Воспоминания

Я переписывала программы гораздо быстрее, чем их составляли технологи и нормировщики, поэтому начальница отдела обучила меня составлять программы. Это было просто: на ручном калькуляторе помножить количество деталей на нормо/час изготовления и на количество деталей в приборе, получалась себестоимость прибора. Ошибиться было невозможно, потому что горизонтальный и вертикальный итог должны были сойтись.

Но и программы я составляла быстрее, чем готовили для них задание инженеры. В нашем отделе была пишущая машинка, и в свободное время я начала учиться печатать. А тут и подвернулось, что печатать. Я подружилась с Элей Саркисовой, муж которой, канд.физмат.наук Гари Николаевич, работал в институте биофизики. У них там по рукам ходили книги, изданные за границей. По просьбе Эли я перепечатала под копирку столько стихотворений из книги, сколько успела за рабочий день. Так я впервые познакомилась и обалдела от красоты стихов Мандельштама, сборник которых Гарику дали «на одну ночь», а точнее – на сутки.

Наша мама была верующей. Она рассказывала, что её папа при любом «прижиме» каждое воскресенье ходил в церковь и всегда брал её с собой, пока она была маленькая. Из Пущино мама ездила в Москву, в храм Воскресения Христова в Сокольниках, который не закрывался в советское время и в котором была икона Божией Матери Иверская, копия с афонской чудотворной иконы «Вратарница». Мама ездила молиться за папу, которого третировал его «чёрный» начальник Чернов, и за Танино поступление в университет. Когда умер папа, который был крещён в лютеранской кирхе, мама поехала в Серпухов в православную Ильинскую церковь, которая единственная в городе не закрывалась, и уговорила тамошнего священника заочно отпеть папу: мол, кирхи ей не найти, а дочери будут молиться за отца в православном храме.

Но нас с сестрой мама не окрестила. На Урале, где мы родились, мы жили в посёлке, церкви поблизости не было, да и думали родители только о том, как бы выбраться из ссылки. В Рустави, куда мы переехали, церкви тоже не было. Папина мама Нина Ивановна Годзиева, армянка, жившая в Тбилиси, посещала григорианскую церковь, относящуюся к древневосточному православию. Она хотела нас окрестить там, но мама не разрешила: пусть девочки вырастут и сами решат, креститься ли им и в какой церкви.

Для меня сомнений не было – дедушка, мама, её брат Юрий с женой Тиной, которые жили в Голливуде и основали там православную церковь, и даже все мои любимые писатели и литературные герои русской классики были православными. Таня, готовясь в университет, жила у дяди Димы в Переделкине. У него была замечательная домработница Наташа Зинова, которая перешла к Благим после смерти Всеволода Иванова в 1963 году. Наташа была глубоко верующей. Не вышла замуж, потому что её жених, которого она очень любила, отказался венчаться в церкви. У Наташи был красивый голос, она пела в хоре храма Спасо-Преображения в Переделкино, который тогда был подворьем Троице-Сергиевой Лавры. Окончив школу, я попросила Таню договориться с Наташей стать моей крёстной. Она с радостью согласилась. Решили, что я приеду в Переделкино в ноябре, когда уедут на юг дядя Дима с женой Бертой Яковлевной Брайниной, которые боялись всего на свете. Но ещё до этого в Пущино приехала Таня и сообщила, что она уже окрестилась.

Крестил нас о. Варфоломей, высокий рыжий красавец, очень интеллигентный иеромонах. Мама сшила мне белую рубашку, которую я храню на дне сундука. В переделкинской церкви была большая купель для взрослых. Слов службы я не понимала, помню только какое-то совершенно непередаваемое чувство, которое я испытала, когда после троекратного окунания обходила купель с зажжённой свечой в руке.

О. Варфоломей сказал, что дал подписку сообщать о совершённых крещениях, но о нас сообщать не будет, чтобы не осложнять нам жизнь. И просил и нас помалкивать, чтобы не подвести его. После крещения батюшка подарил мне миниатюрное Евангелие с чьей-то дарственной надписью, которое я читала каждый Великий пост. Как-то подруга попросила дать ей его почитать и зачитала.

