Эхо 53-го

– Ничто не вечно под луной, Джозеф. И этот орден, как и всё сущее, однажды будет погребён в песках времени.

– Возможно, – кивнул он. – Но почему ты так думаешь?

– Тебе это действительно настолько важно? – проворчал я, сведя брови к переносице. – Я взялся за дело, радуйся. Ты же этого ждал, кажется, целую вечность.

– Да, я рад, что ты снова в седле, – Джозеф снова кивнул, поднимаясь с продавленного дивана. – Просто не хочу, чтобы ты снова себя закопал.

– Не паникуй, всё под контролем. Это всего лишь очередное лёгкое дело, – отмахнулся я.

– Ладно, – парень устало кивнул и двинулся к выходу.

У самой двери он замер на мгновение. Обернулся, и взгляд его буравил меня насквозь.

– Главное, чтобы это было не из-за неё.

Слова врезались в меня, словно осколки льда. Я потемнел лицом и нервно сглотнул, ощущая, как в горле пересохло.

Постояв у двери еще с минуту, Джозеф выпрямился и ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. Я остался один на один со своими мыслями.

– Спасибо, Джозеф, – криво усмехнулся я в пустоту. – Как всегда, вовремя вонзил нож в спину.

И вправду, какого черта я так рьяно ухватился за это дело? Логичного объяснения не найти, да и не хочется. Теперь у меня на плечах новая головная боль: пропажа молодого зверочеловека-выдры, Фрэнка Биркмана.

– Похоже, пора стряхнуть пыль с детективного плаща, – пробормотал я, устало выдыхая. Развернувшись к заваленному бумагами тумбочке, я подцепил бежевый, слегка выцветший конверт, оставленный Сарой. По её словам, внутри – всё, что осталось от Фрэнка.

Не теряя времени, я выдвинул верхний ящик стола и аккуратно извлёк оттуда тонкий нож. Отточенным движением я вскрыл конверт и высыпал его содержимое на столешницу.

Там лежала небольшая фотография – три на четыре – с сияющим Фрэнком. Бездонные голубые глаза, русые волосы – отличные от сестринских – и характерный вздёрнутый нос – всё это создавало запоминающийся портрет, застывший во времени.

– Похоже, семейная черта, – пробормотал я.

В конверте также покоился его паспорт, рядом – какие-то медицинские справки, для каких целей я пока не понимал. И, наконец, небольшой коричневый дневник. Потёртый, с обгрызенными уголками – видать, парень грыз его в минуты тревоги, – но всё еще вполне читабельный.

И на самом дне конверта, словно драгоценный артефакт, лежал маленький медальон, подвешенный на тонкой серебряной цепочке, мерцающей в тусклом дневном свете.

– И откуда это у него? – задумчиво произнес я, подняв медальон перед глазами. Их семья едва сводит концы с концами, а такая безделушка у местных ювелиров потянет на целое состояние. Неужели Фрэнк нашёл его? Или украл?

Сам медальон представлял собой католический крест длиной около трёх сантиметров, плотно обвитый змеями. Они были вырезаны настолько искусно, что казалось: стоит присмотреться повнимательней, и змеи оживут, зашипят и вновь зашевелятся, полностью поглотив крест своей извивающейся массой.

Но и это было еще не всё. На открытых участках, куда не дотягивалась змеиная чешуя, я заметил какие-то символы.

На первый взгляд они напоминали письмена, но ни в одной из известных мне культур я ничего подобного не встречал. Хотя, не исключено, что я просто чего-то не знаю – эрудицией я никогда не отличался.

Отложив медальон в сторону, я открыл дневник, осторожно перелистывая страницы и вчитываясь в неровные записи. Я сжал его в руке, ощущая прохладу металла и загадочную, необъяснимую тяжесть.

Страницы дневника были заполнены каллиграфическими строками, аккуратно вписанными от руки. Некоторые записи казались древними, с неясными символами и странными обозначениями.

Другие – более современными, с заметками о поездках и встречах.

Создавалось ощущение, что дневник вели два разных человека.

Один – философский, мудрый, но чуть нервный. Его записи напоминали размышления о вечных истинах и внутренней гармонии. Другой – умный, слегка импульсивный, но при этом рассудительный – вероятно, это принадлежит Фрэнку. Его заметки были более сдержанными, содержали логические выводы и планы.

Но кому тогда принадлежит вторая рука? Кто тот человек, чьи мысли скрыты за этим сочетанием стилей?

