Затемнённый

— Штольц? — сухой,спокойный, очень хладнокровно-женский голос раздался за его спиной.

Он дёрнулся всего намиллиметр, прижав голову к плечам, будто нашкодивший ребенок.

Голос он узнал сразуи поругал себя за беспечность, слишком расслабился в последнее время и слишкомверил в свою безнаказанность.

Клара Бергер.

Патологоанатом,учёный до кончиков пальцев.

И, что хуже всего, человек с пугающе точным таймингом — она имела привычку появляться именно там, где её быть не должно, и именно тогда, когда он надеялся остаться один.

Она стояла у двери,со своей ровной прямой спиной, аккуратно собранными русыми волосами, с папкойпод мышкой, в белом халате поверх своих неизменных брюк и тёмной водолазки. Её прищурсеро-голубых глаз глядел внимательно, но ни капельки не испуганно.

Клара никогда непугается, ведь она видела смерть вдоль и поперек.

— Что вы здесьделаете? — спросила она спокойно.

Ни злости. Нитревоги. Ни удивления. Просто факт, который требует объяснения.

Он чуть повернулголову, едва усмехнувшись уголком губ — устало, мрачно, с некоторой хищнойноткой.

— Пополняю боезапас,— пробормотал он и почти не врал. Просто искажал правду. — Завтра выезд.

Она едва заметно приподнялабровь, но для него это было как вспышка прожектора.

— Забавно, — сказалаКлара тихо, делая медленные шаги вперед, прижимая папку с бумагами ближе кгруди. — Я лично раскладывала пять пакетов O(I)+ вчера в холодильник.

— И? — он прищурился, позволяя в уголках глаз появиться ленивой, почти скучающей тени.

— А утром их былотри.

Повисло густоемолчание. Волк надеялся, что чем дольше он молчит, тем невидимее для неестановится и отвечать на вопросы не потребуется, но Клара упрямо смотрела прямоему в глаза, словно сканировала каждую его возможно возникшую эмоцию.

— И я началапроверять ночные движения по холодильнику, — добавила она ровно. — И знаете,Штольц? За последние три месяца только один человек стабильно заходит сюдапосле полуночи.

Он стоял неподвижно.Он мог наврать. Улыбнуться. Сказать, что всё под контролем, очаровав её своейхаризмой, которой частенько пользовался, когда ему нужны были какие-нибудьулики на складе, а дежурным, как удачно, оказывалась милая сотрудница.

— И кто же? —спросил он негромко, даже мягко, приподнимая брови, будто готов был удивитьсяответу.

Она подошла почтивплотную и приподняла голову, чтобы заглянуть Волку в глаза.

— Вы.

И в её голосе небыло страха, только желаниепонять.

А это самый опасныйвид интереса.

Он выдержал еёвзгляд — ровный, спокойный, чуть холодноватый — и позволил себе ленивую, почтимальчишескую ухмылку, чуть наклонившись к ней, сокращая расстояние ровно настолько, чтобы это стало заметно.

— У меня редкая форма анемии, — бросил он легко, небрежно, будто признавался в аллергии на клубнику, после чего выпрямился, расправляя плечи и снова глядя на неё сверху вниз, возвращая себе привычное превосходство в росте и пространстве.

Клара моргнула.Медленно. Очень медленно.

Её лицо не изменилосьни на миллиметр, но по глазам было видно: внутри неё сейчас рвутся на частиучебники, справочники, лекционные конспекты и остатки веры в статистику.

— Анемии? —переспросила она ровно, удерживая папку одной рукой, другой едва заметно сжимая край халата.

— Да, — кивнул он,опираясь плечом о холодильник и скрещивая руки на груди с видом человека, которому здесь удобно и который никуда не торопится.

— С такимипоказателями пульса? — уточнила она сухо, почти научно.

Он пожал плечами.

— Бывает.

Она прищурилась, переводя взгляд ниже, скользя им вдоль линии плеч, по груди, по рукам, обтянутым тонкой футболкой, задерживаясь дольше положенного, словно проводя безмолвную, визуальную дифференциальную диагностику, сопоставляя увиденное с тем, что знала.

— И с такой мышечноймассой?

Он хмыкнул, опустив глаза на собственный торс, затем снова вернулся к ней, с выражением лёгкого, самодовольного согласия с очевидным.

