучше. Когда старик умер, она забрала его тело и похоронила в Портленде, рядом с женой, которую он любил до самого конца.

И теперь она здесь. Доктор Тесса Рид.

Я вцепляюсь в рычаг ручного управления и надеюсь, что Артур не преувеличивал. Потому что если она не сможет спасти моего пса, то я не знаю, что останется от меня самого.

Глава 4. Тесса

Мне нужно было вылечить собаку. Но я столкнулась с человеком, чьи раны кровоточили куда сильнее.

Хонда резко тормозит у служебного входа, шины с визгом проскальзывают по мокрой брусчатке, разбрызгивая лужи. Ливень стоит сплошной стеной. Черт бы побрал эту погоду. На полпути к клинике небо будто рухнуло на землю, и дворники теперь лишь размазывают по лобовому стеклу потоки мутной воды.

В окнах клиники горит свет, а Пэт уже ждет под навесом, зябко кутаясь в растянутый вязаный кардиган и переминаясь с ноги на ногу. Я позвонила ей десять минут назад, едва отъехав от того злополучного дома. Не успеваю даже заглушить двигатель, как она срывается с места, толкая металлическую каталку прямо к багажнику.

– Что у нас? – кричит она, пытаясь перекричать шум стихии.

Я выскакиваю под ливень и рывком поднимаю заднюю дверь джипа. Она взмывает вверх и создает шаткое укрытие от потоков воды. В нос тут же ударяет тяжелый и густой запах мокрой псины и крови.

Пэт заглядывает внутрь и замирает. Ее лицо мгновенно теряет краски.

– Господи, Тесса… – выдыхает она, прикрывая рот ладонью. – Это же Бадди.

– Ты знаешь собаку? – бросаю я отрывисто, хватаясь за липкий край пледа.

– Это пес Коула Салливана. – Она поднимает на меня глаза, полные ужаса и непрошеных слез. – Пожарного, который вытащил девушку из огня, а сам… Бадди для него всё, Тесса.

Я блокирую информацию. Сейчас мне все равно на городские драмы. У меня на руках умирающий пациент и таймер в голове, отсчитывающий секунды.

– Его сбила машина. Открытый перелом бедра, – перечисляю я сухо. – Шок, массивная кровопотеря.

Мы беремся за края промокшего, отяжелевшего пледа.

– Давай, малыш… – шепчу я, подсовывая руки под горячее тело. – Пэт, на счет три. Аккуратно с тазом, не дергай. Раз. Два. Взяли!

Она кивает, сглатывая слезы, и не задает лишних вопросов. Мы действуем слаженно, как будто работали вместе годами, а не пару дней.

Ретривер – собака не маленькая, а намокшая шерсть добавляет килограммов. С натугой мы переваливаем его на каталку. Пес издает тихий стон, от которого внутри все сжимается в узел, но он тут же затихает.

– Живот мягкий, но нужно УЗИ, возможно внутреннее кровотечение, – командую я, пока Пэт с металлическим лязгом поднимает защитные бортики каталки. – Поехали!

Мы закатываем его внутрь клиники. Колеса грохочут по плитке коридора, оставляя за собой следы. На долю секунды реальность плывет. Горло перехватывает спазм.

Мне кажется, что сейчас дверь кабинета в конце коридора распахнется, и выйдет папа. Живой и теплый. Он поправит очки на переносице и посмотрит поверх линз своим уверенным взглядом и спросит: «Что там, Тесси? Справишься? Или нужна помощь старика?».

Моргаю, сгоняя наваждение. Коридор пуст. Папы нет. И если я облажаюсь, никто не исправит мою ошибку.

– В смотровую, живо!

Пинком распахиваю дверь кабинета, на ходу сбрасывая мокрую куртку и швыряя ее в угол. Локтем бью по большой клавише выключателя на стене, и лампа над столом вспыхивает, заливая пространство безжалостным белым светом. Все хуже, чем мне казалось на улице.

Правая задняя лапа вывернута под жутким углом. Острый обломок бедренной кости прорвал мышцы, торча наружу из кровавого месива.

