Кодекс мужской чести

Она налила мне полную тарелку, поставила передо мной и села напротив, упершись подбородком в сжатый кулак, наблюдая. Я ел молча, тщательно, как делаю всё. Это был лучший борщ в моей жизни. Не потому, что вкусный. А потому, что в нём была правда. Правда лука, моркови, мяса и свеклы. Никакой лишней химии.

– Ну как? – спросила она.

– Хорошо, – хрипло ответил я. И это было высшей оценкой из моего лексикона.

С тех пор это стало традицией. Я делал крюк в сотни километров, отказывался от выгодных срочных рейсов, чтобы просто заскочить к ней на час. Посидеть на её кухне, поесть её стряпни, помолчать. Иногда говорили – о книгах, которые она читала, о дорогах, которые я видел. Мы почти не говорили о будущем. Оно было туманным и ненужным, как далёкий лес в осеннем мареве. И я не спрашивал о её прошлом. Мужчина не лезет в чужую душу с грязными сапогами, если его туда не зовут. У нас было настоящее – прочное, как стол между нами, и такое же простое.

Я никогда не оставался на ночь. Это было моим правилом. Граница, которую я не имел права пересечь. Потому что тогда всё бы рухнуло. Из ясности и силы получилась бы слякоть и зависимость. Я выпивал последний чай, благодарил за угощение, кивал ей и уезжал. Она стояла на крыльце, и свет из окна падал на её светлые волосы, пока я не сворачивал за поворот.

Однажды я приехал, а её дом был мёртв. Окна темные, дверь заперта. Не предчувствие было, а знание – холодное, как сталь. На столе под тяжёлой солонкой лежала записка, написанная её твёрдым, угловатым почерком: «Уехала. Не ищи. Спасибо за всё, Семён».

Я прочёл эти слова один раз. Потом ещё раз. Не для понимания – я всё понял сразу. А чтобы вбить их в себя, как гвоздь. «Не ищи». Чёткая инструкция. Жёсткая, мужская по своему духу. Не просьба, а приказ.

Я смял бумажку в кулаке, костяшки пальцев побелели. Вышел на крыльцо. Воздух был холодным и колким, пахло первой осенней изморозью. Где-то далеко, за полями, гудела чужая машина, увозя кого-то в свою жизнь.

Я не разбивал кулак о косяк. Не кричал. Не бросался звонить знакомым или носиться по городу. Я сел в свою кабину, завёл двигатель. Звук был знакомым, верным. Посмотрел в зеркало заднего вида на её опустевший дом, чёрный прямоугольник на фоне чуть более светлого неба. Она была из тех, кто приходит и уходит по своим надобностям. Как удачный день, который не заказывают. Как потухшая звезда, свет от которой всё ещё идёт к тебе, хотя самой звезды уже нет.

Я не искал её. Потому что уважал её выбор. Потому что уважал себя. Потому что настоящая мужская позиция – не хвататься за то, что уходит, а крепче держать то, что остаётся. А у меня оставалась дорога.

Я включил первую передачу, плавно отпустил сцепление и тронулся с места. Впереди лежала она. Длинная, прямая, пустынная. Знакомая до каждой выбоины. А на душе было тихо и пусто. Чисто, как в промытом картере. Будто я оставил там, на её кухне, какую-то важную, но не жизненно необходимую деталь. Без которой мотор продолжает работать, тянуть, не сдаёт. Но гудит теперь как-то иначе. Чуть глуше. Чуть ровнее. И уже навсегда.

Глава 10. Спокойствие

Я допил кофе, поставил пустую чашку прямо на лакированный столик. След от круга на блестящей поверхности казался мне сейчас более честным и реальным, чем всё, что происходило последние полчаса. Анжелика ушла, захлопнув дверь с таким треском, что дрогнула полка с её же духами. Стеклянные флакончики позвякали, но ни один не упал. Выстояли.

Это была не первая её буря. Но это был мой последний штиль.