Я пытался мысленно расшифровать эти записи, когда мой взгляд упал на страницу, полностью исписанную лишь одной фразой: «Он знает тайну». Ниже – едва различимая, словно намеренно искажённая, подпись: «Эл..с В..тер». Словно автор хотел оставить след, но не раскрыться полностью.

– Кто же ты?.. – задумчиво прошептал я, а затем, отбросив дневник, раздражённо откинулся на спинку кресла, запустив пальцы в волосы.

– Ничего… – наконец выдохнул я, уставившись в потолок. Противный осадок не проходил, мысли словно застыли, что только сильнее бесило.

– Ладно, к дьяволу всё, – буркнул я, поднимаясь из-за стола. Сгрёб содержимое конверта, спрятал его во внутренний карман пиджака и решительно направился к двери.

Сняв с крючка кобуру, я ощутил приятную тяжесть старого револьвера, пристегнул её к поясу, накинул на плечи плащ – словно броню – и надвинул на глаза поля шляпы. Рывком распахнув дверь, я шагнул в сумрак коридора.

В тот же миг отворилась соседняя дверь. Джозеф, нахмурившись, спросил:

– Куда собрался?

– Сначала к профессору, – решил я. – Нужно расспросить его о медальоне и символах из дневника. Может, он сможет что-то расшифровать.

– А потом?

– Потом в участок. Хочу лично поговорить с тем констеблем, – ответил я и, взглянув на Джозефа, добавил: – А ты отправляйся в его контору. Как же она там?.. Ах да, «Шерман и партнёры».

Я запустил руку в карман, извлёк фотографию Фрэнка и протянул Джозефу.

– Держи. Она должна помочь.

– Хорошо, я сейчас же отправлюсь туда, – кивнул Джозеф, принимая карточку и накидывая на плечи плащ.

– Отлично, – кивнул я в ответ и повернулся к выходу. Прошёл по коридору и спустился по лестнице на первый этаж.

Из тёмного угла донёсся хриплый голос старика Риппа:

– Уже уходите, мистер Уэльс?

– Да, мистер Андерсен. Новое дело, – ответил я и, подойдя ближе, протянул руку. Морщинистая, но удивительно крепкая ладонь сжала мою. Он сидел в кресле-качалке, неторопливо потягивая чёрную трубку, и дым медленно клубился в воздухе.

Рипп Андерсен – отставной полковник морфлота. Шесть лет назад он с почестями ушёл на заслуженный отдых, и с тех пор служил под моим началом, оберегая это агентство. Его взгляд был острым и проницательным – казалось, он видел насквозь, заглядывая в самую душу.

Он был одним из немногих моих знакомых, кто видел тот самый взрыв, прогремевший над Лондоном, его последствия и возможное будущее. Настоящий человек чести и достоинства – за это его глубоко уважали в своём кругу.

– Значит, вы снова взялись за дело? – не выпуская мою руку, он подозрительно прищурился.

Я невольно сжал губы, внутренне содрогнувшись. Сколько раз я благодарил судьбу за встречу с ними, столько же раз проклинал за нее же. Довелось же мне набрать в помощники тех, кто будет вечно терзать мне душу.

Глубоко вздохнув, я попытался унять раздражение. Натянув улыбку, произнес:

– Да, мистер Андерсен.

– Хорошо, – покачал головой старик. – Очень хорошо.

Похлопав меня по ладони, он слегка наклонился и добавил:

– Будьте осторожны, мистер Уэльс. В последние дни на улицах города неспокойно.

– Вот как… – кивнул я, на миг задержав взгляд на старике. Его глаза были серьёзны, полны тревоги. Скажите, что это лишь глупость, дежурная фраза, – но нет. Я знал, что он говорит искренне. И дело было не в беспокойстве обо мне. Совсем нет. Здесь ощущалось нечто иное. Похоже, Лондон вновь погрузился в безумие.

– Спасибо, мистер Андерсен, – поблагодарил я и направился к двери.

Стоило мне выйти, как в ноздри ударил резкий запах сырой земли, смешанный с тонким, едва различимым ароматом цветов – скорее всего, из лавки миссис Ламберт на углу. Дождь, успокоившись, теперь лишь тихо моросил. Холодный ветер мягко обдувал лицо, приятно освежая. Казалось, даже остатки хмеля с каждым вдохом улетучиваются, освобождая место для новых мыслей.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Город продолжал жить, несмотря ни на что. Часы показывали два часа дня. Люди, несмотря на лёгкий дождь, торопились домой на обед. По мостовой с цокотом копыт проносились экипажи, их колёса вторили этому ритму звоном. Всё шло своим чередом.