– Ставь самый большой катетер, – рявкаю я, хватая фонендоскоп. – Нужно быстро поднять объём крови!

Мой резкий тон выводит ее из ступора. Она кидается к шкафчику, ее руки чуть подрагивают, когда достает стерильную упаковку.

– Господи, если Бадди не выживет, Коул этого не перенесет. После всего, что случилось…

– Не при мне! – обрываю я жестко, склоняясь над раной. – Никто сегодня не умрет. Соберись! Готовь обезболивающее.

Прижимаю холодную мембрану к груди пса и закрываю глаза, полностью сосредотачиваясь на звуке. Его сердце колотится о ребра как безумное неровно, с перебоями. Пэт наконец закрепляет катетер пластырем, и прозрачная жидкость начинает поступать в вену.

Я хватаю изогнутые ножницы и срезаю грязную шерсть вокруг раны. Металл клацает, мокрые клочья падают на кафель. Пес вздрагивает даже в полубессознательном состоянии и скулит сквозь зубы.

– Тише, хороший мой, тише… – голос сам собой становится ниже, мягче. – Мы тебя вылечим. Слышишь? Ты сильный мальчик, ты справишься.

Откидываю ножницы и подкатываю аппарат УЗИ. Пэт быстро орудует машинкой, сбривая шерсть на животе пса, и я тут же выдавливаю на оголившуюся кожу холодный гель.

– Ну давай, дружок, посмотрим, что там у нас внутри, – шепчу, водя датчиком по коже.

Только не внутреннее кровотечение. Пожалуйста.

Я вглядываюсь в рябь, ищу свободную жидкость в брюшной полости. Секунды тянутся мучительно долго. Мочевой цел. Почки в норме. Селезенка… чистая.

Шумно выдыхаю, чувствуя, как ослабевает напряжение в плечах.

– Слава богу. Только лапа. Жить будешь.

Самое страшное позади. Теперь рентген.

– Пэт, делаем снимок лапы, в двух проекциях.

Мы вместе, стараясь не тревожить искалеченную конечность, перекладываем тяжелое тело на стол. Через несколько секунд на мониторе высвечиваются снимки. Я вглядываюсь в белые линии костей, и холод возвращается. Бедренная кость раздроблена.

«Вы не соберете это, Рид. Не тратьте время»,– Голос профессора Харрисона из университета, который считал женщин в ветеринарии недоразумением и полагал, что они годятся лишь для того, чтобы делать прививки, – звучит в голове так отчетливо, будто он стоит за спиной.

– Нет, не дождетесь! – зло шепчу я в пустоту.

– Что? – испуганно переспрашивает Пэт оглядываясь.

– Ничего. Готовь операционную. Мне нужны пластины и аппарат Илизарова… Все, что у нас есть для остеосинтеза.

Я на секунду прикрываю глаза, вытесняя образ надменного хирурга, и перед внутренним взором встает лицо отца. Его спокойный, теплый взгляд и слова, которыми он всегда подбадривал меня: «Дыши, тыковка. У тебя все получится».

Входная дверь в приемной с грохотом ударяется о стену, словно ее вышибли ногой. Следом доносятся тяжелые шаги, звук удара плечом о косяк и сбивчивое дыхание.

– Эй! Есть тут кто?! – доносится мужской голос.

Я отрываюсь от снимка, сдираю окровавленные перчатки, с комком швыряю их в урну и рывком натягиваю новые.

– Это, наверное, водитель. Иди к нему.

– Тесса, я нужна тебе здесь, ты одна не…

– Я справлюсь! – перебиваю жестко, не оставляя места для споров. – Еще должен приехать хозяин. Мне нужно, чтобы ты держала обоих подальше отсюда. Делай что хочешь, но в операционную никого не пускать. Поняла меня?

Пэт смотрит на меня секунду, затем решительно кивает и выходит в холл, плотно прикрывая за собой дверь.

Я справлюсь.

Отцепляю капельницу и вкатываю каталку в операционную. Перекладываю тяжелое тело на стальной стол. Руки действуют на автомате: наркоз, интубационная трубка, подключение к аппарату. Грудная клетка пса начинает мерно подниматься и опускаться в такт аппарату ИВЛ.

