Сага о ночной Волчице. Книга 1. Синий взгляд бездны

Из полузабытья проступило Его лицо. Бледное, как у трупа, с насмешливо изогнутыми губами. Глаза – две чёрные дыры, в которых тонул свет. Морвен. Добро пожаловать в вечность, дитя моё. Голос прозвучал в сознании так же ясно, как в тот миг. Он не просто убил её. Осквернил. Превратил в вампира, в пародию на себя. Отнял всё: семью, дом, солнце, человечность, даже право на слёзы. Ярость вскипела мгновенно. Она вскочила. Глаза вспыхнули синим.

– Морвен. Сука.

Она металась по пещере, как волчица в клетке. Тело, сильное и быстрое, было бесполезно против призрака из памяти.

Он где-то там. Дышит, ходит, делает то же с другими. Пока я играю в судью с отрепьем, он строит из себя бога на моих костях. Мысль обожгла. Вся охота, весь кодекс – самообман. Пока она упражнялась в морали, истинное чудовище оставалось безнаказанным.

– Нет. Так не пойдёт.

Она подошла ко входу, раздвинула вьюны, посмотрела на звёзды. Где-то под этим же небом был он. В своем убежище, уставленном черепами, выжигая жизни.

Она потеряла счет дням. Две недели? Месяц? Всё слилось в бесконечную ночь, где мерилом времени была луна. Она сидела неподвижно, глядя в темноту. Раньше она просто пыталась не сорваться. Не убить кого не надо. Не сгореть на солнце. Не сойти с ума от голода и одиночества. Это была не жизнь – выживание зверя в клетке. Теперь у клетки появилась дверь. И за ней – он. Морвен.

Имя вновь вспыхнуло, как сухая ветка в костре. Она не просто хотела его смерти. Смерть – слишком быстро, слишком чисто. Она хотела, чтобы он прочувствовал. Чтобы каждая секунда его вечности была пропитана тем же ужасом, который она испытала, глядя в его чёрные глаза над телом отца. Чтобы понял: он создал не просто вампира. Он создал собственное проклятие.

Губы растянулись сами. Улыбка вышла кривой, недоброй.

– Ты сделал из меня оружие, колдун. Угадай, против кого оно повернётся.

Она вышла из пещеры и зашагала прочь от леса, что скрывал руины какой-то деревни. Не знала, куда идёт. Но знала, кого ищет.

Дорога вела в неизвестность, навстречу слухам и тёмным уголкам мира, где могла таиться тень колдуна. Но тень колдуна теперь была и внутри неё. И она будет следовать за ней. – Не ищи меня, Морвен, я сама тебя найду. Теперь я охочусь на тебя.

Глава 6. Ночная странница

Первые лучи солнца обожгли кожу мгновенно. Даже косой предрассветный свет был врагом. Анна метнулась в чащу, нашла землянку под буреломом, где под слоем листьев царила ночь. Замерла. Сознание угасло, как свеча на сквозняке.

Разбудила её ночь. Полная, безлунная, бархатная тьма – новая стихия. Она выползла из укрытия, отряхивая с платья листья и землю. Ветер принёс запахи: дым очагов, скот, люди. Где-то рядом деревня.

Глуховье раскинулось в долине внизу. Деревянные дома, мельница на речке, таверна с трубой, из которой валил дым. Окна светились тусклым жёлтым – для её глаз, привыкших к тьме, они сияли, как врата в ад.

– За работу, – подумала она без энтузиазма.

Обошла деревню по краю леса. На окраине стояла полуразрушенная часовня у старой мельницы. Колесо сгнило, постройка кренилась, как пьяная. Идеально. Проскользнула внутрь через дыру в стене. Запах затхлости и пыли. Мышиный писк стих. Забралась на чердак, под крышу, устроила логово в груде старых мешков. Отсюда, сквозь щели, видна вся деревня и дорога. Когда огни в домах погасли, она вышла наружу. Морвена тут нет, но слухи разносятся, как пыль. В пыли может затеряться золотая песчинка.

Таверна «У Пьяного Вепря» ещё гудела. Из-под закопчённых стёкол – хриплый смех и гул голосов. Анна выбрала тень под старым вязом напротив входа. Слилась с ней, стала неотличимой.

