Кодекс мужской чести

Я чётко знаю, что она не в монастырь уехала. Не сидит у окна в платочке, сложив руки, и не вздыхает по Семёну Павлинцеву. Она там, в нашем городе, в его вечерних огнях. Где-то, где весело и шумно. Где есть другие люди – её подруги, с которыми она всегда была откровеннее, чем со мной, коллеги, возможно, даже другие мужчины. Тот самый новый архитектор из её фирмы, с которым она «просто выпила кофе». Где она сейчас улыбается, смеётся, флиртует, пьёт вино и не вспоминает обо мне ни секунды. Потому что если бы вспоминала – написала бы. Женщины устроены именно так. Если ты им нужен – они найдут тысячу способов дать об этом знать, даже не написав ни слова. Абсолютная тишина – это и есть самый чёткий, самый жёсткий, самый унизительный ответ. Приговор, вынесенный без права переписки.

Я вспоминаю, как она однажды, смеясь и уже на третьем бокале, рассказывала мне про свою прошлую поездку в Турцию. «Я буду звонить тебе каждый час!» – говорила она тогда кому-то другому, своему прошлому. А потом – раз: «Я прилетела», и два: «Я улетаю». А между этим – море, ночные танцы до упаду, новые знакомства, фотографии, от которых у того парня сводило скулы. И тот парень сидел где-то там, на самом дне её списка важности, в ожидании весточки. Теперь на его месте я. Семён Павлинцев, сорока лет от роду, успешный, волевой, знающий себе цену – сидит на шезлонге в раю и трясётся над телефоном, как мальчишка, ждущий смс от первой любви. Это зрелище вызывает во мне тошноту.

И тут во мне что-то щёлкает. Глухо, с металлическим звуком, будто сработал предохранитель. Срабатывает тот самый стальной стержень, который я в себе выковал годами побед и поражений. Тот, что не позволяет ползать, выпрашивать, унижаться. Чувства – чувствами, боль – болью. Но выше этого есть мужская правда, и она проста и беспощадна, как топор: нельзя вечно стоять на перроне, уставившись в пустые рельсы, когда твой поезд уже давно ушёл. Ты либо остаёшься немым памятником собственному малодушию, либо разворачиваешься и идёшь строить новую дорогу.

Встаю. Резко, чтобы не передумать. Откладываю телефон в сторону, на полотенце. Экран гаснет, унося с собой в темноту все призрачные надежды, все эти «а вдруг». Подхожу к бару. Заказываю текилу, не сок, а просто лайм и соль. Бармен понимающе кивает. Обжигающий глоток прожигает горло и ставит всё на свои места внутри. Ощущение ясное, жёсткое и чистое, как удар стеком. Больно, зато честно.

Поворачиваюсь спиной к телефону. Полностью. И смотрю на море. Настоящее, живое, дышащее. Оно здесь, оно шумит. И жизнь здесь, она кипит вокруг. Бармен, симпатичный усатый парень, поднимает на меня бровь, дескать, принял решение – молодец. А девушка с медными, как осенняя медь, волосами у бассейна, которая уже второй час поглядывает в мою сторону, наконец ловит мой прямой, уже не бегающий взгляд и улыбается. Смело, с вызовом.

Я улыбаюсь в ответ. Впервые за долгое время – свободно и искренне. Без оглядки на экран в голове, где тикают часы ожидания.

А когда она всё же вернётся – потому что они всегда возвращаются, когда чувствуют, что ты перестал ждать, что твоя жизнь больше не замерла в ожидании их звонка, – тогда и поговорим. Если, конечно, к тому моменту у меня ещё найдётся для неё что сказать. И если к тому времени в моём мире, этом живом, дышащем мире, ещё останется для неё место. А это уже вопрос.

Глава 6. «Фиксированные алименты»

Семён Павлинцев сидел на жестком деревянном стуле и старался не смотреть в ту сторону, где находилась Анжелика. Он чувствовал её взгляд на себе, тяжёлый и колючий, будто шипы тёрлись о загрубевшую кожу. Вместо этого он сжал в кармане холодные ключи от старой «девятки», слушая, как его адвокат, немолодой мужчина с усталым, но цепким взглядом, раскладывает папки с бумагами на полированном столе. Стол этот напоминал барьер, а весь зал – поле, где исподволь, без выстрелов, шла война. Война, которую Семён не начинал, но которую был намерен закончить по своим правилам.