— Спорт спасает, фройляйндоктор, — протянул он с лёгкой насмешкой, смакуя её раздражение.

Пауза повисла между ними, - плотная, внимательная, - но затем он чуть наклонил голову, сделал шаг в еёсторону, намеренно вторгшись в её личное пространство. Не угрожающе, скореечуть игриво, испытующе.

— Я понимаю, что этошок, — сказал он тихо, почти доверительно, может быть даже немного перебарщиваяс театральщиной. — Но, пожалуйста… постарайтесь не падать в обморок. В медблокесейчас никого, кроме меня, чтобы привести вас в чувства.

Клара качнулаголовой и ее аккуратные бровки стянулись к переносице, но она осталась стоять. Толькоеё губы дрогнули в очень тонкой, очень едкой усмешке.

— У вас… редкаяанемия, — повторила она, на этот раз с таким уровнем скепсиса, что пространство между ними стало ощутимо плотнее.

Он чуть склонялся кней, будто собирался прошептать что-то на ухо:

— А вы слишкомвнимательно следите за моими физиологическими показателями, фройляйн Бергер, — произнёс он негромко, задерживая взгляд на её глазах.

— Профессиональнаядеформация, — парировала она мгновенно.

— Опасное дело, —его голос стал ниже, мягче, чуточку теплее. — Можно увидеть то, что непредназначено для человеческих глаз.

Она приподнялабровь:

— Например, как выкаждую ночь воруете кровь?

Его ухмылка стала шире, в ней добавилось дерзости и чего-то почти откровенно провоцирующего.

— Например, как выкаждую ночь подкарауливаете холодильник, чтобы поймать преступника по горячимследам?

— Я изучаю закономерности, — спокойно ответила она, перекладывая вес с одной ноги на другую, словно фиксируя для себя очередную деталь. — А у этого «преступника» закономерности слишком странные.

— Надеюсь, — оннаклонился ближе, их взгляды встретились почти вплотную, — вы не слишкомрасстроитесь, когда выяснится, что я всего лишь бедный страдалец с анемией?

Она смотрела на негодолго, изучающе, пристально, как смотрят не на хорошо сложенного мужчину вформе, а на редкий, невозможный экспонат в лаборатории.

— Нет, Штольц, — наконец тихо сказала она, моргнув. — Не расстроюсь.

Она сделала уверенный шагназад, демонстративно спокойный, восстанавливая дистанцию между ними.

— Но с анемией у васточно что-то не так.

Она поджала губы, всё ещё всматриваясь в фигуру Штольца, словно хотела запомнить запах, температуру тела, выражение глаз.

— И я выясню, что именно.

Глава 5

Он спустился вподвал Потсдамского управления, откуда коридоры идут только в дванаправления: в святыню криминалиста и в архив, куда, судя по раскрытымпреступлениям, захаживали крайне редко, поэтому всё вокруг казалось старым изатхлым, как будто никому не было дела до этого места.

Всё тело ныло от голода. Штольц так и не добрался до своего спасения — томно лежащие пакеты крови в медблоке, аккуратно выставленные на дозу, теперь казались недосягаемыми. Ирония не убежала от него: спасибо, Бергер. Волку пришлось признать поражение и ретироваться из блока под пристальным взглядом девушки, лишь бы не провоцировать её на новые наблюдения.

За столом у входа в архив сидела дежурная — худенькая, тёмные волосы в высоком хвосте, лет двадцати пяти. Кажется, её звали Грета. Воротник формы был немного расстёгнут, в подвале было довольно душно, поэтому пульсирующая артерия на её шее привлекала голодного Волка куда сильнее, чем хотелось бы. Девушка грызла яблоко, лениво листала журнал поступлений под фоновый шум какого-то фильма и выглядела так, будто этот подвал — её собственная нора и лучше службы не придумаешь.

Увидев Вольфа, Грета, часто заморгав ресничками, расплылась в улыбке.

— Доброй ночи, —хрипло сказал он, демонстративно стряхивая с рукава пыль лестницы.

— Прекрасной ночи, капита-а-ан, — протянула девушка, подпирая щёку рукой, и скользнула по Штольцу изучающим взглядом. Девушки никогда не упускали возможность рассмотреть его с ног до головы, прикидывая в голове бог знает что. — Что ищем?