Вскоре о. Варфоломея перевели служить в Троице-Сергиеву Лавру. Таня ездила туда с крёстной на Пасхальную службу, а я с Таней – на Красную Горку. Протом батюшку снова перевели, теперь в Иерусалим. Мы продолжали общаться с ним через крёстную. Я попросила тётю Тину прислать нам из Америки чистых поздравительных с церковными праздниками открыток, и мы с Таней, подписав их, передавали о. Варфоломею через Наташу. Потом она вышла на пенсию, получила комнату в Химках, и мы переписывались. Через какое-то время она перестала отвечать. Мы с Таней решили, что она отошла к Господу, и я стала молиться за её упокой.

11 января 2011 года мы с Таней вдруг получили письмо с Наташиного адреса, но с печатью на конверте «Коломна». Это её сестра Евдокия написала, что наша крёстная скоропостижно умерла 24 марта прошлого года, на шестой неделе Великого поста, перед соборованием, а наше письмо Евдокия нашла только теперь. И просит поминать крёстную не Наталией, а монахиней Евлалией, так как она была тайной монахиней. Отпевал её о. Варфоломей. Ага, значит, он вернулся в Россию. А где отпевал: в Химках? в Коломне? И как его найти? Но не спросишь – обратный адрес на конверте Наташин, а отправлено письмо из Коломны. Всё же написали в Химки, но ответа не получили.

Поняв, что я начала молиться за упокой, когда крёстная была ещё жива, я в ужасе помчалась на исповедь, перебирая в уме, какую на меня за это наложат епитимью. Но мой духовник о.Дионисий успокоил меня: я же делала это по незнанию, а для мирской жизни крёстная действительно умерла, став монахиней. И духовник прибавил: «Бог разберётся. Но теперь я понимаю, кто за вас оттуда молится».

Воцерковилась я далеко не сразу после крещения, хотя с самого начала соблюдала Великий пост, чем доставляла маме большие хлопоты – она терялась, чем меня кормить. Каши я никогда не любила, а в овощном магазине тогда продавались только подгнившие капуста, картошка, моркошка, свёкла и лук. Правда в сезон мама по утрам ходила в лес за грибами и понемногу их мариновала, заливала жареные баклажаны кипящим постным маслом в банках с закручивающимися крышками, квасила капусту и тушила её в постном масле с галушками из дрожжевого теста – очень вкусно. Этому маму научили ссыльные немцы. А ещё мама кормила меня тюрей – чёрным хлебом с репчатым луком в постном масле с солюшкой. Тоже очень вкусно. Мы потом закусывали такой тюрей разведённый спирт, который друзья таскали из институтов. Несмотря на то, что каждый Великий пост я читала Евангелие, от развлечений, в т. ч. дискотек, по невежеству не отказывалась.

Когда Леночка Миллиоти узнала, что я поступала в театральные и собираюсь ещё поступать, она предложила прослушать меня. Что-то во мне разглядела и решила позаниматься со мной. Лена окончила школу-студию МХАТ и иногда работала там в приёмной комиссии. Я стала ездить к ней на «Сокол», где тогда она жила с мужем Геннадием Алексеевичем Фроловым, тоже артистом «Современника», и сыном Саней.

Через некоторое время Леночка попросила позаниматься со мной свою преподавательницу сценической речи Елену Михайловну. Та сказала, что в разные вузы надо готовить разный репертуар. Например, в Щуке надо чем-то удивить, и предложила мне для полного преодоления фактуры «мужицкое» стихотворение Маяковского «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру». А в школу-студию МХАТ мы готовили стихотворение Тургенева «Крокет в Виндзоре» («Сидит королева в Виндзорском бору…»)

«Мы будем готовиться во все училища, – сказала Елена Михайловна, – но я хочу, чтобы вы поступили к нам». Я мечтала о Щуке и спросила: «Почему?» – «Потому что у вас есть одно очень редкое качество». – «Какое же?» – «Интеллигентность». Так что я, можно сказать, с младых ногтей уже знала особенность своей актёрской фактуры.

Мама настаивала, чтобы параллельно с подготовкой к поступлению в театральные, я готовилась куда-нибудь ещё. Таня жила в основном у дяди Димы в Переделкине, готовилась к поступлению на филфак МГУ. Когда приезжала в Пущино, привозила интересные книги. И я решила: если опять провалюсь в театральные, буду поступать с Таней в МГУ – там хороший студенческий театр «Наш дом», основанный Марком Розовским.

В апреле на доске объявлений СКБ я увидела, что Дом учёных объявляет набор в театральную студию, и сразу помчалась записываться. Руководителем значился Алексей Антонович Студзинский. О нём надо рассказывать со дня его рождения.