Их отношения с Анжеликой давно превратились в этот бесконечный судебный процесс. Сначала делёж квартиры, потом машины, потом определение порядка встреч с детьми, а теперь вот – деньги. Всегда деньги. Её ненасытная жажда отъема, прикрытая криками о детях, о женской обиде, о том, что он – чёрствый и бессердечный. А он просто устал. Устал от бесконечных претензий, устал от манипуляций, устал быть кошельком с руками и ногами. Он не бросал своих детей. Двое старших – студенты, они жили с ним, и он нёс все расходы: общежитие, сессии, книги, еда. И при этом ещё платил алименты на троих младших, которых Анжелика забрала с собой в новую, якобы счастливую жизнь. Жизнь, которая, как выяснилось, требовала постоянного финансирования со стороны прошлого.

– Ваша честь, – начал адвокат твёрдым, размеренным голосом, словно отбивая такт молотком, – мой клиент, Семён Павлинцев, отец пятерых общих с истицей детей. Двое старших уже совершеннолетние, с них алиментные обязательства сняты. В настоящий момент на совместном содержании остаются трое: дочь пятнадцати лет, сын тринадцати и младшая дочь десяти лет от роду. Господин Павлинцев несёт все расходы по старшим детям и ответственно подходит к своим родительским обязанностям по отношению ко всем. Однако заявленная истицей сумма именно на младшую дочь – двадцать пять процентов от его дохода – составляет пятьдесят тысяч рублей ежемесячно. Мы полагаем, что сумма необоснованно завышена. Семейный кодекс гласит, что расходы на содержание ребёнка должны распределяться между родителями поровну, а не превращаться в содержание бывшей супруги.

Судья, женщина в мантии и строгой причёске, медленно подняла на него глаза. Её взгляд был как сканер – безличный, выискивающий слабину.

– У вас есть доказательства, что мать ребёнка тратит на него аналогичную сумму? – спросила она, и в её голосе не было ни одобрения, ни порицания, лишь холодная деловитость машины для вынесения решений.

Адвокат кивнул и выложил на стол аккуратную стопку бумаг.

– Здесь представлены все необходимые документы: чеки на покупку одежды, обуви, школьных принадлежностей, квитанции об оплате музыкальной школы и спортивной секции за последний год. Согласно нашим скрупулёзным подсчётам, фактические ежемесячные расходы именно на младшую дочь не превышают двадцати тысяч рублей. При этом, – он сделал небольшую, рассчитанную паузу, подчёркивая весомость следующих слов, – истица имеет стабильный заработок в размере восьмидесяти тысяч рублей и вполне может разделить эти траты пополам. Прошу также учесть, что мой клиент полностью содержит двоих совершеннолетних детей, которые продолжают обучение, а также регулярно помогает остальным детям сверх установленных сумм – покупает дорогие подарки, оплачивает дополнительные занятия и летний отдых. Мы не отказываемся от ответственности. Мы требуем разумности и справедливости.

Анжелика, сидевшая напротив, резко вскинула голову. Её щёки залила яркая, гневная краска. Семён знал этот взгляд. Так она смотрела, когда что-то шло не по её сценарию, когда её воля наталкивалась на сопротивление.

– Он что, собирается считать каждую копейку?! – её голос, высокий и срывающийся, прозвучал как щелчок хлыста по напряжённому воздуху зала. – Это же его родные дети! Или он уже забыл, как они появились на свет? Теперь только бумажки и цифры? Душа у тебя есть, Семён, или тоже алименты подать?!

Он не дрогнул. Не повернул головы. Годы жизни с ней научили его главному: нельзя поддаваться на этот визг, на эти попытки перевести диалог о фактах в свалку о чувствах. Особенно о чувствах, которых давно нет.

Адвокат Семёна медленно повернулся к ней. Его лицо осталось абсолютно невозмутимым, как каменная плита.