Он чуть приподнялуголок рта, глаза тут же засверкали азартным блеском, понимая, что сейчас начнется игра. Каждый раз одно и то же.

— Дело 47-С, 1992год.

Она присвистнула, мотнув головой, и отъехала на стуле назад от стола со скрипящим мерзким звуком металла по кафелю.

— Ого! Это ещё до моего рождения, — Грета изобразила раздумья, будто что-то считала в своей голове. Между её бровями пролегла морщинка, а губы чуть поджались. Скорей всего, вспоминала ячейку и сектор. — И до моего желания работать в прокуратуре в целом. Вы уверены, что оно вам вообще надо? Старый и засекреченный - жуткое сочетание.

Грета сделала вид, что её пробрала дрожь, встрепенувшись плечами.

— Уверен, —отозвался он, мягко улыбаясь. — Иначе бы не пришёл.

Тяжело вздохнув, девушка поднялась, обошла дежурный стол, не упуская возможность вильнуть задницей перед Вольфганом, и достала связку ключей из шкафчика. А Вольф, в свою очередь, смотрел, как играет мышца у неё на шее, совершенно не впечатляясь её физическими данными.

— Странно, —пробормотала она, направляясь к стойке с металлическими дверцами со старыми делами. — Обычнотакие дела вызывают у людей… ну… дрожь.

Вольф тихоусмехнулся, давая себе роскошь секунды лёгкого флирта:

— А тебя саму непробирает до дрожи факт дежурства тут? Вдруг явится кровопийца, вылезет измрака и — хлоп — убьёт тебя?

Она обернулась, хвост тёмных прямых волос шлёпнул её по щеке с другой стороны. Кулак уперся в бедро, а бровь игриво поднялась:

— Знаете, капитан Штольц, если кто и вылезет, то я скорее его убью, — Грета подмигнула и показала мускул на свободной руке, а затем хлопнула по пистолету в кобуре на поясе. — Я вешу меньше шестидесяти килограмм, но злая.

— Опаснаякомбинация, — он усмехнулся, но внутри кольнуло другое: мысль о том, какпистолет не спасает. Никого.

Она, наконец, нашла нужный ключ, открыла низкую дверцу с протяжным мерзким скрипом и вынула пыльную коробку, сморщив нос.

— Вот оно. Дело 47-С.Запах древности, потрясающий шрифт секретарей прошлого века, и… — она наклонилаголову, разглядывая Штольца. — Сложное выражение у вас на лице. Вы правда хотите вэто лезть?

Штольц не заметил, как его лицо напряглось и перестало демонстрировать какие-либо эмоции, застряв зрительно в одной точке, пока Грета не вернула его обратно. Он резво взял коробку из её рук и сразу же почувствовал тяжесть, только не бумаги, а целой истории, наполненной кровью и чьей-то болью.

— Никакого желания,— честно сказал Вольф, поведя плечом. — Но выбора тоже нет.

Она вытянула руку всторону дальних столов, пошевелив пальчиками с аккуратным маникюром:

— Там есть лампа иместо, где можно разложиться. Только, если что услышите… не пугайтесь. Тутвентиляция звуки странно таскает.

Она сказала это буднично, но взгляд задержала на нём на долю секунды дольше, чем требовалось, скользнув снизу вверх, отмечая осанку, плечи, спокойствие, с которым он держался, будто архив с его пылью и бетонными стенами был для него продолжением собственной территории.

Вольф бросил взглядв тёмный проход между стеллажами.

— Спасибо.Постараюсь не визжать от ужаса.

— Вот и молодец, — довольнофыркнула Грета и медленно направилась мимо Вольфа к своему рабочему месту, наклонившись перед ним вдоль стола чуть ниже, чем требовалось, якобы пытаясь дотянуться до укатившейся ручки.

В её движениях не было яркой вульгарности, только уверенность взрослой женщины в своей сексуальности.

Грета подняла голову, поймала его взгляд на отражении в металлическом боку шкафа и позволила себе короткую, ленивую улыбку, затем села за стол и снова уткнулась в бумаги, постукивая ручкой по столу ровно, размеренно, будто ничего особенного не произошло.

Собственно, для Вольфа так и было.