Достал пачку «Беломора», скрутил цигарку, не выходя из-за стола. Дым был едким и правдивым. Так оно и началось – с этих мелких ультиматумов. Сначала «подай мне чашку», но сказанное таким тоном, будто от этого зависела судьба мира. Потом – «скажи, что любишь», не когда чувство накатывало само, а именно в момент её каприза, по первому требованию. И вот финал – «делай комплименты, сука». Быстро. А то я обижусь.

Я сказал единственное, что пришло в голову. Единственное, в чём не было лжи. Она действительно имела прекрасные формы. Но снаружи. Внутри же клокотал вечный ураган неудовлетворённости, который должен был питаться моими постоянными, вымученными подачками. Моим сломом.

На работе – в цеху, где я отвечал за участок фрезерных станков – меня встретили обычными кивками. Никто не спросил, почему лицо хмурое. Здесь ценили дела, а не слова. Стальной стружкой пахло надёжней, чем её духами. Рев машин был искренней, чем её претензии.

Вернувшись вечером в пустую квартиру, я сварил пельменей. Съел прямо из кастрюли, стоя у окна. Пасмурный свет фонаря на улице ложился на подоконник. Всё её – платочки, журналы, целая армия баночек для лица – пока ещё лежало на своих местах, будто оккупируя пространство. Но власть уже была не та.

Следующие дни прошли в методичном возвращении территории. Я не выкидывал её вещи сгоряча. Сложил всё в две картонные коробки из-под станков и убрал в кладовку. Если придёт – отдадим. Сам же начал жить по-новому. Вернее, по-старому. Как до неё.

По вечерам стал чаще заходить в гараж к своему «Уралу». Завёл его, слушал, как карбюратор подсыхает, подстраивал. Металл слушался, был понятен. Чтобы починить, нужно было знать принцип, а не угадывать настроение. Руки в солярке, мозги на месте.

Как-то раз, уже через пару недель, встретил у подъезда соседа, Николая Ивановича. Он ещё с войны, с «Огненного плацдарма» на Днепре, пулю в колене носил.

– А где твоя птица-райская, Семён? – спросил он, прикуривая самокрутку.

– Улетела, Николай Иваныч. К новым садам.

Старик хмыкнул, выпустил струйку дыма.

– Шумная очень была. Как сорока. Красиво поёт, но слушать – нечего.

– Так и есть, – согласился я.

– Не томился бы, – вдруг добавил он, глядя куда-то поверх моей головы. – Лучше одному, чем в пустоте вдвоём. Это хуже. Сам знаю.

Он знал. Его жена умерла десять лет назад, и он никогда не жаловался на одиночество. Говорил, что тишина после хорошего человека – она другая. Она не давит, а обнимает.

Моя тишина тоже начала меняться. Перестала быть звенящей пустотой. Стала просто пространством. Я мог читать техническую литературу, растянувшись на диване. Или просто сидеть, смотря на потолок, думая о том, как перебрать коробку передач. Никто не врывался с требованием немедленного внимания и сладких речей.

Настоящее прозрение пришло позже, когда я наткнулся на её блокнотик в ящике комода. Розовый, в блёстках. Открыл на случайной странице. Там был список: «Комплименты, которые должен говорить мужчина». Под цифрами: 1. Ты самая красивая. 2. Я без тебя не могу. 3. У тебя самый лучший вкус… И так далее.

Я закрыл блокнот. Вот он, корень. Я для неё был не Семён Павлинцев. Я был функция. Исполнитель роли «мужчина рядом», который должен был загружать в неё определённые фразы, как в автомат, чтобы на выходе получалась её уверенность в себе, её счастье. Моё собственное содержание, мои мысли, моё право молчать или говорить то, что считаю нужным, – всё это в расчёт не бралось.

Именно тогда я окончательно понял, что был прав. Прав в той самой кухонной сцене. Не в грубости, нет. Грубым было её требование. А я был просто честным. Если любовь превращается в службу с уставом, где ты обязан на каждый чих выдавать конфетку, то это не любовь. Это служба. А я не слуга.