– Именно так, – ответил он ледяным, отточенным тоном. – Мы считаем общие расходы на всех детей. Если вы утверждаете, что ваша младшая дочь одна нуждается в ста тысячах рублей ежемесячно – с учётом того, что половину этих денег должен внести господин Павлинцев, – будьте любезны предоставить подтверждающие документы, обосновывающие такие затраты исключительно на неё. И если в этих чеках вдруг обнаружатся, к примеру, дизайнерские платья для десятилетнего ребёнка, сертификаты на дорогие спа-процедуры или косметика люкс-класса, я буду вынужден попросить вас предоставить также и разумное обоснование необходимости таких покупок для её развития и содержания. Или мы всё-таки ведём речь об общих расходах семьи истицы, в которую входит и её новый супруг?

Семён сжал кулаки под столом так, что кости затрещали. Он не смотрел на Анжелику, но кожей чувствовал, как от неё исходит волна немого, бешеного визга. Он думал не о ней. Он думал о дочери-студентке, которой нужен был новый ноутбук для проекта. О сыне, ждавшем утренней тренировки в новой хоккейной форме, которую Семён уже заказал. О младшенькой, своей ласточке, которая в последний раз, забирая её на выходные, тихо спросила: «Пап, а ты всё ещё оплатишь мне кружок рисования? Мама сказала, что у тебя теперь нет денег». У него были деньги. Была воля. Была мужская обязанность – не просто давать, а обеспечивать разумно, чтобы хватило на всех, чтобы не украсть у одного ради прихоти другого. Справедливость – вот что он отстаивал здесь, в этой казённой комнате. Справедливость как последнюю форму уважения к себе и к тем, кто от него зависит.

Судья молча, неспешно изучала бумаги, перекладывая их руками в белых перчатках. Казалось, время замедлилось.

Решение пришло через неделю. Фиксированные алименты на младшую дочь в твердой денежной сумме. Десять тысяч рублей ежемесячно плюс обязанность делить пополам все дополнительные подтверждённые расходы на образование и лечение. Полная и безоговорочная победа расчёта над алчностью.

Семён вышел из здания суда, сжимая в кармане пальто сложенный вчетверо документ. Воздух был холодным, колким, прозрачным. Он вдохнул его полной грудью, ощущая, как сковывающая тяжесть месяцев судебных тяжб начинает отступать от плеч. К нему подошёл адвокат, закуривая папиросу. Дым вился в морозной синеве.

– Всё законно, Семён, – сказал адвокат без улыбки, глядя куда-то вдаль. – Честно и по букве закона. Несправедливость можно победить. Главное – никогда не играть по навязанным тебе правилам. Диктовать свои. Чёткие. Жёсткие. Как бетон.

Семён кивнул. Он разжал закоченевшие пальцы, вгляделся в ровные, безэмоциональные строчки постановления, и впервые за долгие месяцы позволил себе улыбнуться. Это была не улыбка торжества над женщиной, которая когда-то была ему женой. Это было тихое, молчаливое, суровое облегчение воина, отстоявшего свой рубеж. Теперь он мог спокойно оплатить тот самый кружок. Купить ту самую форму. И помочь старшим, не оглядываясь на бесконечные, ненасытные претензии.

Он выпрямил плечи, ощущая не груз, а чёткую, принятую на себя тяжесть ответственности. За всех своих пятерых. За порядок в их жизни. За справедливость, которую он, и только он, мог им обеспечить. Он твёрдо, размеренно зашагал по серому, слегка подёрнутому инеем асфальту. Домой. К своим. К тишине после битвы, которую он выиграл, потому что знал, за что сражается.

Глава 7. «Сумка»

Она вернулась. Как ни в чём не бывало.

Щелчок замка прозвучал как выстрел, но тихий, приглушённый домашней пылью. Дверь открылась, в прихожей зашуршали её шаги, лёгкий запах чужого парфюма, смешанный с дымом сигарет. Я знал этот запах. Не тот, что был у неё раньше, – свежий, дорогой. А дешёвый, резкий, отдающий вокзальным буфетом и чужими простынями.

Я сидел на кухне, пил холодный чай, смотрел в чёрное окно. В голове – один и тот же голос, чёткий, ровный, как шеренга на плацу. Он не кричал. Он отдавал приказы. И главный звучал так: «Встань. Возьми сумку. Уйди». Он повторялся уже три дня, с той минуты, как я понял, что больше не жду. Что кончилось.