Поправив воротник плаща, я подошёл к дороге и поднял руку. Секунда – и рядом остановилась карета. Кучер, улыбаясь, быстро окинул меня взглядом, словно оценивая платёжеспособность.

– И не думай, – хмыкнул я, угадав его мысли. Я сунул руку в карман, достал пару жёлтых кругляшей и, подбросив их, сказал:

– Довезёшь меня до места, которое я сейчас назову…

Заметив монеты, кучер оживился, глаза его заблестели в предвкушении лёгкой наживы. Я внутренне усмехнулся: «Что ж, не могу его винить: все они были те ещё трудяги, а удача им улыбалась редко».

– Дождёшься меня, пока я вернусь, – продолжил я после паузы, – и отвезёшь обратно. Согласен?

– Есть, сэр! – оскалившись, кивнул кучер и щёлкнул вожжами. – Располагайтесь, довезу в лучшем виде.

– Отлично, – кивнул я, назвал адрес и забрался внутрь.

– Как доедем – разбудишь, – добавил я.

Ехать было около часа. Устроившись поудобнее, я провалился в сон.

***

Холод пробирал до костей, проникая сквозь плотную ткань одежды. Тишина этого места была почти осязаемой, лишь монотонное бормотание, доносящееся из самого центра, нарушало ее. Там, склонившись, словно в молитве, кто-то шептал слова, неразличимые для уха, но полные какой-то древней, тягучей силы.

Осторожно оглядываясь, Калеб шагнул внутрь. Едва он сделал несколько шагов, как шёпот стих. Мужчина, стоявший там, обернулся. Его голос, полный раздражения и пренебрежения, прозвучал резко:

– Ты посмел прервать моё сосредоточение.

Его взгляд, казалось, пронзал Калеба насквозь.

– Прошу прощения, господин Габриэль, – пролепетал Калеб, низко кланяясь.

Мужчина окинул его оценивающим взглядом, затем снова отвернулся.

– Ладно, в этот раз я тебя прощаю. Говори.

– Дело Фрэнка, – поспешил доложить Калеб. – Им заинтересовался один детектив.

Сбоку донёсся тихий шорох, будто кто-то ворочался во сне.

– Что?! – раздражённо рявкнул Габриэль. Резко обернувшись, его глаза сверкнули в полумраке, словно два уголька. Холод, казалось, усилился, исходя от него самого, а не от окружающей среды.

– Какой ещё детектив? – его голос был низким, угрожающим, каждое слово вылетало, как осколок льда. Калеб почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с температурой. Он знал, что Габриэль не терпит вмешательства, особенно со стороны тех, кто ищет правду.

– Генри Уэльс, частный детектив. Сара, сестра Фрэнка, пришла к нему сегодня утром.

Калеб старался говорить как можно тише, но каждое слово казалось слишком громким в этой гнетущей тишине. Он видел, как напряглись плечи Габриэля, как сжались его кулаки. Это было опасно. Очень опасно.

Внезапно во тьме раздался чей-то тихий шёпот.

Габриэль замер и, обернувшись, на звук, казалось прислушивается.

Калеб же, боясь пошевелиться, застыл, словно статуя.

– Вы уверены? – спустя минуту, спросил Габриэль в тишину.

– Но почему? – вновь спросил он через некоторое время.

– Хорошо, я вас понял, – наконец согласно кивнул Габриэль и обернувшись к парню, добавил:

– Подними голову.

Калеб, дрожа, послушно поднял взгляд.

– Отправляйся в город и следи за ним. Нужно понять, насколько он опасен и до чего может догадаться.

Калеб кивнул, чувствуя, как напряжение немного отступает, но страх оставался. Он знал, что приказ Габриэля – это не просто поручение, а приговор, если он не справится. Взгляд Габриэля, всё ещё острый и пронизывающий, задержался на нём на мгновение, словно оценивая его решимость.

Затем, с едва заметным кивком, он снова отвернулся, возвращаясь к своей прерванной медитации, или тому, что он считал таковой.

Калеб, не смея больше задерживаться, попятился назад, стараясь ступать как можно тише. Каждый шорох его одежды казался оглушительным в этой звенящей тишине. Он чувствовал на себе невидимый взгляд Габриэля, словно тот мог прочитать его мысли, его сомнения. Выйдя из наружу, он вдохнул полной грудью холодный воздух, который теперь казался почти ласковым по сравнению с ледяным дыханием, исходившим от Габриэля.