Алексей родился 17 мая 1938 г. в Бердянске. Его отец, немец по фамилии Фишер, был репрессирован, когда Лёша ещё был в утробе матери. Она побоялась обращаться в ЗАГС за свидетельством о рождении сына «врага народа» и сделала это только в 1939 году, когда вышла замуж за Антона Студзинского.

После школы Лёша работал токарем, преподавателем пения в школе, артистом в театрах Ворошиловграда и Киева. В 1959 г. поступил на режиссёрский факультет Киевского государственного института театрального искусства. Каждую осень студентов традиционно посылали «на картошку». По окончании второго курса Лёша организовал в колхозном клубе платный концерт, чтобы вечно голодные студенты подработали. Кто-то донёс об этом руководству института, и Алексея отчислили. Мастер курса сказал ему: «Не расстраивайтесь, вы режиссуру уже освоили». Но, конечно, нужен был диплом, а КГИТИ был тогда единственным театральным вузом на Украине. Лёша поехал в Москву и поступил в эстрадно-цирковое училище на отделение клоунады.

Надо сказать, что лицом Лёша был красив, очень похож на Алена Делона: та же чёрная чёлка, тот же овал лица, нос, тот же трагический излом бровей, только глаза не голубые, а чёрные, и ростом ниже Делона, но ноги ровные. К сожалению, у меня нет ни одной лёшиной фотографии, кроме шуточного снимка из газеты, сделанного Юрием Беспаловым. Кстати, именно Лёша посоветовал Юрию послать свои юмористические рисунки в «Клуб 12 стульев» 16-й страницы «Литературной газеты».

В ГУЦЭИ Лёша познакомился с Еленой Камбуровой, которая училась на эстрадном отделении, и поставил с ней спектакль на арене по пьесе Гарсиа Лорки для театра кукол «Балаганчик дона Кристобаля». Спектакль имел большой резонанс в Москве. Когда позже я рассказывала Леночке Миллиоти про Алексея, она сказала, что сама спектакль не видела, но слышала о нём. И даже захотела, чтобы Студзинский поставил с ней и её мужем, актёром Геннадием Фроловым, какую-нибудь пьесу на двоих. К сожалению, Геня отказался.

Учась в цирковом училище, Лёша начал писать рассказы и подал документы на сценарный и режиссёрский факультеты ВГИК, прошёл оба творческих конкурса, но выбрал драматургию, так как основы режиссуры он освоил в Киевском театральном институте. Во время учёбы Виктор Титов, будущий постановщик фильма «Здравствуйте, я ваша тётя!», снял Алексея в роли клоуна в своём дипломном фильме «Говорящая собака». Лёша показывал нам его, но в интернете фильма, к сожалению, нет. Окончив ВГИК, Алексей снял по своему сценарию на Фрунзенской телестудии короткометражку длительностью 26 мин. «Дорога в Париж». Фильм отправляли на международные фестивали, он получал там призы, но в советское время до авторов призы не доходили. Этот фильм есть в интернете, отзывы очень хорошие.

Когда Лёша учился в театральном институте, он женился на красавице актрисе Зинаиде, у них родился сын Антон. В Москву Алексей уехал один, разведясь с Зинаидой. После ВГИКа Лёша женился на Людмиле Кравчук, которая окончила эстрадное отделение ГУЦЭИ. У них должен был родиться ребёнок, а жить им было негде. И тогда её родители поменяли свою квартиру в Бресте на Пущино. На работу в Дом учёных устроилась Люда, но занималась ребёнком, а работал Лёша.

На первое занятие театральной студии я пришла одна. Алексей Антонович попросил меня что-нибудь почитать. Я, конечно, затянула «Реквием» Рождественского. Он немного послушал и спрашивает: «А с сожалением этот текст можешь прочесть?» Я удивилсь, но сказала: «Могу». – «А иронически?» – «Да, пожалуйста». – «Гениально! – это было любимое словечко Алексея Антоныча. – Как быстро ты всё схватываешь!» Контакт был установлен, и я побежала звать на следующее занятие Сашу Баскакова.

В это же время в Доме учёных Алик (Александр Антонович) Азарашвили вёл студию пантомимы, в которую ходила Таня Овсянникова. Пришла Таня и к нам. И Алексей Антоныч с нами троими поставил номер-буфф по рассказу Чехова «Драма»: я была дамой-писательницей, Баскаков – Павлом Васильевичем, который убил эту даму пресс-папье, а Таня – горничной (у Чехова Лука) и персонажем «от автора». Мама сшила мне длинную юбку из марли, дала свою крепдешиновую блузку с защипами и пышными рукавами, соломенную шляпку с лентой да цветами и костяной веер. Не помню, перед кем мы этот номер играли, были, возможно, какие-то сборные концерты со студией пантомимы.