– Привет, – сказала Анжелика, заглядывая в комнату. Улыбка. Лучистые глаза. Как будто не бросала меня с четырьмя детьми на целый месяц. Как будто не исчезла после обычной ссоры, оставив на столе смятую пачку сигарет и недопитый кофе. Как будто я не носился как угорелый между школой, садиком и работой, пытаясь объяснить трёхлетней Машке, куда делась мама. Как будто я не лежал ночами, глядя в потолок и слушая, как у соседей льётся из крана вода – ровно, постоянно, как сама нормальность, которую у нас украли. Как будто я – дурак, который снова поверит в её «просто устала, просто надо было подумать, просто отдохнула».

Я встал. Столкнулся с её взглядом – в нём промелькнуло что-то, не ожидание, нет, а скорее проверка. Проверка на прочность. Проверка, осталось ли во мне что-то от того мягкотелого Семёна, который верил её слезам и красивым словам.

Я прошёл мимо, не глядя. В спальне, на полу у шкафа, уже лежала старая спортивная сумка, видавшая виды, с выцветшей надписью. Я купил её когда-то для походов в спортзал, который так и не начал посещать. Теперь я методично, без суеты, начал кидать в неё всё, что попадалось под руку и было моим: простые носки, зарядку от телефона, паспорт, свитер, тетрадь с заметками по работе. Каждый предмет падал на дно с глухим, окончательным стуком.

– Ты чего? – её голос за спиной. Напряжённый, но ещё играющий в недоумение. Поза, в которой я её видел краем глаза: рука на бедре, голова слегка набок.

– Ухожу.

– Куда?! – в её вопросе впервые пробилась трещина. Не забота, а паническое удивление. Её сценарий дал сбой. Она готовилась к оправданиям, к слезам, может, даже к скандалу. Но не к этому. Не к тихому собиранию вещей.

Я обернулся и засмеялся. Сердито, громко, почти рыком.

– Ты серьёзно спрашиваешь? После того, как свалила на месяц, оставив мне четверых детей, квартиру, долги по твоим кредиткам? После того, как даже не позвонила Саше, когда у него была та операция с аппендицитом? Я тебе слал сообщения, звонил в больницы и в милицию! А ты «отдыхала»!

Она попыталась схватить меня за рукав, её пальцы вцепились в ткань.

– Отпусти.

– Я же объяснила в смс! Мне нужно было пространство! Воздуха! Ты меня не понимал!

– Воздуха, – повторил я её же интонацию, плоскую и сладкую. – Конечно. Пахнет он у тебя, твой воздух, дешёвой пудрой и перегаром. Отпусти руку.

Я дёрнул, и её пальцы разжались. Не потому что я был сильнее. А потому что в моих глазах она наконец увидела то, что искала три дня назад, перед своим побегом: предел. Тот самый край, за который меня столкнуть не получилось. И теперь этот край стал стеной между нами.

Я застегнул сумку, молния прошлась с сухим, злобным треском. Двинулся к выходу. В детской было тихо – все спали, и это было единственной милостью за весь этот вечер. Они не увидят этого. Я им всё объясню. Позже. Тихо. По-мужски.

– Ты не можешь просто взять и уйти! – её голос дрожал уже по-настоящему, в нём слышалась ярость и тот ужас, который испытывает кукловод, когда марионетка вдруг обрывает все нитки. – Я твоя жена! У нас семья! Ты обязан…

Я остановился у самой двери, повернул голову.

– Обязан? – спросил я тихо. – Я всё уже выполнил. Теперь – свободен. А научила меня этому ты. Спасибо за урок. Он был жёстким, но я его усвоил.

Я вышел. Дверь захлопнулась за мной громче, чем я планировал, и этот звук отозвался во всём подъезде, как хлопок. Не для неё. Для меня.

На улице было тихо и прохладно. Я шёл, сжимая в кулаке жёсткую ручку переполненной сумки. В груди что-то оборвалось и разжалось. Не боль. Просто старая, натянутая до предела тросом струна вдруг лопнула и перестала вибрировать. И в образовавшуюся тишину хлынул воздух. Холодный, чистый, ничем не пахнущий.