Он прошёл вглубьархива и с грохотом поставил коробку на стол. То как пыль разлетелась вокруг онувидел только когда включил неприятно желтую настольную лампу.

Разогнав это непрошенное облако пыли рукой, Волк, морща нос, открыл коробку, и первое, что увидел, — старую папку с пометкой:

«Жертва №3.Слова перед смертью: «Матерь сияния, забери меня домой…»»

И в этот моментхолод медленно спустился по позвоночнику, будто кто-то невидимый провёлкогтем.

Хрустнув шеей, стараясь игнорировать подбирающийся голод — мысленно опять поблагодарив фройляйн Бергер за это, — он сел на крайне неудобный металлический стул и принялся копаться в бумагах, что любил делать меньше всего.

Проще прикладом кого-то вырубить, чем сидеть, сгорбившись, и ломать глаза над текстом, честно слово.

Он пролистнул первыетри папки. Стандартные протоколы, скучные как дождь в Потсдаме: место,время, кто нашёл тело, кто расписался, кто потерял ручку… Всё это шум, шелуха,не стоящая даже того кислого запаха плесени, что поднимался от страниц.

Но на четвёртомлисте почерк вдруг изменился на нервный, дрожащий, словно писавший строчил поддавлением. Или даже под угрозой.

«Свидетельутверждает, что умершая… улыбалась. Перед последним вдохом произнесла: «Матерьсияния… благодарю…»»

Вольф сжал зубы и нахмурился. Пальцы крепче сжали пожелтевший лист отчета, пока глаза бегали, вглядываясь в текст.

— Улыбалась… — он глухо выходнул. — Как же, блядь, жутко придумали.

Стул под ним жалобноскрипнул, когда он наклонился дальше, выуживая следующую папку: «Жертва№4» — и снова тот же феномен. Никаких следов борьбы. Ни единойцарапины. Только несчастный знак на шее, больше походивший на клеймо, но поставленное уже после смерти.

— Покояим не дали... — пробормотал он, резко выпрямляясь, от чего позвоночник ответилцелой серией щелчков, будто старый пистолет перезарядили вслепую.

Голод свёл мышцыживота тугой стальной лентой, и в этот самый момент вентиляция над головой тиходрогнула. Послушалось шуршание. Лёгкое, торопливое. Грызун, вероятно крыса,пробежала внутри металлического короба, и мозг, предательский, изголодавшийся,дорисовал картинку до мерзкого совершенства: маленькое тельце в его ладони,резкий рывок, горячий, животный вкус крови, смешанной с грязью и болезнями…

Штольц скривился.Тошнота на миг перебила звериный голод.

— Фу, блядь, —буркнул он себе под нос.

Опёрся локтями о стол, вдавливая глазницы в череп, тем самым давая себе секунду, чтобы вернуть контроль, но память — сука упрямая — подтянула совсем другие звуки и запахи: ледяной воздух Ленинграда зимой сорок третьего.

Дома с заколоченными окнами. Людибез сил.

А он — монстр,которого можно было победить только насытив кровью, но который почему-то вместоохоты таскал на себе замёрзших детей к раздаточным пунктам.

Штольц тогда питалсяпадалью, мерзостью, всем, что мог найти, лишь бы не тронуть горожан. Однажды ондаже съел что-то настолько протухшее, что трое суток не мог встать, но всёравно считал это победой.

Лучше сдохнуть,чем жрать тех, кого должен защищать.

Там, в том аду, онвпервые ощутил, что, возможно, ещё не окончательно списан в разряд чудовищ.Хоть ему и пришлось притворяться немым, чтобы скрыть немецкий акцент.

И сейчас, в архиве,среди пыли, серых папок и запаха старой бумаги, он из того же принципаотвернулся от навязчивого образа крысы, будто швырнул эту мысль подальше, втемноту. Рука сама собой легла на холодную металлическую столешницу, будто емунужно было что-то реальное, твёрдое, чтобы удержать себя в настоящем, а не сновапровалиться в ту ледяную зиму, где граница между монстром и человеком былатоньше льда Невы.

Голод ворчал вгруди, как обиженный зверь.

Но он его загналобратно.

Пока что.

