Фёдор Достоевский. Идиот. Рецензия

Но давайте с самого начала. Когда герой, едва сойдя с поезда, является в дом генерала Епанчина, помимо прочего на протяжении пары страниц мы наблюдаем, как автор достаточно настойчиво открывает нам редкое дарование, которым обладает князь.

"Стало быть, грамоту знаете и писать без ошибок можете?

— О, очень могу.

— Прекрасно-с; а почерк?

— А почерк превосходный. Вот в этом у меня, пожалуй, и талант; в этом я просто каллиграф. Дайте мне, я вам сейчас напишу что-нибудь для пробы, – с жаром сказал князь.

— Сделайте одолжение. И это даже надо…"

Князь со своей фирменной открытостью и простодушием заявляет талант.

Мне на какой-то момент даже показалось, что я читаю не художественную книгу, а довольно креативное пособие по развитию софт скилз - в данном случае навыков самопрезентвции, если позволительно так вольно трактовать, прошу прощения.

Слишком уж подкупающе князь говорит о своих достоинствах - пусть даже оно у него единственное с точки зрения полезности. При этом мы уже знаем, что князь не врёт, и это чистая правда. Я, признаться, успел подумать на манер Манилова: "Как было бы в самом деле хорошо", если бы все мы также легко и с готовностью говорили о своих сильных сторонах, не скромничая, но и не привирая. Да ладно все мы, мне было бы достаточно даже одного человека вразумить, ну да бог с ним.

Современному читателю (ну мне хотя бы) должно быть повсеместно - в любом контексте - будет мерещиться коучинг или тренинг. Как вам Фёдор Михайлович в роли коуча? Я бы, наверное, подписался.

Так вот, поскольку я невольно переключился в режим бизнес-кейса, у меня начали формироваться определенные ожидания. Но сперва ещё одна цитата.

" — Ого! – вскричал генерал, смотря на образчик каллиграфии, представленный князем, – да ведь это пропись! Да и пропись-то редкая! Посмотри-ка, Ганя, каков талант!

На толстом веленевом листе князь написал средневековым русским шрифтом фразу:

«Смиренный игумен Пафнутий руку приложил»."

Далее следует пространное объяснение князя с нюансами и тонкостями.

Я нарочно измерил. Одна реплика князя до ответа генерала содержит 2105 символов (с пробелами) в 311 словах.

Процитировать это физически невозможно. Однако, сомнений в мастерстве героя у нас никаких не остаётся. Ожидание в этой точке уже сформировано. Я жду первого карьерного шага.

И должен отметить, что с самого начала всё честно. Автор упоминает о некоем обстоятельстве, послужившим причиной отъезда из Швейцарии. И потом ещё в реплике князя звучит полученное им письмо. Но генерал не обращает внимания. Я, если честно, тоже при первом прочтении не обратил. Мне нетерпелось увидеть, как Фёдор Михайлович будет живописать карьерный взлёт героя.

Что же происходит "на самом деле"? То есть, какой вариант выбирает уважаемый автор? В какой момент он ставит крест на писчей карьере Льва Николаевича Мышкина, князя и в целом по замыслу "вполне прекрасного человека"?

Возможно, уже в конце первой части. Князь является незваным гостем на день рождения Настасьи Филипповны, где и происходит множество разоблачений. В том числе выясняется истинная причина возвращения князя на Родину. По всей видимости, лечение не завершено к какому-либо стабильному состоянию. Однако, его дальнейшее финансирование оказывается в некой критической точке. Поэтому известие о наслелстве приходится как нельзя кстати.

Впрочем, князь не выглядит больным и уж тем более умалишённым - автор не акцентирует внимание на медицинских аспектах. Но именно в конце первой части он словами нескольких персонажей подтверждает состоятельность сообщения о наслелстве князя, а значит и состоятельность самого князя.

Таким образом автор решает вопрос средств к существованию главного героя. Тому уже нет необходимости зарабатывать на кусок хлеба и уж тем более строить карьеру.

- Ну как вам?

Мне показалось, что Федор Михайлович выбрал самый лёгкий путь из возможных. Я даже немного расстроился. Упрощение какое-то досадное вышло на мой взгляд. В жизни -то самого автора таких простых решений финансовых вопросов от чего-то не происходило. Хотя и очень хотелось бы, наверное.

Вообще, всем, кто испытывает те или иные финансовые затруднения полезно почитаь переписку Достоевского. В сравнении с его финансовым кошмаром ваши собственные наверняка покажутся мелкими и несущественными.

Может быть, из любви к своему герою автор и подостлал тому соломки в виде упавшего с неба наследства. Но точно, не из любви к читателю. А самое главное, я считаю, нанесен концептуальный ущерб замыслу. Но об этом сейчас чуть подробнее.

На всем протяжении романа герой не совершает ни одного значимого поступка. Да, он говорит, много и красиво. Но мы же пока не считаем слова поступками? Я, по крайней мере, не считаю.