Летом мама настояла, чтобы я опять куда-нибудь поступала. Таня уже два года не проходила по баллам в МГУ, хотя кончила школу с серебряной медалью и очень хорошо готовилась. Препятствием была немецкая фамилия Мейбом, которую принимали за еврейскую. На третий год мытарств подключился дядя Дима, который в 50-е годы был деканом филфака МГУ. Шепнул, кому надо, что Татьяна Мейбом – его племянница, русская, с немецкой фамилией.

А мне, чтобы не перепутали двух Мейбом, предложил пойти в пединститут или на другой факультет МГУ. Таня и Мила Быльева, которые вместе готовились к экзаменам на филфак, ничего умнее не придумали, как посоветовать мне поступать на философский факультет, где в том году открылась кафедра этики. Первым экзаменом там была история, спрашивали с пристрастием, а я ударно готовилась к сочинению и русскому с литературой устно, которые были первыми на филфаке. Помню второй вопрос у меня в билете был «Курская дуга», а я название Прохоровка не вспомнила. Получила тройку, дальше сдавать не стала и со спокойной совестью занялась художественной самодеятельностью.

После «Драмы» Алексей Антоныч решил ставить 5-актный «Лес» Островского: Гурмыжская, мол, есть – я, Улита – Таня, Карп – Баскаков и Счастливцев – сам. Довольно быстро нашлись и другие актёры. Но была одна загвоздка: я не хотела играть «старуху» Гурмыжскую, хотела играть Аксюшу – девушку, которая топилась из-за невозможности выйти замуж за любимого. Алексей Антоныч уговаривал меня, уверял, что я идеально подхожу на роль помещицы и совсем не подхожу на роль «девочки с улицы» – всё было напрасно. В какой-то момент я просто перестала ходить на репетиции. И вдруг встречаюсь с Алексеем Антонычем у овощного магазина (ныне «Пятёрочка»). «Ты почему на репетиции не ходишь?» – «Я приду репетировать только Аксюшу». – «Но мне надо, чтобы ты Гурмыжскую сыграла! Хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени?» – «Это не поможет», – заносчиво отвечаю я. Но 30-летний режиссёр реально бухнулся на колени посреди улицы передо мной, 18-летней. Он вообще был очень эксцентричный человек, не зря учился на клоуна. Я, конечно, заверещала: «Встаньте, ради Бога! Я согласна, только встаньте!»

А на роль Аксюши Алексей Антоныч пригласил подругу своей жены по Бресту Люду Козлову. Она и её муж Володя окончили биофак МГУ и распределились в Пущино. От неё-то тёща Алексея Антоныча и узнала про Пущино. Люда была старше меня, но круглолица и курноса. Она была бы рада поменяться со мной ролями, но режиссёр был непререкаем.

На роль помещика Милонова Баскаков привёл Володю Саакаяна. Усатый Володя был очень хорош с моноклем на цепочке, который ему изготовили в мастерской института биофизики. Старика Бодаева сыграл Коля Дерюгин, электрик из ИБФ. Алексей Антоныч придумал ему огромную трубу для глухих.

Роль купца Восьмибратова получил Серёжа Орлов, который был парторгом института биофизики и пришёл сам. Мы были уверены, что он был к нам приставлен, но всё равно рассказывали в перерывах политические анекдоты, а Алексей Антоныч до смешного похоже показывал Ленина. Наш режиссёр считал, что «засланный казачок» не должен ничего выдумывать, а должен писать что-то реальное в своих отчётах, иначе ему перестанут верить и пришлют кого-нибудь похуже. Кстати, Серёжа играл совсем неплохо, у меня была с ним большая сцена, в которой он пугал меня пистолетом.

Его сына Петра, в которого была влюблена Аксюша, сыграл очень забавный научный сотрудник Ваня Карташов, недоучку Буланова – пущинский хулиган из многодетной семьи Серёжка Дорофеев, а Несчастливцева – инженер из ИБФМ Юрий Чернухин с роскошным басом и большим опытом участия в художественной самодеятельности.