Изучая документы, Штольцвыуживал из них крошки смысла, и всё сильнее чувствовал: кто-то когда-то оченьстарательно делал вид, что ведёт расследование, но по сути просто заполнялпустые места, как школьник, которого заставили писать сочинение на тему,которую он ненавидит.

Папки были собраныкое-как, потому что даты прыгали, протоколы оформлены разными почерками,некоторые страницы явно перепечатаны позже, чем указано в шапке. Фотографиисмазанные, недоэкспонированные, будто фотограф специально дрожал руками.

Или… понимал, чтолучше не снимать слишком чётко.

Вольф вытянул одну из фотокарточек и поднёс ближе к жёлтому свету лампы, нахмурив брови. На ней было теломужчины лет сорока, найденное в подвале старого доходного дома.

Кожа бледная, как у обескровленного трупа, пролежавшего в морозилке, но, по описанию, умершего всего лишь за час до прибытия полиции. Глаза широко раскрыты, на губах пугающее выражение умиротворённой покорности.

Штольц невольно сжалчелюсть.

Ощущение странного,чуждого, но до боли знакомого ужаса подкралось к нему будто издали, как запахдыма, который чувствуешь раньше, чем понимаешь, где пожар.

Он пролистнулдальше.

Фотография жертвы №4. Всё то же самое. Становилось уже скучно, и Штольц даже начал немного расстраиваться.

Тело жертвы №5 на другой фотографии лежалотак, как он сам однажды лежал, когда кто-то поднял его из грязи Первой мировой,превращая в послушного, голодного зверя, уверенного, что обрёл спасение.

Неуловимый, мерзкий холод всё ещё не покидал спину Штольца, выполняя роль предупреждения, но он всё равно продолжал перелистывать рапорта, пока из глубин коробки не выудил тонкую записку, помеченную красной ручкой:

«Свидетельутверждает, что погибший перед смертью говорил с женщиной в сиянии. Дальнейшеерасследование — нецелесообразно».

— Нецелесообразно… —цыкнул он, кривя губы в недовольстве. — Конечно, лишь бы нихера не делать…

Откинувшись настуле, Вольф откинул голову, стукнувшись затылком о холодный металл шкафчика заспиной. По архиву сразу же разошелся шепот отменных ругательств.

И если это правда —значит, всё, что он не хотел вспоминать, снова поднимается из тени.

И это уже неархивное дело.

Это — её след.

Штольц провёлладонью по лицу, отметив, что не плохо было бы побриться, и потянулся кследующей тонкой папке, где хранились допросы редких выживших свидетелей.

Уже по первымстрочкам почерка он почувствовал укол чего-то неприятно знакомого.

«Она пришла…светлая… прекрасная… мама говорила, что такие не бывают злыми…»

Он фыркнул, ноусмешка быстро исчезла. Ему было знакомо то чувство, которое пытался описатьсвидетель. Эта зловещая нежность, сладковатая, тягучая экстаза, в которой онсам однажды утонул, когда стоял по колено в грязи и утопал в собственной крови,а её руки поднимали его к свету, который он тогда счёл божественным.

Это был свидетель№2. Девочка 9 лет.

«Она не шла…она скользила. Её лицо было как у иконы… Я хотела за ней идти… Она сказала, чтоне за мной пришла…»

Штольц сжал кулаки иперевернул страницу, на котором увидел схематичный рисунок детской рукой: круги двенадцать лучей.

Это точно знак сраной Матери Сияния,будь он проклят. Прямо как на шеях жертв.

Грудь сжало такрезко, будто кто-то с силой вогнал в рёбра кулак этого яростного узнаваниякаждой детали, что вспышками проявлялась в его памяти, ведь буквально донедавнего времени он и не пытался вспомнить свою прошлую жизнь, стараясьучиться жить сейчас.

Но, видимо, от себяне убежишь, как не пытайся.

Он был одновременно издесь и там, между прошлым и настоящим, и это ощущение удушья сжимало грудьсильнее, чем любой враг, с которым он когда-либо сталкивался.

Штольц низко рыкнул,едва слышно, но от этого звук в закрытом архиве прозвучал так, будто зверьстукнул хвостом по клетке. Он закрыл глаза, но вместо ожидаемого успокоения, насекунду ему показалось, что чувствует запах.

Её запах.