Убедившись, что пациент стабилен, я быстро сбриваю шерсть на бедре, обрабатываю кожу антисептиком. Мою руки тщательно, до локтей, жесткой щеткой. Хватаю стерильный халат и ныряю в рукава. Завязать сзади некому, но это неважно. Главное, что спереди я чистая. Натягиваю перчатки со звонким щелчком.

Возвращаюсь к столу, когда из коридора доносится грохот и скрип резины по кафелю. А затем знакомый мужской голос, полный паники и отчаяния:

– ГДЕ МОЙ ПЕС?! ПРОПУСТИ МЕНЯ!

– Коул, нет! – кричит Пэт. – Стой! Туда нельзя!

Но через минуту дверь операционной содрогается и распахивается настежь от мощного удара металлической подножки коляски.

Коул Салливан.

Он выглядит так, словно сам попал под машину. Темные волосы прилипли ко лбу. С мокрой одежды ручьями течет вода и собирается в лужи на стерильном полу. Грудь ходит ходуном, руки до побеления в костяшках сжимают обода колес. Но страшнее всего безумные глаза. Они мечутся по кабинету, пока не останавливаются на неподвижном теле на столе.

– Бадди… – выдыхает он и резко толкает колеса, направляя коляску прямо к столу.

– СТОЯТЬ!

Я делаю шаг вперед и выставляю руки ладонями к нему.

– Не приближайтесь. Это стерильная зона!

– Что ты с ним сделала?! – рявкает он. – Почему он не шевелится?!

Коляска резко тормозит в метре от меня. Взгляд Коула перескакивает с пса на мое лицо, скрытое за маской.

– Бадди мертв? – хрипит он. – Скажи мне правду.

– Он под наркозом! За него дышит аппарат. Слышите звук?

Я киваю на ритмично шипящий вентилятор. Коул прислушивается, и переводит взгляд на монитор с зеленой линией кардиограмм. Его плечи опускаются, и он закрывает лицо мокрыми ладонями.

– Господи… Я думал…

– Сейчас не время. Вы нарушили стерильность, – говорю я ровным голосом. – Вам нужно уйти. Каждая минута отнимает время у вашей собаки.

Секунду мы смотрим друг на друга. В тишине слышен только писк монитора и тяжелое дыхание Коула. Не говоря ни слова, он резко разворачивает коляску. Шины скрипят по полу. Уже в дверях Коул замирает не оборачиваясь.

– Спаси его. Пожалуйста.

Смотрю на грязные следы протекторов на стерильном полу.

Инвалидная коляска.

Я отметила ее автоматически, как медицинский факт. Как группу крови или температуру. Мне было все равно, почему он в ней оказался. Важнее то, что в его глазах я видела ужас. Бадди для Коула не обычный питомец, а, похоже, единственное, что удерживает его от падения в пропасть. Если пса не станет, этот мужчина рухнет следом.

Перевожу взгляд на стол и смотрю на раздробленное бедро. Руки начинают предательски дрожать.

А если Харрисон прав? Если я переоценила себя? Потрачу драгоценное время, а в итоге все равно потеряю лапу? Или, хуже того, самого пса?

Нет. Я не могу так думать и сомневаться в себе!

Зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох через нос и считаю до трех.

Раз.

Загоняю эмоции в самый дальний угол сознания.

Два.

Представляю анатомический атлас. Мышцы. Нервы. Сосуды. Это просто сложный пазл. Мне нужно лишь набраться терпения и собрать его заново.

Три.

Я открываю веки, и в голове больше нет посторонних голосов.

– Ну что, Бадди. Давай поборемся.

Протягиваю руку, беру скальпель и погружаюсь в работу.

Спустя несколько часов я накладываю последний шов, отрезаю нить и отступаю от стола. Все тело гудит от напряжения, руки ноют, спина окаменела, но под маской губы растягиваются в улыбке.