Но в голове звучала лишь одна мысль: Габриэль не прощает ошибок.

***

– Элис! – вырвался крик, когда я, словно подброшенный, рухнул с сиденья на пол. Глаза распахнулись, вырывая меня из сна.

Тяжёлое дыхание срывалось с губ, рука инстинктивно сжимала бок. Сердце колотилось в груди, отбивая дикий, неистовый ритм.

Оглядевшись в полумраке, я осознал: я всё ещё в экипаже.

Всего лишь сон. Ужасный сон.

Несколько глубоких, судорожных вдохов помогли выровнять дыхание. Я приподнялся, вновь оседая на мягкую обивку сидений.

– Эй, начальник, приехали! – гаркнул возница, с силой натягивая поводья и усмиряя заржавших коней.

– Да, выхожу, – отозвался я, стараясь унять дрожь в голосе.

Встряхнув головой, будто пытаясь стряхнуть остатки кошмарного видения, я поправил помятую рубашку и распахнул дверцу экипажа.

Волна щемящей ностальгии накрыла меня, когда я ступил на мостовую и поднял взгляд на старинное, исчерченное морщинами времени здание университета. Место, в стенах которого остались мои лучшие годы юности. Годы, когда моя душа жаждала лишь знаний, еще не омрачённая жестокостью и грязью внешнего мира. Это было не просто место учёбы, нет… Это был мой второй дом.

Напомнив вознице, чтобы не уезжал, я взбежал по широким ступеням и шагнул в прохладную тень вестибюля. Минуя знакомые колонны, направился к винтовой лестнице в дальнем углу.

Ржавые перила жалобно заскрипели под моей рукой, и этот звук вызвал в памяти каскад дорогих сердцу воспоминаний.

Поднявшись на третий этаж, я остановился перед ветхой деревянной дверью. В самом центре потемневшая от времени медная табличка хранила выгравированное имя: «Гаррет Фокс».

Улыбнувшись, я тихо произнёс:

– Здравствуйте, профессор.

Глава 3

15 часов 17 минут.

Кабинет профессора был воплощением творческого беспорядка: небольшая, слегка запущенная комната, заставленная стеллажами, где книги, старинные фолианты и прочий хлам громоздились друг на друга. В углах притаилась паутина, а пыль, лишь кое-где нарушенная следами недавно взятых книг, покрывала полки.

Сам профессор, как и его кабинет, не отличался тягой к порядку. Его истинной страстью была история, а главным наслаждением – погружение в древние манускрипты, доставленные из Египта или неведомых земель. Бытовые мелочи вроде уборки и еды отступали на второй план.

Я до сих пор храню в памяти, как, будучи его студентом, мы допоздна засиживались, склонившись над очередными снимками иероглифов. Эти знаки, найденные в гробнице на глубине пятидесяти метров под землёй, открывали нам двери в прошлое, и мы, увлечённые их расшифровкой, забывали обо всём на свете.

Чуть дальше я обнаружил боковое ответвление. Там, в мягком, тёплом свете старой лампы, за рабочим столом сидел пожилой мужчина. Седые волосы обрамляли морщинистый лоб, а взгляд был прикован к пожелтевшему от времени свитку, исписанному замысловатыми символами, словно сошедшими со страниц эпохи Возрождения.

Я сделал шаг вперёд, и скрип половиц под ногой привлёк внимание профессора. Он поднял голову, нацепил очки, одиноко висевшие на шее, и, приглядевшись, улыбнулся:

– О, Генри, мальчик мой, проходи, – произнёс тот, откладывая фолиант в сторону и протягивая руку.

– Добрый день, профессор Фокс, – улыбнулся я в ответ, проходя дальше и пожимая его руку.

Устроившись напротив, я снова посмотрел на профессора. В его глазах, несмотря на прежний огонь, время оставило свои отметины. Мир не стоит на месте, и недавно эти перемены добрались и до истории. Введение новых, более строгих законов об археологических находках вызвало открытое возмущение среди тех, кто посвятил себя прошлому.

Его пальцы, узловатые и покрытые пигментными пятнами, нервно перебирали край свитка, словно ища утешения в знакомых линиях. Я знал, как сильно эти новые законы ударили по его работе, по его страсти. Профессор Фокс, всю свою жизнь посвятивший поиску и изучению прошлого, теперь сталкивался с бюрократическими препонами, которые казались ему абсурдными и унизительными. Он всегда верил, что история принадлежит всем, что её тайны должны быть открыты и поняты, а не спрятаны за семью печатями новых постановлений.