Замечательное музыкальное оформление с балалайкой и театральными шумами сделал нам Коля Всеволодов, председатель Клуба звукозаписи Дома учёных. Мы потом с Колей дружили, вечная ему память и Царствие Небесное! А декорации изготовил художник клуба СМУ-7 Владимир Смирнов. Для уличных сцен у нас была садовая скамейка со спинкой, которая, накрываясь чехлом, превращалась в диван для гостиной. Был задник с лесом и озером и очень смешной портрет Несчастливцева в детстве.

Репетиции у Алексея Антоныча были очень интересные. Я тогда ещё не слышала фамилии Кнебель, режиссёр её тоже не упоминал, но репетировали мы именно методом действенного анализа, как я потом поняла. Если на «Бедном Марате» в клубе СМУ-7 мы не продвинулись дальше застольных читок, то на «Лесе» у нас такого периода вообще не было. Мы собирались в шестой комнате Дома учёных (нынче там развешены картины пущинских художников) и делали этюды на предлагаемые пьесой обстоятельства. Это было так интересно, что явка почти всегда была обеспечена. Но Саша Баскаков часто не мог надолго задерживаться. Его жена работала в больнице посменно, и когда репетиции совпадали с её дежурствами, Саше приходилось оставлять младшую дочь на старшую. Поэтому, когда надо было собрать всех для массовых сцен, Антон Антоныч хитрил – звонил и говорил женщинам, что на репетицию они должны принести шали, а мужчинам – например, кружки. А зачем это, узнаете на репетиции. Мы, конечно, были заинтригованы, и явка бывала стопроцентной. Репетировали сцены из спектакля, а про шали и кружки забывали.

Мы собирались 4 раза в неделю: в пятницу и понедельник в 7 вечера, в субботу и воскресенье в 12 час. В середине недели Лёша ездил в Москву, пытался пристроить свои киносценарии, но у него ничего не получалось.

Я ходила на все репетиции и даже на те сцены, в которых не была занята. Поэтому, если кто-то не приходил, простоев у нас не было – у меня были сцены практически со всеми. Когда мы из комнаты вышли на сцену Дома учёных, Алексею Антонычу было трудно играть Счастливцева и одновременно режиссировать, и мы из зала подсказывали его партнёрам и даже ему: «Не перекрывайте! А может, лучше сделать так?» Он нас поощрял и даже просил внимательно следить за действием, когда он сам на сцене. Возможно, ещё тогда я незаметно для себя и начала втягиваться в режиссуру.

По пятницам и понедельникам в зале шли фильмы, и мы репетировали на сцене клуба СМУ-7, где работал Баскаков. Алексею дали там даже полставки руководителя драмкружка.

Репетировали мы 9 месяцев, премьеру в Доме учёных назначили на Пасху, 26 апреля. Костюмы мы брали на прокат в «Мостеакостюме». Прокат оплатила директор Дома учёных Нина Святославовна Архипова. Она и «рафик» давала, чтобы привезти костюмы в четверг, а в понедельник отвезти. В пятницу мы устроили генеральную репетицию для зрителей в клубе соседней деревни Большое Грызлово. В зале были почти одни дети. Пятница была Страстная, деревенские жители не пришли развлекаться.

В субботу сыграли премьеру в клубе СМУ-7 при полном зале, а в воскресенье утром и вечером играли в Доме учёных. Оба раза зал был переполнен. Возрастной грим в пятницу и субботу делал нам Алексей Антоныч, а в воскресенье – его жена. Ещё лучше. Мы с Таней Овсянниковой не стали разгримировываться после утреннего спектакля и не пошли домой. Моя мама принесла в Дом учёных крашеные яйца, кулич и творожную пасху, бутерброды. Остатки этого пошли на «банкет» после премьеры. Спирт принесли те, кто работал в институтах.

После премьеры был такой забавный случай. Сидим мы с Таней Овсянниковой и Алексей Антоныч на лавочке около Дома Учёных. Подходят какие-то тётки, здороваются с ним, благодарят за спектакль и спрашивают, где он взял таких хороших возрастных актрис. Режиссёр отвечает: «Да вот же они сидят!» Они не поверили: «Да вы, Алексей Антоныч, как всегда, шутите!» Как мы с Таней ни старались уверить тёток, что это были мы, они так и не поверили.

И ещё: кто-то оставил на вахте Дома учёных открытку, на которой написал, что ему очень понравилась игра исполнительницы главной роли и всё такое прочее. Не помню, кем она была подписана. Мама открытку хранила, а потом она куда-то исчезла.