Отключаю Бадди от ИВЛ, и вскоре он начинает дышать самостоятельно. Зову Пэт, и мы осторожно отвозим его в стационар. Там укладываем на чистые простыни, подключаем капельницу с обезболивающим и накрываем теплым одеялом. Убедившись, что его показатели в норме, я даю Пэт четкие инструкции и выхожу в холл, плотно прикрыв за собой дверь.

Водитель замечает меня первым. Он так резко вскакивает со стула, что его телефон со стуком падает на пол, а горячий кофе из стаканчика плещет на джинсы. Коул сидит в своем кресле в дальнем углу, уставившись в одну точку. Услышав шум, он резко переводит взгляд на меня и начинает толкать колеса, подъезжая ближе.

Я стягиваю с головы промокшую от пота шапочку, взъерошив слипшиеся волосы.

– Мне удалось собрать кость. Но пока не могу дать никаких гарантий по поводу полного восстановления подвижности. Ему предстоит долгая и сложная реабилитация.

– Я все оплачу! – тут же нервно выпаливает водитель, делая шаг вперед. – Операцию, лекарства, все, что потребуется! Только скажите, сколько… Я правда не хотел, клянусь.

– Заткнись! – рявкает на него Коул. – Я сам позабочусь о своей собаке. Мне от тебя ничего не нужно.

– Но послушайте, это меньшее, что я могу…

– Лучше выкинь нахер свой телефон и проваливай отсюда!

Парень отшатывается и растерянно переводит взгляд с Коула на меня. Я лишь устало качаю головой.

– Дождитесь Пэт. Она выйдет через пару минут, и вы сможете обсудить с ней финансовую сторону вопроса.

Затем поворачиваюсь к Коулу и кивком указываю в сторону кабинета отца.

– Мистер Салливан. Нам нужно обсудить план лечения.

Он молча кивает, резко разворачивает кресло и, не дожидаясь меня, катит в указанном направлении.

Глава 5. Коул

Она не понимает, что ей здесь не место. А я почему-то не могу выставить её за дверь.

Кофе в кружке давно остыл, превратился в горькую черную жижу, но я продолжаю механически подносить его к губам, глоток за глотком, просто чтобы занять руки.

Я ненавижу понедельники. В тот же «черный список» попадают среды и пятницы. Три дня в неделю, когда мой дом превращается в проходной двор для доктора Тессы Рид.

Зеленые цифры на микроволновке показывают 09:40, значит, она будет здесь через двадцать минут. С точностью швейцарского механизма, ни минутой позже. Ее пунктуальность сводила меня с ума почти так же сильно, как её, будь она неладна, профессиональная правота.

Я до мельчайших деталей помню наш разговор в ее кабинете три с половиной недели назад. Двадцать пять дней, если быть точным. Она сидит напротив, идеально ровно сложив руки на столешнице, и смотрит на меня своим нечитаемым профессиональным взглядом без жалости и лишних эмоций.

– Учитывая вашу ситуацию, Коул, вам будет вдвойне тяжело, – произнесла Тесса тогда ровным тоном, даже не пытаясь подсластить пилюлю, пока я сверлил её взглядом. – Полноценный уход за собакой потребует постоянных усилий: поднимать его, поддерживать вес тела на каждом шагу, регулярно делать массаж. В одиночку вам с этим не справиться.

«Учитывая вашу ситуацию».

Какой элегантный, сука, способ сказать: «Ты калека, Салливан, и не сможешь поднять сорокакилограммового пса, не вывалившись мордой в пол из своего грёбаного кресла».

Но самое дерьмовое заключалось в том, что Тесса даже не пыталась меня уколоть или унизить, я не слышал никакого скрытого сарказма или снисходительности. Черт бы её побрал. Она просто выложила карты на стол, обрисовала реальность, так как есть. И, к моему глубокому сожалению, Рид оказалась права по всем пунктам.

Я, конечно, брыкался. Отказывался от помощи. Неделю строил из себя героя, пока спина не начала отваливаться. А потом, однажды утром, пытаясь поднять Бадди, я просто не смог. Руки дрожали от напряжения, колеса кресла скользили по паркету, а пес смотрел на меня с таким отчаянием, что внутри что-то треснуло. В тот день я проглотил свою гордость, признал, что не могу полноценно позаботиться о своей собаке, набрал ее номер и сдался.