Лучше честное одиночество, чем фальшивая пара. Лучше тишина, в которой слышишь себя, чем шум вечной войны за чужие аплодисменты.

Я не пожалел. Даже когда иногда вечером ловил в воздухе запах её духов, залетевший, наверное, от соседей. Он был чужим. Как и она. А в гараже ждал мотоцикл. И на следующую субботу я договорился с ребятами о выезде за город. Просто так. Потому что захотелось. Потому что я снова мог захотеть. И это было главное.

Глава 11. Хреновый знак

Пыль на подоконнике лежала ровным серым слоем. Я провёл по ней пальцем, оставив чёткую борозду. Порядок должен быть во всём. Хотя бы в малом. Сидел на кухне, пил свой утренний кофе, густой и крепкий, без сахара. Смотрел, как Анжелика наносила последние штрихи перед зеркалом в прихожей. Духи, серьги, сумка. Движения её были отточенными, быстрыми, словно она отрабатывала уход с боевой позиции. Она уже была готова к выходу, к тому миру, что ждал её за порогом.

– Ну, я пошла, – бросила она через плечо, не глядя на меня. Коснулась ручки двери.

– Стой, – сказал я спокойно, не отрываясь от чашки. Голос мой был ровным, как стол. – Ты куда?

Она обернулась медленно, сделав удивлённое, даже немного оскорблённое лицо. Хорошая актриса. Мы играли в этот спектакль всё чаще. Три года брака, семь лет вместе. Знакомы с института. Она была яркой, стремительной, любила толпу и смех. Я был другим – ценил тишину, ясность, надёжность. Наша история начиналась как вспышка, но держалась на другом – на выбранном однажды слове.

– Как куда? На девичник к Лере. Я тебе вчера говорила.

– Говорила, – согласился я, поставив чашку на блюдце. Чёрный фарфор звонко стукнул о белый. Звук был твёрдым и конечным. – Но между нами был уговор. Мы не договаривались о таком.

В кухне стало тихо. Слышно было, как за стеной сосед включил дрель, и где-то на улице просигналила машина. Анжелика сделала шаг ко мне, изобразив лёгкое недоумение.

– Семён, ну что ты? Мы же взрослые люди. Все девушки будут одни, это же традиция. Девичник. Прощание со свободой перед свадьбой. Ты же не ревнуешь?

– Не в ревности дело, – ответил я. – Именно поэтому, потому что мы взрослые люди. У нас с тобой было правило, чёткое и ясное. С самого начала. Мы везде ходим вместе. Все эти вечеринки, посиделки в барах – мы всегда были парой. Бывало, конечно, что на её корпоративах жён не жаловали, или на моих встречах с поставщиками не было места дамам. В таких случаях мы либо отказывались от приглашения, либо, если моё присутствие было обязательным, я приезжал за ней позже, и мы уезжали вместе. Так было. Так мы и договаривались. Это было не ограничение. Это был выбор.

Правило это родилось не из ревности или недоверия. Оно было нашим общим щитом, островком уверенности в бурлящем мире. Это был наш способ быть командой, беречь то, что мы строили, от случайных сомнений и чужих взглядов. Мы защищали наш мир вдвоём. Всегда.

– Это уютное кафе, а не корпоратив в ночном клубе! – вспыхнула она, и в её голосе впервые зазвучала сталь. – Ты делаешь из мухи слона. Ты превращаешь нашу жизнь в казарму со своим уставом.

– Суть не в стенах, а в принципе, – моя рука лежала на столешнице, неподвижно. – Мы либо вместе, либо нет. Ты стала пренебрегать нашими уговорами. Сначала переводила всё в шутку, говорила, что я слишком серьёзно всё воспринимаю, что жизнь должна быть лёгкой. Потом стала уезжать одна, ссылаясь на мелочи – помочь подруге с переездом, встретить сестру с вокзала. А я, признаться, устал бороться и на какое-то время махнул рукой. Словно разрешил. Дал слабину. И что?