С некоторой натяжкой можно, наверное, считать поступком его непрошенное явление на день рождения Настасьи Филипповны в конце первой части. Но я бы не стал. Явиться-то он явился, в дальше что? Он опять что-то проблеял комплиментарное в адрес героини. Помчался потом вслед за ней и рогодинской свитой в Екатерингоф. В остальном же он оставался абсолютно пассивен и даже попыток активных действий не предпринимал.

Способен ли он вообще на поступки?

Мне представляется, что нет.

Все события в романе происходят помимо воли главного героя. События происходят с ним. Он же не пытается на них влиять. Он, как бы, позволяет им происходить.

По его пассивному безволию заглублены по меньшей мере двое. Настасья Филипповна - центральная трагедия, и Аглая Епанчина - трагедия второго плана, но не менее трагичная - как по мне.

И вот такого героя автор избавил даже от необходимости какой-либо полезной деятельности благодаря наследству. Надеюсь, сделано это неслучайно. Могу предположить, что подобным образом подчеркивается бездеятельная, хоть и прекраснодушная, со множеством благих намерений, натура князя Мышкина.

Что же выходит? Вполне прекрасный человек по замыслу Достоевского по факту оказывается прекрасным бездельником?

Поэтому вот здесь я хочу разместить свой читательский протест - один из, по крайней мере.

Считаю, что образ много потерял от того, что писчая карьера героя не получила сюжетного развития.

Во-первых были обмануты мои ожидания. А для читателя ожидания - довольно значимая ценность. Сформировать их, а потом обмануть - этого я никому не прощу - ну разве что Фёдору Михайловичу.

Ну а во-вторых и во всех следующих. Ну в самом деле! Может ли человек считаться вполне прекрасным, а по многим оценкам едва ли не равным Христу, если он не делает ровным счётом ни черта?

Ну и со святыми писаниями опять же явное противоречие. Святой бездельник, хоть и из лучших побуждений.

Мне кажется, вообще могло бы очень интересно получиться, если бы с одной стороны раскрывалась способность героя к ежедневной деятельности - пусть хоть на ниве каллиграфии, а с другой также, как уже есть, акцентировалась его пассивность и неспособность к активным действиям дабы повлиять на события в собственной судьбе и судьбе дорогих ему людей.

На подобном противопоставлении, на мой взгляд, характер выглядел бы глубже и ярче.

И общественно полезный труд вдобавок изрядно заземлил бы героя, придал бы ему человеческого веса. А то он слишком бесплотный какой-то вышел. Святых же за деяния канонизировали, вот и ему деяния не помешали бы.

Отповедь либералам

Идиот, конечно, далеко не самый политизированный роман Достоевского. Однако, и здесь автор не может удержаться от обличения либеральной идеи, как антигосударственной и даже антиобщественной. Как говорится, любовь зла, а ненависть и того пуще.

Рупором же своей отповеди автор выбирает фигуру довольно нейтральную вскрниексие драматических перипетий романа, но человека вне всякого сомнения трезвого и практического, а именно Евгения Павловича Радомского - которого прочили в женихи Аглае, пока не вернулся князь Мышкин.

Сейчас будет довольно длинная цитата, которая по сути есть всего одна реплика Евгения Павловича. Но сам размер и пространность высказывания заставляют прислушаться. А яркость и эмоциональность выдают авторскую заинтересованность в высказываемой точке зрения

:" — Позвольте, – с жаром возражал Евгений Павлович, – я ничего и не говорю против либерализма. Либерализм не есть грех; это необходимая составная часть всего целого, которое без него распадется или замертвеет; либерализм имеет такое же право существовать, как и самый благонравный консерватизм; но я на русский либерализм нападаю, и опять-таки повторяю, что за то, собственно, и нападаю на него, что русский либерал не есть русский либерал, а есть не русский либерал. Дайте мне русского либерала, и я его сейчас же при вас поцелую."

И далее основная тезисная часть.

"Евгений Павлович поймал его жест и улыбнулся.

— Я вам, господа, скажу факт, – продолжал он прежним тоном, то есть как будто с необыкновенным увлечением и жаром и в то же время чуть не смеясь, может быть, над своими же собственными словами, – факт, наблюдение и даже открытие которого я имею честь приписывать себе, и даже одному себе; по крайней мере об этом не было еще нигде сказано или написано.

В факте этом выражается вся сущность русского либерализма того рода, о котором я говорю.

Во-первых, что же и есть либерализм, если говорить вообще, как не нападение (разумное или ошибочное, это другой вопрос) на существующие порядки вещей? Ведь так?

Ну, так факт мой состоит в том, что русский либерализм не есть нападение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую сущность наших вещей, на самые вещи, а не на один только порядок, не на русские порядки, а на самую Россию.

Мой либерал дошел до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё.

Если есть для него оправдание, так разве в том, что он не понимает, что делает, и свою ненависть к России принимает за самый плодотворный либерализм (о, вы часто встретите у нас либерала, которому аплодируют остальные, и который, может быть, в сущности, самый нелепый, самый тупой и опасный консерватор, и сам не знает того!).

Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова «любовь к отечеству» стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили, как вредное и ничтожное.

Факт этот верный, я стою за это и… надобно же было высказать когда-нибудь правду вполне, просто и откровенно; но факт этот в то же время и такой, которого нигде и никогда, спокон веку и ни в одном народе, не бывало и не случалось, а стало быть, факт этот случайный и может пройти, я согласен.

Такого не может быть либерала нигде, который бы самое отечество свое ненавидел. Чем же это всё объяснить у нас? Тем самым, что и прежде, – тем, что русский либерал есть покамест еще не русский либерал; больше ничем, по-моему."

У меня так прямо смещение реальности происходит. Будто написано это не в девятнадцатом, а в двадцать первом веке. Наши поуехавшие, да и оставшиеся прямо как с натуры списаны.

Напомню, что в разговор этот автор нас погружает без подготовки. Первая часть цитаты как раз и служит некой преамбулой, чтобы читатель хотя бы понял, о чем речь.

Тематика эта никак не перекликается с сюжетной основой и, видимо, служит своеобразным социально-политическим задним планом.

Что ж, задник вышел роскошный. Евгений Павлович глубиной и проницательностью разом завоевывает уважение читателя. Мнение князя по существу вопроса неожиданно для публики оказывается... ещё более такое же.

То есть, он крайне осторожно, но при этом вполне однозначно высказывается в поддержку мнения Евгения Павловича, разве что слегка сглаживая безапелляционность и резкость суждений.

Понятно, что тема эта возникает в разговоре и в романе вообще совсем не вынужденно. Но для автора это важно.Главная же претензия, высказываемая им либералам - это ненависть к России.

Это же понимается как исключительная и уникальная черта либералов именно российских. Остаётся только поражаться, насколько эта особенность живучая.

Сегодня мы наблюдаем за полной девальвацией идей либерализма на фоне множества соотечественников откровенно стыдящихся патриотизма в той или иной форме.

Болезнь оказалась для общества крайне деструктивной, пережив не один раз смену общественно-политического уклада - будь то революция или перестройка.

Мало наши государственные мужи читали Достоевского - ой мало! Предупреждал ведь. Даже не предупреждал - в колокола бил!

Театральность сцен

Даже не знаю, уж не мерещится ли мне. Возможно, есть у меня своего рода аллергия на театральность, ну или на повышенную театральность.

- Что же дурного в театральности? - спросите.

- Да, в принципе, на вкус и цвет - кому что милее.

Но мне вот мнится, что театральность всегда в ущерб реалистичности. Любой, даже очень хорошо поставленный, драматический спектакль всегда менее реалистичен такой же добротной кинематографической версии. Просто в кино при прочих равных не будет монологов с возвышенной интонацией, чего в жизни точно нет и не было даже когда эти пьесы были написаны.

А Идиот, как мне показалось, написан с оглядкой на возможность театральной постановки. Это, наверное, очень правильно с точки зрения продаж - экранизаций же в те годы ещё не знали. Но за счёт этого создаётся некая дополненная реальность романа, которая, скорее всего, отличается от реалий описываемого времени.

Впрочем это время от нас сейчас отделено настолько значительной дистанцией, что сложно сказать точно. Быть может, люди в то время так и жили - театрализовано.

Если в конкретику, то основная масса сцен в романе насчитывает довольно много персонажей. По пальцам можно пересчитать сцены с двумя действующими лицами. Главным же образом лиц, как минимум, трое и больше.

Есть персонажи, например, генерал Иволгин, введённые, как мне показалось, с развлекательной целью. Пространные пассажи его создаваемых на ходу "воспоминаний" несмотря на трагическую смысловую составляющую все равно имеют комический заряд.

Вот только ситуативный комизм сквозь общую дезинтеграцию личности генерала разглядеть в режиме чтения довольно проблематично. Но если те же монологи представить прочитанными со сцены, комическая составляющая выходит уже на передний план.

А есть и открытым текстом пасы в сторону театра:

"Генерал остановился, обернулся, простер свою руку и воскликнул:— Проклятие мое дому сему!— И непременно на театральный тон! – пробормотал Ганя, со стуком запирая окно.Соседи действительно слушали. Варя побежала из комнаты.Когда Варя вышла, Ганя взял со стола записку, поцеловал ее, прищелкнул языком и сделал антраша."

Ну, то есть, отцу попенял на театральный тон, а сам туда же.

Полагаю, здесь автор просто честно признался в содеянном. Дескать, да театрализовано, а что делать.

Но вот сюрприз. Это, если позволите, взгляд из дня сегодняшнего. А во времена Достоевского театр был иной и Федора Михайловича не ставили.

- Парадокс?

- Ещё какой!

Режиссеров не было в помине, да и актеров, способных вжиться в тот или иной психиатрический диагноз тоже недоставало.

Так что, будем считать, автор предвидел театральный потенциал своих произведений.