Только два синих огонька мерцали в глубине, если бы кто посмотрел внимательно.

Она слушала. Слух выхватывал обрывки из общего гама.

– ...говорят, опять стадо коров перегрызли... волки...

– ...в Кузьмино мост рухнул ночью, ни с того ни с сего... нечисть...

– ...налоги повышают... зимой с голоду помрём...

Чушь. Суеверия. Жалобы. Ничего полезного. И вдруг – другой разговор. Тихий, за углом таверны, где двое мужчин курили.

– ...не просто бандиты. У них знак на плаще – Глаз в треугольнике.

– Молчи, дурак! Мало ли...

– Да я никому... Но Степан, что бежал из Ольхового Кряжа, говорил: у колдуна Морвена такая метка...

Морвен. Имя прозвучало как гром. Синий свет в глазах Анны вспыхнул ярче. Она напряглась.

– ...и теперь эти шайки по всему краю рыщут. Ищут что-то. Или кого-то.

– Хватит страшилки травить. Пиво стынет.

Шаги затихли. Анна осталась в тени, переваривая: «Глаз в треугольнике», шайки, рыщут по краю. Ищут меня?

Может, и её. Уголёк надежды тлел. След едва уловимый, но он был. Она посмотрела на спящее Глуховье, на старую мельницу. Впервые за много ночей её саркастичная улыбка не была фальшивой.

Охота началась по-настоящему. Первая дичь – информация. Она будет собирать её по крупицам, пока не сложит дорогу к его порогу.

Следующие ночи Анна сливалась с пейзажем Глуховья. Стала призраком: тихий скрип половицы, холодное дуновение за спиной у тех, кто засиживался в таверне. Слух рисовал портрет деревни со всеми язвами.

Староста Глеб – не сборщик податей, а паразит. Прикарманивал деньги на ремонт колодца, обложил налогом вдов и сирот. Тех, кто жаловался, его прихвостни, братья Кузьмичи, избивали. Люди боялись их больше урагана. Кузьмичи проболтались в таверне: завтра ночью Глеб заберёт у вдовы Марины последнюю корову – единственное пропитание для неё и троих детей. Повод – неуплата налога.

– Ну что ж, – подумала Анна, будто составляя список дел. – Есть работёнка.

Никакого благородства – холодный расчёт. Такие, как Глеб, разлагают всё вокруг. Убрать их – не добро, а расчистка завала. А заодно – кирпичик в легенду, что достигнет ушей Морвена.

Ночью, когда Глеб и Кузьмичи, пошатываясь, поплелись к хлеву вдовы, Анна ждала их в узком проулке между амбарами. Луна ушла за тучи, тьма – абсолютная. Для всех, кроме неё. Она слышала их приближение: пьяное дыхание Глеба, грубый смех братьев, мычание коровы.

– Тащи, не отставай! – сипел Глеб. – Завтра сдеру с неё три шкуры!

Они вошли в проулок. Анна вышла из полумрака и встала перед ними, перекрыв выход. Бледное лицо, сияющие синие глаза – единственный свет в кромешной тьме.

Хохот оборвался.

– Что за... – начал один из Кузьмичей.

Он не договорил. Анна возникла рядом. Рука мелькнула – Пётр схватился за шею. Из-под пальцев хлестнула кровь. Она не перерезала горло – вырвала язык вместе с корнем. Быстро, не эстетично.

Глеб отшатнулся. Фёдор с пьяным воплем выхватил нож. Анна поймала его руку и сжала. Кости запястья превратились в труху. Нож упал. Её вторая рука сдавила ему горло, как удав. Он затрепыхался, беззвучно ловя воздух, лицо налилось багровым оттенком.

Глеб побежал. Анна дала ему три шага и метнула нож Фёдора в спину. Клинок вошёл с глухим звуком. Глеб рухнул на колени, захрипел. Она подошла к нему. Он сидел, выкатив глаза. Она наклонилась, синие огни в сантиметре от его лица.

– Слышишь меня? Ты топишь деревню в грязи. Пора убираться.

Анна ударила рукой ему в грудь, пальцы прошли сквозь рёбра. Он забился в агонии. Она сжала сердце и вырвала его с мокрым звуком.