Я посмотрел на неё прямо. Она отвела глаза.

– Я видел, как ты отдаляешься. Как тебе стало неинтересно со мной. Как потух твой взгляд, когда мы оставались одни, и зажигался, когда звонил телефон с чужого номера. Как твои рассказы о днях стали короче, а паузы – длиннее. И теперь ты целенаправленно ищешь эти «девичники», эти отлучки. Ты ищешь что-то на стороне. Без меня. Ты проверяешь границы. Мои границы.

Она молчала, сжав ремешок своей сумки так, что костяшки пальцев побелели. Не гнев был в её глазах, а холодное, отстранённое раздражение, как будто я стал не мужем, а надоедливым препятствием на её пути.

– Ладно, – выдохнула она, срывая с уха длинную серьгу-подвеску. Золото блеснуло в её пальцах. – Хозяин – барин. Пусть будет по-твоему. Вернём твои суровые порядки. Я остаюсь.

Она прошмыгнула в ванную. Я услышал, как щёлкнул замок. Не для того, чтобы запереться от меня – такого никогда не было, – а с резким, демонстративным звуком. Я допил кофе, глядя в серое окно на голые ветки деревьев. Мой покой был обманчив. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Я ждал. Не зная, чего именно.

Через полчаса она вышла оттуда. Мокрые волосы были собраны в тугой пучок. Она пахла новым гелем для душа, сладким и чуждым, не тем, что стоял у нас в душе неделю. И тут во мне сработало что-то на уровне инстинкта, старого, как мир, охотничьего чутья. Не глазами, не носом – кожей. Я понял.

– Ты побрилась, – сказал я без предисловий, без изменения интонации. Констатация факта.

Она замерла на пороге кухни, будто наткнулась на невидимую стену. Её плечи слегка дёрнулись.

– Что?

– Там. В ванной. Ты побрилась. Ноги.

Она покраснела, быстрый, предательский румянец, идущий от шеи к щекам. Краска стыда, пойманной на месте.

– С чего ты взял? Я просто приняла душ. Расслабилась.

– Не ври, – я отодвинул от себя чашку. Звук был сухим и окончательным. – Я знаю. Знаю, как пахнет твой крем после бритья – тот, с мятой. Знаю, как ты двигаешься после, чуть осторожнее, будто боишься раздражения. Знаю, как ты оставляешь полотенце на краю ванны, особым образом. Ты побрилась. Зная, что никуда не идёшь.

Знак был хреновый. Очень хреновый. Если женщина, зная, что никуда не идёт, что вечер и так сорван, вдруг решает провести полный ритуал красоты, побриться – значит, мысль уже здесь, в стенах этого дома. Она уже мысленно ушла. Она не просто обижена на мою твёрдость. Она допустила, что эта ночь могла бы сложиться иначе, что её тело, ухоженное и гладкое, могло бы быть оценено другими глазами, другими руками. А если допустила – значит, уже хочет, чтобы это случилось. Наши договорённости для неё больше не имели веса. Они были пустым звуком, помехой, которую надо было обойти. Моя твёрдая позиция оказалась не фундаментом, а клеткой, в которой она начала задыхаться.

– Ты считаешь мои шаги? – прошипела она, и в голосе её прозвучала не ярость, а ледяное, тошнотворное презрение. – Регистрируешь, когда я бреюсь? Что дальше? Будешь взвешивать мусор? Контролировать моё дыхание?

Я усмехнулся, отпивая последний глоток холодного кофе. Горького, как эта правда. Усмешка получилась кривой.

– Нет. Я просто помню. Помню наши уговоры. Помню, как всё было. И вижу, как стало. Ты уже не здесь. Ты мыслями там, где нас нет. Ты нарушила не правило. Ты нарушила доверие. Не сегодня. Ты начала это делать давно. А сегодня просто показала это открыто.