Теперь моя роль свелась к пассивному созерцанию собственной жизни. Пока Тесса работает с Бадди, разминает прооперированную лапу и воркует на частотах, недоступных моему пониманию, я тупо сижу в своем кресле и смотрю. Билет на это шоу стоит чертовски дорого. И я сейчас не о деньгах, а о кусках моего эго, которые отваливаются каждый раз, когда она переступает порог моего дома.

Ее визиты похожи на военную оккупацию. Тесса захватывает пространство мгновенно и без боя. Сумка с медикаментами по-хозяйски приземляется на мой диван, а стук каблуков в коридоре отдается эхом в голове.

Делаю последний глоток остывшего кофе, и лицо само собой кривится в гримасе. Вкус мерзкий, кислый, точно под стать моему настроению и состоянию дома.

Минувшие выходные выбили меня из колеи. Фантомные боли выкручивали ноги с такой силой, что хотелось выть и лезть на потолок. Теперь на журнальном столике высится Пизанская башня из грязных кружек с засохшими ободками. Стопка книг опасно накренилась, а на полу разбросаны журналы, которые я смахнул в приступе злобы еще в субботу вечером.

Раньше мне было бы плевать. Энтропия снаружи отлично резонировала с хаосом внутри. Но мысль о том, что «Мисс Идеальный Халат» увидит свинарник и одарит меня понимающим взглядом, вызывает тошнотворный спазм в желудке. Я не дам ей повода жалеть меня, не позволю ей увидеть мою слабость в быту. Это вопрос принципа и гордости, мать твою.

– Соберись, Салливан, – бормочу себе под нос.

Кружка с грохотом приземляется на столешницу, расплескивая остатки кофе. Я резко разворачиваю кресло на месте и беру курс на кладовую. Сначала нужно достать новую пачку корма для Бадди. Правда, заехать в узкую подсобку – тот еще квест, достойный отдельного круга ада. Я чувствую себя слоном, которого насильно засунули в обувную коробку. Локти прижаты к бокам, пространства для маневра – ноль. Резиновые шины с противным, визгливым скрипом трутся о дверной косяк, сдирая очередной слой белой краски. Я чертыхаюсь сквозь зубы, маневрируя в тесном пространстве.

Нужный пакет, как назло, задвинут в самую глубину верхней полки. Я блокирую колеса, упираюсь одной рукой в подлокотник для рычага и тянусь вверх. Мышцы спины мгновенно отзываются болезненным спазмом. Пальцы почти цепляют плотную фольгированную упаковку, но центр тяжести смещается. Я теряю равновесие, локоть дергается в сторону и с размаху врезается в стеклянную банку с рисом. Она летит вниз и с грохотом разбивается. Тысячи мелких белых зерен разлетаются веером по полу, засыпая мои колени, попадая в тапки и забиваясь в механизмы колес.

– Просто. Мать его. Идеально.

Пытаюсь сдать назад, чтобы выбраться из эпицентра, снимаю блокировку, но колеса буксуют на крупе, как на гололеде. Кресло ведет в сторону, меня дергает, я инстинктивно подаюсь вперед, пытаясь оттолкнуться рукой от стеллажа, чтобы не перевернуться, и… со всего маху впечатываюсь лбом в острое ребро полки.

Череп словно раскалывается надвое. Искры из глаз сыплются синхронно с мелодичной, издевательски трелью дверного звонка.

Тесса здесь.

– Блядь! – шиплю я, хватаясь за ушибленный лоб. Там точно будет здоровая шишка.

Яростно стряхивая рис с колен, а в дверь звонят второй раз. Резко разворачиваю коляску, снова задевая полку плечом, и выезжаю в коридор. За спиной остается хрустящий шлейф. Лоб саднит так, будто меня приложили кувалдой, но злость на собственную неуклюжесть и беспомощность перекрывает боль. Я даже не думаю о том, чтобы посмотреться в зеркало или приложить лёд.

Рывком распахиваю входную дверь и бросаю вместо приветствия:

– Ты рано.