Лёгкий, солнечный,тёплый, внутри которого на деле прятался могильный холод, который знал толькоон. Холод, который растекается по венам, когда понимаешь слишком поздно, чтоэто совсем не благодать.

Это — голод.

Он снова открыл глаза, резко, будто вынырнул из глубины, и папки на столе испуганно дрогнули от его движения.

— Чёрт бы тебяпобрал… — прошипел он сквозь зубы, уже не пытаясь скрыть звериное раздражение.

Он снова глянул на записку с красной пометкой — «нецелесообразно» — и скривился в лице, игнорируя новые и новые вопросы к следователям прошлого века.

Запись №2: «Я должен былидти за ним… за пророком… но что-то пошло не так… он не смог взять душу… мыдолжны были стать… апостолами…»

— Что за библейскаяхуета? Какие апостолы?..

Ни на что больше ужене надеясь, он сунул руку глубже, в самый низ коробки, и неожиданно пальцы нащупали тонкий конверт А4.Не вскрытый, не зарегистрированный. Спрятанный, такой же немного пожелтевший отвремени, как и все остальные бумажки.

Такие вещи в архивахточно не валяются случайно.

Вольф приподнялконверт к свету, чтобы внимательно изучить, просветить: по углу пробежалатусклая полоска, будто на бумаге был… отпечаток? Покрутив его в руках, онобратил внимание, что конверт был закрыт. То есть его положили в коробку послезакрытия дела.

Он торопливо вскрылего, ожидая какой-нибудь анонимный маразм, и вместо этого увидел:

«Закрытыйотчёт. Только для внутреннего использования.

Тема: Культ «МатериСияния».

Дата: 1992 год.»

Он нахмурился.

— Нихрена себе…

Отчёт был тонким,будто кто-то срезал из него половину, но то, что осталось, холодило сильнееледяного дождя.

«Пророк. Один.Всегда один. Новый не поднимается, пока старый не исчезнет. Механизм неясен. Жертвы— двенадцать. Всем дана… «радость покоя».»

Он развернул следующий отчёт, испытывая лёгкое волнение, будто наконец-то обнаружил что-то важное. В конверте оказалось не так много текста, как хотелось бы: похоже, кто-то вырвал половину страниц. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы по спине пробежал неприятный холодок, словно за ним наблюдал хищник.

«Культ.Основная фигура — «Мать Сияния».

Феноменпроисхождения: не установлен.

Способностьвоздействовать на волю, разум, эмоциональный фон жертвы… запредельна.

Характерныеособенности описания по показаниям свидетелей: сияющее свечение вокруг фигуры.

Периодичностьявления — 33 года (?)»

Страница дрогнула вруках, он заметил, что почерк стал хаотичней, слова начали повторяться, кто-тоявно писал впопыхах:

«Пророк.

Один. Всегдаодин.

Новый неподнимается, пока старый не исчезнет.

Назначение:сбор двенадцати «апостолов». Апостолы — жертвы, ведущие праведный образ жизни,замечены в близости к Богу и помощи окружающим.

«Матерь далапокой».

Процессхарактерен полным эмоциональным растворением и утратой критического восприятия.»

Штольц выругалсятихо, глухо и перелистнул дальше, последняя половинчатая страница дрожала, какбудто и сама боялась быть прочитанной, на ней всего одно предложение. Короткое, наполовину смытое — непонятно, кто-то плакал над ним или что-то пил, — но оно ударило по нему, как лопата окопа по черепу сто лет назад.

«…объектпредположительно бессмертен.»

Волк выпрямилсямедленно, тяжело, ощущая на плечах фантомный мешок цемента, и осторожноосмотрелся, словно кто-то мог подсматривать за ним и увидеть его тайну.

К счастью, архив былпуст и тих, за исключением Греты, что уже на полную громкость слушала музыку в наушниках,но ощущение взгляда в затылок никуда не делось.

Бессмертен. Жив. Активен. И самое худшее — это не теория. И кто-то знает о его существовании.

Штольц тихо и зловыдохнул:

— Пиздец…

И впервые за многодесятилетий понял: он — явно не единственный, кто мог выжить после неё, но абсолютноточно единственный, кто вырвался.

И теперь она ищетсвоего потерянного пророка.

Глава 6

Архив был тих. В нём гулял самый мёртвый, тянущий тишиной покой, что обычно заставлял людей