Она стояла, и её красивое, разгневанное лицо вдруг осыпалось. Маска спала. Осталась усталость и пустота.

– Может, ты и прав, – сказала она тихо, уже без вызова. – Может, мне действительно стало тесно. Твоя ясность, твои принципы… Они как бетонные стены. В них душно, Сём.

– Стены бывают разными, – встал я. Спина была прямой, голова – чётко на плечах. – Одни – чтобы душить. Другие – чтобы держать крышу над головой. Наши правила были нашей крышей. Если тебе в ней душно – значит, ты хочешь другого дома. Или вообще хочешь жить под открытым небом, где любой ветер может занести тебе снег за пазуху. Твой выбор.

Тишина повисла между нами, тяжёлая и густая, как смог. Она больше не смотрела на дверь. Теперь она смотрела только на меня, но будто сквозь меня, в какую-то свою даль. И я видел в её взгляде не раскаяние, а смутное понимание того, что перейти эту черту обратно уже не выйдет. Моя жёсткая, чёткая позиция была последней чертой. За ней – обрыв.

– Что теперь? – спросила она, и в её голосе не было ни злости, ни печали. Было любопытство. Как будто спрашивала о расписании поездов.

– Теперь – ничего, – сказал я. – Уговоры кончились. Ты сделала свой выбор. Не словами. Действием. Я его принял.

Я повернулся, чтобы отнести чашку к раковине. Это было движение конца. Не ссоры, а чего-то большего. Потому что нельзя строить команду с тем, кто мысленно уже в другом строю. Нельзя держать слово за того, кто своё – взял и разменял на сладкий гель для душа и возможность блеснуть гладкой кожей где-то там, где меня не будет.

Когда я обернулся, её уже не было в кухне. Она сидела в гостиной, на краю дивана, уставившись в чёрный экран телевизора. И я понял, что вопрос был не в том, пойдёт она или нет. Вопрос был в том, останется ли она здесь, в этом доме с нашими правилами, вообще. И ответ, холодный и тяжёлый, как гиря, уже висел в воздухе между нами. Наши правила больше не удерживали её. Она уже мысленно переступила через них. А я слишком хорошо умел видеть то, что есть. И принимать это – без иллюзий, без надежд. Просто как факт. Как серую пыль на подоконнике, которую уже не стереть одним движением руки.

Глава 12. Последний знак

Конец. Я понял это не вчера. И даже не месяц назад. Это приходило ко мне медленно, как ржавчина, съедающая сталь. Тихими ночами, спиной к спине на холодном простыне. Её безразличием, которое оказалось тяжелее любой ссоры и гуще любого молчания.

Раньше всё было иначе. Анжелика. Её имя звучало как приказ, когда она шептала его, прижимаясь губами к шее. Она смотрела так, будто хотела съесть, впитать, стереть в порошок. В её глазах стоял тот самый туман, а пальцы впивались в предплечья, оставляя красные метки, как клеймо. Она горела. И я горел рядом. Мы были как два угля в одной топке – сжигали друг друга, оставляя пепел, из которого снова разгоралось пламя. Тогда вся жизнь была на острие. Работа, риск, деньги – всё имело вкус, потому что вечером меня ждал её взрыв.

А потом огонь стал гаснуть. Сначала краем зрения. Отказ. «Устала, Сём». Потом ещё один. Потом её взгляд стал скользить мимо, упираясь в пространство за моей спиной. Поцелуй превратился в сухое, быстрое прикосновение губ к щеке. Обыденное, как чистка зубов. Она перестала обжигать. Я почувствовал холод.

Я включил голову. Мужчина же должен решать. Дорогие духи, планирование выезда в тот отель, правильные слова из фильмов. Я тушил пожар её равнодушия деньгами, логикой, вниманием. Глупец. Нельзя залить водой остывший пепел и ждать огня. Он не подчиняется калькуляциям.