После премьеры «Леса» я, Таня Овсянникова, Люда Козлова и даже Оля Соколова отправились поступать в театральные училища. Никто из нас не поступил, хотя какие-то туры мы проходили.

Осенью Люда Козлова предложила Алексею Антоновичу поставить «Заговор чувств» Олеши, она хотела сыграть там главную роль Вали. Текст пьесы такой чудный, что некоторые реплики я помню до сих пор: «Кавалеров сказал мне, что когда он впервые увидел меня, когда я прошла мимо, то ему показалось, что прошумела ветвь, полная цветов и листьев». Люда была крепенькая, полненькая, и моя сестра Таня шутила, что текст надо заменить на «ветвь, полную плодови листьев». Таня как раз в это время писала курсовую работу по роману «Зависть», по мотивам которого Олеша и написал пьесу «Заговор чувств». Было интересно приносить на репетицию какие-то сведения, полученные от Тани, обсуждать пьесу, а потом помогать Тане писать курсовую. Я и на предыдущем курсе с удовольствием помогала Тане писать работу по моим любимым «Трём толстякам».

Лёша (так он попросил нас себя называть после премьеры «Леса») предложил мне в «Заговоре чувств» опять возрастную роль – вдовы Анечки Прокопович, про которую главный герой говорит: «она старая, рыхлая, … её можно выдавливать, как ливерную колбасу...» Конечно, я отказалась, а постановка и по другим причинам не состоялась.

Тогда Лёша решил ставить «Женитьбу» Гоголя. Агафью Тихоновну поручил Тане Овсянниковой, а мне опять предложил возрастную роль – её тетки Арины Пантелеймоновны. Я просила репетировать Агафью Тихоновну хотя бы в очередь с Таней, но Лёша не давал. Репетиции шли как-то ни шатко ни валко.

А тут ещё от Лёши ушла жена и уехала с дочкой и родителями в Волгоград. Лёша уволился из Дома учёных и клуба СМУ-7 и начал искать обмен на Москву. Квартиру им на троих Дирекция Научного центра дала быстро, но однокомнатную и в старом доме № 13-В на первом этаже. Обменять её было очень сложно.

Нам стало скучно без репетиций, и мы ходили к Лёше в гости. Он много работал, писал рассказы, сценарии мультфильмов и художественных картин, написал пьесу для театра «Сатиры» с главной ролью для Анатолия Папанова, но ничего не мог пристроить, потому что у него не было связей. На что жил, я тогда не интересовалась. Иногда Лёша просил меня что-нибудь ему перепечатать. Сначала я делала это на работе. Потом он у себя дома стал усаживать меня за пишущую машинку и диктовал. Это было очень интересно: он расхаживал по комнате и разыгрывал персонажей киносценария. Иногда что-нибудь спрашивал у меня, хотел со мной посоветоваться, но что могла ему подсказать 19-летняя девочка без образования и жизненного опыта?

Папина профсоюзная организация организовывала много разных поездок, и папа брал меня с собой. В августе 1969 года мы летали в Киев, который мне очень понравился, потому что напомнил Грузию. Весной следующего года летали в Ленинград, где останавливались в общежитии Центракадемстроя. Моя подруга Валя Гришина тоже захотела съездить в Ленинград, и я поехала с ней ещё раз на майские праздники. Нас приняли в том же общежитии, и мы даже были в большой комнате одни.

Мы с Таней были очень рады, что переехали в Подмосковье, но ностальгия по Грузии и детству была, за год я накопила немного денег, и на ноябрьские праздники 1969 года мы полетели в Тбилиси. Там повидались с бабушкой и поехали в Рустави к нашим подругам Майе и Жене Карачевцевым. Они ещё учились в 10 классе. Проведали нашего любимого учителя русского языка и литературы Николая Михайловича Сихно, кого-то ещё, зашли в нашу бывшую квартиру. Но там обстановка так поменялась, что квартиру мы не узнали. Прав был Геннадий Шпаликов: «Никогда не возвращайся / В прежние места».

У папы совсем испортились отношения с начальником КМС, «чёрным человеком» Черновым – он продолжал ущемлять права рабочих, а папа за них заступался. И вот еду я как-то в лифте с директором СКБ Арленом Георгиевичем Аристакесяном, и он мне говорит: «У меня появилась вакансия. Пусть Владимир Львович зайдёт ко мне». Они были знакомы, вместе занимались в группе здоровья, и, видимо, папа жаловался на Чернова. Поэтому папа с радостью перевёлся в СКБ инженером-конструктором производственного цеха.