Тесса стоит на пороге, безупречная, как всегда, держа в руках свою неизменную кожаную сумочку.

– Доброе утро, Коул. На дорогах было пусто, я доехала быстрее, чем… – начинает она, привычно сканируя меня с головы до ног, и, вдруг осекается. Её глаза округляются, а брови медленно ползут вверх. Она фокусируется на красной ссадине на моем лбу, затем переводит внимание ниже – на колени, усыпанные белой крупой. Следом изучает рисовую дорожку на полу и снова возвращается ко мне.

Уголок её рта дергается. Тесса фыркает и поспешно прикрывает рот ладонью, пытаясь сдержаться, но короткий сдавленный смешок все равно прорывается наружу.

Кровь мгновенно приливает к лицу, и я чувствую, как начинают гореть уши.

– Рад, что тебе весело, Рид, – ядовито цежу я, глядя на неё исподлобья. – Может, тебе еще попкорн принести?

Я уже хватаюсь за дверь, готовый с грохотом захлопнуть её прямо перед её носом, но Тесса вдруг делает шаг вперед и вторгается в моё личное пространство без разрешения.

– Прости… я не хотела… – она машет свободной рукой и подходит вплотную. Тесса так близко, что я вижу золотистые крапинки в её радужке и чувствую тонкий запах лавандового парфюма. – Просто у тебя… подожди. Не шевелись.

Я замираю, пойманный врасплох близостью. Мой взгляд останавливается на изгибе её шеи. Под тонкой кожей ритмично и спокойно бьется жилка. Тук-тук. Тук-тук. Противоположность моему собственному пульсу, который вдруг срывается в галоп.

Тесса наклоняется и тянет руку к моим волосам. Я инстинктивно напрягаюсь, готовый отстраниться, рявкнуть, оттолкнуть её, но… не двигаюсь с места. Она никогда не прикасается ко мне. Но сейчас её дыхание щекочет мне щеку, а подушечки пальцев на долю секунды скользят по виску, зарываясь в волосы, чтобы что-то осторожно подцепить и медленно потянуть на себя.

Между нами словно натягивается высоковольтный провод. Одно неловкое движение, и коротнет так, что мало не покажется.

– Паутина, – выдыхает она почти шепотом, глядя мне в глаза, а не на свою находку.

Затем медленно убирает руку и демонстрирует серую пыльную нить на кончике пальца.

Наваждение резко спадает, оставляя после себя осадок растерянности и злость. С шумом выдыхаю через нос и провожу ладонью по волосам. Молча смахиваю остатки паутины, стараясь не смотреть на нее

– Я убираюсь, – бросаю сухо и, не дожидаясь ответа, разворачиваю кресло на сто восемьдесят градусов. – Бадди в гостиной. Закрой за собой дверь.

С остервенением налегаю на колеса, стремясь как можно быстрее скрыться в кладовой. Мне нужно исчезнуть из её поля зрения. Срочно. Перевести дух. Выбросить чертов рис. А потом разобраться с бардаком в гостиной, который она, несомненно, увидит.

Я намеренно задерживаюсь там дольше, чем нужно. Сгребаю крупу, выкидываю осколки, потом долго стою у кухонной раковины, подставив руки под ледяную воду, лишь бы оттянуть момент возвращения.

В голове крутятся картины, одна унизительнее другой: вот она брезгливо перешагивает через разбросанные журналы, вот морщит свой аккуратный нос, отодвигая грязные чашки, чтобы положить чистые принадлежности на стол.

Плевать. Хуже, чем сейчас, я в ее глазах выглядеть уже не могу, так что пусть думает, что хочет.

Я выключаю воду, вытираю мокрые руки о штаны и выкатываюсь в коридор. Я готов ко всему: к ее насмешливому взгляду, к язвительному замечанию о моем быте, к молчаливому, но красноречивому осуждению.

Но я застываю в дверном проеме, потому что реальность совершенно не совпадает с тем сценарием, что я прокручивал в голове. Журнальный столик чист. Книги и журналы сложены аккуратной стопкой, мусор испарился, а пульт лежит строго параллельно краю столешницы.