А раз дыхание перехватывает – значит, есть тот, кто его перехватывает. Сейчас.И тогда дошло. Проблема была не в цветах. Проблема была во мне. Вернее, в том, кем я стал. Я превратился в фон. В гарантию быта. Из охотника – в сторожевого пса. Из вулкана – в тёплую печку. Я перестал быть тем, от кого перехватывает дыхание.

Он. Тот, чьё имя я, может, никогда не узнаю. Он невидим, но его дыхание я чувствую на своей шее. Его тень лежит между нами в кровати. Это он заставляет её улыбаться экрану телефона, резко наклоняя его. Это его слова согревают её изнутри странным светом, пока мои руки остаются холодными. И когда она отворачивается ночью, её спина – это окно, в которое она смотрит, думая о нём.

Так бывает. Мужики на кухнях после третьей шепчутся об этом, хриплым смешком прикрывая боль. Но вслух – никогда. Стыдно. Как стыдно мне сейчас. Не за неё. За себя. За то, что позволил. За то, что утратил бдительность. Перестал быть тем, кем должен.

Секс – не телесная утеха. Это барометр. Самый честный. Это язык, на котором двое говорят: «Я хочу. Я выбираю. Ты мой». Когда этот язык забывают – разговор окончен. Остаётся тишина. И в ней уже слышен звон.

Я лежу, смотрю в потолок. Чувствую её тепло в сантиметре от кожи и понимаю – оно не для меня. Оно уходит к нему по невидимым проводам. Челюсть сжата так, что болят скулы. Глотаю эту ржавую горечь.

И вот он – последний знак. Она во сне, не просыпаясь, отодвигается ещё на полподушки. Между нашими спинами теперь не пространство – пропасть, в которую проваливается последнее тепло. Её рука, раньше всегда искавшая мою, прижата к себе. Защищается. Даже во сне.

Хватит.

Я поднимаюсь с кровати. Не смотрю на неё. Тишина гудит в ушах. Подхожу к окну, смотрю на спящий город, на редкие огни. В груди – не боль, а пустота. Её теперь нужно заполнить. Чем-то своим. Железным.

Решение приходит не как озарение. Как приказ. Чётко. Жёстко. Без сантиментов. Не буду выяснять. Не буду умолять. Виноват один – я. Допустил. Просчитался. Проиграл раунд.

Но игра для меня закончена. Не когда она скажет «уходи». Сейчас. В эту секунду. Мой мир рухнул. Буду строить новый. Один. Без фона и оправданий.

Поворачиваюсь от окна. Моя тень падает на пустую половину кровати. Завтра будет другой день. Первый день после конца. И в нём не будет места ржавчине.

Только для действия. Чёткого. Мужского.

Глава 13. Невыносимая лёгкость бутылки

Опять. Она ушла с ней. Вечер, который мог быть нашим, растворился в трёх лаконичных словах в телефоне: «Не жди, задержусь». Я позвонил через два часа. Её смех в трубке был влажным, пузырящимся, чужим. Он лип к уху, как сироп. Потом гудки. Я сидел в темноте, слушая тиканье настенных часов, и ждал, как дурак. Как сторож на заброшенном складе.

Она вернулась за полночь. Ключ долго искал замочную скважину. Дверь открылась с тяжким вздохом. Она вошла, цепляясь плечом за косяк, неся с собой клубящееся облако – винную затхлость, приторную пудру духов и что-то третье, кислое, – запах прожитого без меня времени. Шаталась. Не смотрела мне в глаза. Прошла в спальню, бормоча что-то невнятное. Я не двинулся с места. Стоял у окна и курил, глядя на спящий двор. Во мне кипела не злость. Злость – это что-то горячее и быстрое. Во мне было что-то иное. Тяжёлое, холодное и неподвижное. Как камень на дне колодца.

Наутро она выползла из спальни, бледная, щурящаяся. Солнечный луч резал кухню пополам. Она стояла в тени.

– Она же моя подруга, Сёма, – голос был сиплым, оправдывающимся. – Мы просто… поговорили. Ты не понимаешь женской дружбы.