– Как ваши дела, профессор? – спросил я, стараясь придать голосу как можно больше теплоты. – Давно не виделись.

Он тяжело вздохнул, и этот звук, казалось, вырвался из самой глубины его усталости.

– Дела, Генри, идут своим чередом. Но этот новый закон… – его пальцы невольно сжали, чуть не повредив свиток, но тут же разжались. – Он как будто пытается задушить всё, что я люблю. Каждый артефакт, каждая находка теперь под пристальным вниманием, каждый шаг требует разрешения. Это не изучение, это постоянная борьба с ветряными мельницами.

Он снова посмотрел на пергамент, и в его глазах мелькнула искра прежнего энтузиазма.

– Но даже в этих условиях, знаешь, есть моменты, которые заставляют забыть обо всём. Вот этот свиток, например. Я нашёл его в старой библиотеке, среди пыльных томов, которые никто не открывал десятилетиями. Символы… Они уникальны. Я думаю, это может быть ключ к пониманию забытого языка или, возможно, к какой-то утерянной цивилизации.

Его голос наполнился той страстью, которую я так хорошо помнил. Он всегда умел оживить прошлое, сделать его близким и понятным. Я слушал его, чувствуя, как меня самого охватывает волна интереса. В его словах, в его глазах я видел не просто пожилого человека, уставшего от жизни, а хранителя древних знаний, борца за истину, который, несмотря на все трудности, не сдаётся.

– Ну да ладно, – вздохнул Гаррет и, подняв на меня взгляд, посерьёзнел: – Перейдём к делу. Ты ведь пришёл ко мне не для того, чтобы слушать старческие бредни. Говори.

Я улыбнулся.

– Вы, как всегда, правы, профессор.

Сунув руку во внутренний карман, я достал конверт, раскрыл его и извлёк дневник Фрэнка.

– Мне нужна ваша помощь. Вот, взгляните, возможно, вам удастся понять, о чём здесь идёт речь.

– Новое дело? – профессор удивлённо поднял брови, принимая дневник.

– Да, пропал молодой парень, Фрэнк. – Я кивнул на дневник. – Это его. Две недели назад он ушёл на работу и больше не появлялся.

Гаррет внимательно посмотрел на меня, его лицо стало ещё серьёзнее.

– Думаешь, в дневнике есть что-то, что поможет найти Фрэнка? – спросил он, слегка наклонив голову.

– Возможно… Сложно сказать, – покачал головой я. – Парень будто растворился в воздухе, не оставив следа. А контора, где он работал, выставила его пьяницей и уволила задним числом.

– Вот как, – задумчиво произнёс профессор. – Где же он работал?

– Насколько я понимаю, он был археологом. Последним объектом его изучения было родовое поместье Блэквуд, – ответил я.

– Блэквуд?! – профессор мгновенно оживился. – Неужели его наконец-то решили изучить?

– Похоже, – неопределённо ответил я, вновь переводя взгляд на дневник. – Но сейчас меня больше интересует он, а точнее, его последние записи. Его сестра утверждала, что парень не расставался с ним, записывая туда всю информацию. Я сам пытался прочесть, но, видимо, моих знаний недостаточно.

Профессор улыбнулся.

– Что ж, тогда ты по адресу. Давай посмотрим, что я смогу узнать.

Поправив очки, он придвинул лампу и раскрыл страницы. Медленно перелистывая их, он внимательно разглядывал текст. Его тонкие, жилистые пальцы осторожно скользили по пожелтевшим страницам, словно касаясь хрупких крыльев бабочки. Свет лампы выхватывал из полумрака кабинета каждую букву, каждый росчерк пера, придавая им объём и значимость. Я наблюдал, как менялось его лицо: от лёгкого недоумения к глубокой задумчивости, а затем – к той самой искре, что зажигала его глаза, когда он находил что-то действительно стоящее.

– Интересно… Очень интересно, – прошептал он, не поднимая глаз от пожелтевших страниц дневника. В его тихом голосе, почти неслышном, всё ещё ощущалась прежняя, непоколебимая сила. – Если я не ошибаюсь, эти записи принадлежат к полинезийской или ацтекской культуре…

– Но причём тут Блэквуд? – недоумённо спросил я.

– Вполне возможно, в поместье хранились артефакты тех времён, – предположил профессор. – Их семья веками увлекалась историей.