Встала, держа окровавленный комок. Фёдор, уже синеющий, смотрел на неё в предсмертном ужасе, не веря в произошедшее. Она швырнула сердце ему в лицо.

– Держи. Твоя доля. Потом наступила на шею ползущему Петру. Глухой хруст.

Тишина. Только мычание коровы.

Анна оглядела три трупа, лужу крови. Обмакнула палец и нарисовала на стене амбара грубый знак – след волка. Не послание – предупреждение.

Отпустила корову, шлёпнув по крупу. Та помчалась к хлеву.

Утром деревня проснулась с криками. Ужас, смятение, а потом – тихая, сдержанная радость: «Ночная Волчица. Она наказывает злых». Анна, свернувшись на чердаке, слушала шёпот. Не торжество – холодное удовлетворение. Один мусорный бак опустошён. Деревня вздохнула свободнее. Легенда сделала первый шаг.

– Шепчитесь, люди. Чем громче шепчете, тем скорее он услышит.

Слух о расправе над Глебом разлетелся по Глуховью быстрее весеннего паводка. Анна, затаившись на чердаке, слышала всё: страх пополам с надеждой, недоумение и это имя – «Ночная Волчица». Его произносили шёпотом, украдкой, будто боялись, что само слово призовёт её. Она не испытывала гордости. Только мрачное подтверждение, что стала реальностью – неким уравнителем в мире, где власть либо прогнила, либо вовсе отсутствовала.

Глуховье было первой крупной остановкой. След Морвена – «Глаз в треугольнике» – вёл дальше.

Первые дни люди боялись верить в избавление. Потом, когда тела нашли и опознали, а страх перед возмездием не оправдался, деревня выдохнула. Анна слышала это с чердака старой мельницы — смех, ставший чуть громче, шаги, ставшие чуть легче. Даже запах из таверны изменился: меньше кислого пота, больше свежеиспечённого хлеба. Она позволила себе остаться ещё на несколько ночей. Отчасти — чтобы удостовериться, что никто не пострадал из-за неё. Отчасти — из тщеславного желания погреться не в лучах солнца, а в лучах собственной легенды. «Ночная Волчица». Шептались с благоговением и ужасом. Это было почти приятно.

А потом приехал он. Телега, запряжённая парой сытых гнедых, въехала в деревню в полдень, когда Анна спала мёртвым сном. Разбудил её не шум — перемена в запахах. Что-то новое, едкое, металлическое, как старая монета, пролежавшая в земле. Она выглянула в щель.

Человек, слезший с телеги, не походил на Глеба. Тот был жирным, потным, словно — крыса, дорвавшаяся до зерна. Этот был сухим и длинным, как гвоздь, вбитый в крышку гроба. Одет не по-деревенски — в тёмный, добротный кафтан, на поясе не нож, а шпага. Лицо узкое, с проваленными щеками и маленькими, близко посаженными глазами. Он не озирался по сторонам, не улыбался. Просто встал посреди площади и стал ждать, пока сбегутся люди.

— Я Герхард, — произнёс он, когда вокруг собралась толпа. Голос тихий, но отчётливый, как звук точильного камня о лезвие. — Назначен господином бароном новым старостой Глуховья. Прежний староста убит. Это не повторится.

Люди молчали. Кто-то кивнул, кто-то потупился. Герхард обвёл толпу взглядом и чуть заметно усмехнулся — так, будто смотрел не на людей, а на бочку с солониной, прикидывая, сколько она пролежит.

— Порядок будет восстановлен. Налоги пересчитаны. Все недоимки за прошлый год надлежит погасить до новолуния. За неуплату — конфискация имущества и выселение. За воровство, бунт или пособничество разбойникам — виселица.

Он замолчал, давая словам осесть. Потом добавил, почти лениво:

— О любых чужаках, нежити, ведьмах или иных подозрительных лицах докладывать лично мне. За сокрытие — та же виселица.

Анна стиснула зубы так, что клыки проткнули нижнюю губу. Капля чёрной крови скатилась по подбородку. «Ведьмах. Чужаках. Как будто он знает. Как будто уже ищет меня».