Я отставил кружку. Фарфор звонко стукнул о стол.

– Я всё понимаю, Анжелика. Понимаю, что это не просто подруга. Это твой билет назад. В то время, когда ты была другой. Легче. Беспорядочней. Без меня.

Она поморщилась, будто я сказал что-то пошлое.

– Не драматизируй.

Но я не драматизировал. Я видел это с первого раза, как та появилась на пороге – эта Вероника, с вызывающей ухмылкой и глазами-щёлочками. Она была живым архивом. Хранителем всех её историй из общаги: дешёвого портвейна, ночных побегов, поцелуев с первыми встречными в подъездах. Их дружба была клятвой, скреплённой не доверием, а взаимным отпущением грехов. «Мы же просто дурачились», – говорила Анжелика. Но в этих дурачествах не было места для меня. Я был чужим на этом пиру. Надсмотрщиком. Скучным взрослым, который пришёл и выключил музыку.

Я пробовал всё. Уговаривал – звучало слабо. Требовал – звучало тиранично. Молчал и дулся – это делало меня немым статистом в её спектакле. Запрет, который я пытался установить, был как сито. Она утекала сквозь него, легко и непринуждённо, оставляя меня мокрым и злым.

Мой старый товарищ, повидавший виды, как-то бросил за кружкой пива, глядя мимо меня:

– Семён, друг, нельзя быть забором. Заборы ломают или перелезают. Надо быть домом. В который хочется вернуться.

Это врезалось в сознание. Что я ей предлагал вместо того шумного, пьяного карнавала? Диван. Сериалы. Разговоры о счётчиках и ценах на бензин. Поход в тот же бар, но с моим строгим учётом выпитого? Я строил не дом. Я обустраивал скучную, безопасную контору.

Решение пришло не как озарение, а как приказ самому себе. Пора ставить не условия. Пора показывать альтернативу.

Я не спрашивал. Я действовал. Купил два билета на поезд, забронировал горную базу, собрал рюкзаки. Поставил перед ней на стол не вопрос, а факт в виде распечатанных маршрутов.

– Поехали. На неделю.

Она закатила глаза, начала протестовать – работа, дела, не готова. Я молчал, глядя на неё прямо и спокойно. Ждал. В моём молчании не было просьбы. Была твёрдая, непробиваемая плоскость.

Она села в поезд с каменным лицом. Первый день в горах ворчала: ноги болят, комары, неудобно. Я кивал и шёл впереди, прокладывая тропу. На второй день, переходя через бурлящий ледяной ручей, я поскользнулся и шлёпнулся в воду по пояс. Она сначала ахнула, а потом рассмеялась. Настоящим, чистым смехом, который я не слышал давно. Я отряхивался и тоже смеялся.

На третий день мы взошли на перевал. Дул сильный, чистый ветер, сдувающий всю шелуху. Внизу лежало море облаков. Мы молчали. Она сидела на камне, поджав колени, и смотрела вдаль. И сказала тихо, почти для себя:

– Здесь… так тихо. И воздух вкусный. И мысли другие.

Вечером того же дня, у костра, зашипел её телефон. На экране – «Вероника». Анжелика взглянула на вспыхнувшую фотографию с гримасой, потом подняла глаза на меня. Я не отвёл взгляда. Не стал умолять, не стал кивать. Я просто ждал. Её выбор. Её территория. Она провела пальцем по экрану и отклонила вызов. Бросила телефон в палатку, будто обжигалась.

Я не обнимал её и не благодарил. Просто протянул кружку с горячим чаем.

Я не дурак. Призраки не сдаются просто так. Они ждут, когда ты ослабнешь, когда погаснет огонь, и тогда просачиваются в щели. Но я понял одну простую и жёсткую вещь: я больше не буду охранять её от прошлого. Моя задача – строить настоящее. Достаточно сильное, высокое и ясное, чтобы на его фоне то самое прошлое выглядело блёклым и неинтересным сувениром.