– И что они означают? – спросил я, наклонившись ближе, пытаясь уловить каждое слово.

– Не уверен точно, но… – осторожно выдохнул он, поправляя очки, словно пытаясь скрыть замешательство. – Если подумать…

Его палец замер на одной из строк, и он, придвинув дневник ко мне, произнёс: «Zh'athar n'gloth, ulthar k'roth, m'ythal sh'raath».

– Примерный перевод звучит так: «Проклятые тени древних в сердце мрака влекут к забвению».

– Тени древних? Что это? – мой взгляд, полный недоумения, устремился к профессору.

– Не знаю, – нахмурился Гаррет. Несмотря на прорыв в расшифровке, его лицо омрачилось тенью неизвестности, которую он не мог развеять.

– Хорошо, – кивнул я и, пододвинув дневник, раскрыл его на нужной странице, где было написано «Он знает тайну» и указано имя:

– А что скажете насчёт этого? Можете разобрать автора?

Профессор снова склонился над дневником, его взгляд скользнул по строке с именем. Он прищурился, словно пытаясь разглядеть что-то сквозь пелену времени.

– Имя… – пробормотал он, водя пальцем по строке. – Почерк неразборчивый, но… кажется, это «Элиас Вентер».

– Элиас Вентер? – переспросил я. – Где-то я это имя слышал.

– О да, конечно! – восторженно воскликнул Гаррет, откидываясь на спинку кресла. – Это имя на слуху у всех любителей истории и археологии.

– Точно, Элиас Вентер, археолог! – хлопнул себя по лбу я, наконец-то вспомнив. – Я читал его биографию на курсе истории, когда учился.

– Именно так. Вентер – личность крайне интересная, – покачал головой профессор. – Он жил в начале пятнадцатого века, был экспертом высочайшего уровня, но при этом часто выступал сторонником, скажем так, не совсем ортодоксальных исследований.

– Оккультизм? – предположил я.

Профессор усмехнулся. – Это было бы слишком просто. Вентер интересовался… пересечением культур, древними языками, забытыми богами. Он верил, что в мифах и легендах разных народов скрыта единая, общая истина.

– И что, он нашёл эту истину?

– Сложно сказать, – задумчиво ответил профессор, снова беря в руки дневник. – Несмотря на его известность и вклад в науку, никто особо не верил в его слова в этих аспектах.

– Понятно, – кивнул я и снова перевёл взгляд на дневник. – А что насчёт этих записей?

– Судя по ним, Фрэнк был одним из немногих сторонников Вентера, возможно, даже изучал его работы. Любопытно, что этим же отличался и один из ранее упомянутых лордов.

– Блэквуд? – удивлённо вскинул бровь я.

Профессор лишь молча кивнул.

– Вот как, – хмыкнул я, погрузившись в размышления. Спустя короткую паузу я добавил: – Профессор, у вас есть какие-нибудь работы Вентера?

– Возможно, – задумался Гаррет. – Пожалуй, оставь дневник у меня. Я попробую поискать в архивах, может, что-то и удастся найти.

– Было бы здорово, – устало улыбнулся я, собираясь уйти. Но тут я вспомнил кое-что еще.

Сунув руку в конверт, я быстро выудил медальон и, поднеся его к лицу профессора, спросил:

– Вот ещё. Что думаете насчёт этого? Видели ли вы когда-нибудь подобный узор?

Профессор Гаррет прищурился, внимательно рассматривая медальон. Он взял его в руки, повертел, поднёс к свету. Его пальцы осторожно ощупывали замысловатый узор.

– Любопытно, – наконец произнёс он, отрываясь от созерцания. – Очень любопытно. Я не припомню, чтобы видел что-то подобное раньше. Узор… Он напоминает нечто среднее между кельтскими орнаментами и символикой, которую можно встретить в древних текстах Ближнего Востока. Но это лишь поверхностное сходство. Здесь есть что-то… другое.

Он снова углубился в изучение медальона, на этот раз достал из ящика стола увеличительное стекло.

– Материал, из которого он сделан, тоже необычен. Похоже на бронзу, но с примесью какого-то неизвестного металла. Он словно светится изнутри, видите?

Я наклонился, чтобы лучше рассмотреть. Действительно, в глубине металла проглядывало слабое, почти незаметное мерцание.

– Вы можете определить его возраст?

– Сложно сказать наверняка, не проведя анализ, – ответил профессор, не отрываясь от медальона. – Но, судя по стилю и патине, ему может быть несколько сотен лет, а то и больше.