Я впервые за долгое время почувствовал, что дышу полной грудью. Не выживаю. Не терплю. А именно дышу.

Голос в голове наконец замолчал. Он сказал всё, что нужно. Выполнил свою задачу.

Я сделал шаг, потом другой. Улица поглощала меня. Сумка тянула руку к земле, но тяжесть её была честной, простой. Моей.

Остальное – уже не моя проблема.

Глава 8. Бегство от собственного крика

Мы сидели в полутемном баре, за стойкой, пахнущей старым деревом и перегаром. Ты крутил в пальцах толстый стакан, так и не сделав ни глотка. Лёд растаял, превратив виски в мутноватую воду. Я тогда сказал тебе, глядя прямо в твои проваленные глаза: «Беги от неё, обгоняя собственный крик. Если услышишь, как он догоняет тебя – уже поздно». Но ты не побежал. Ты остался. Ты всегда оставался. И вот что из этого вышло.

Она ушла. Нет, сначала – натворила лютой дичи. Устроила сцену в ресторане, назвала твою жизнь унылым болотом, разбила ту самую фарфоровую чашку, что тебе подарила мать. Потом ушла, хлопнув дверью так, что стекло в прихожей задрожало. Потом были эти мужики в её телефоне, которые «просто друзья». Потом эти её «ничего не было», сказанные с таким холодом, что кровь стыла. Эти клятвы сквозь зубы, которые резали слух, как ржавая пила. А теперь – щелчок пальцев, одно плаксивое сообщение в три часа ночи, и она возвращается. Как будто так и надо. Как будто ты – дверь, в которую можно бесконечно лягаться, зная, что замок сломан и она всегда откроется.

И она правда так думает. Потому что ты принял её. Снова.

Я наблюдал за тобой со стороны, Семён Павлинцев. Смотрел, как ты, молча, с каменным лицом, впускаешь её обратно в свою жизнь, в свою квартиру с книгами до потолка, в свой воздух, которым только-только начал дышать полной грудью. Ты думал, я не заметил, как твои плечи, распрямившиеся за эти месяцы, снова сгорбились под невидимым, но знакомым грузом? Как исчезла та лёгкость в походке, то насмешливое спокойствие в глазах, что появились, когда её не было? Ты снова стал сторожить свои слова, гасить в себе вспышки мнения, подстраивать шаг. Вернулся в свою же тюрьму, приняв ключи из её рук.

Она не поняла ничего. Ни грамма. Не прочувствовала той пустоты, что оставила после себя, той тишины, которая сначала резала, а потом стала лекарством. Не осознала простой, железной истины: люди – не мягкие игрушки, которые можно швырять в угол в припадке, а потом подбирать, отряхивая пыль. Нет в её возвращении настоящего раскаяния – только расчёт, только удобство. Ты для неё – удобство, Сём. Надёжное, предсказуемое, теплое место. Отстойник для её нервозности и пристань, когда в других гаванях штормит.

Анжелика. Имя как обёртка от дорогой конфеты – яркое, манящее, шуршащее. А внутри уже давно выветрился весь вкус. Осталась одна лишь приторная сладость на языке, которая через секунду оборачивается горечью и желанием прополоскать рот.

Она сейчас спит в твоей постели, повернувшись к стене, забрав всё одеяло, как всегда. А ты стоишь на кухне, в темноте, и смотришь в чёрное окно. В отражении – твоё лицо, мужское, с резкими чертами, от которых ты сам когда-то хотел избавиться. И в нём сейчас нет ни злости, ни ненависти, ни счастья. Лишь усталое, выжженное понимание. Понимание тупика.

Вот мой совет, Семён. Последний. Я его уже давал, но теперь ты услышишь его по-другому.

Пусть идёт лесом. Не чужим, а своим собственным, самым дремучим. Пусть поживёт одна. На свою, не такую уж и большую, зарплату. В своей пустой, стильной, как из журнала, и ледяной квартире, где никто не готовит ей кофе по утрам, не кладёт ложку мёда вместо сахара. Где никто не закрывает её вечно холодные плечи одеялом, когда она засыпает перед телевизором. Где никто не молча слушает её бесконечные, витиеватые «у меня всё сложно», «ты меня не понимаешь», «мне нужно пространство».

Пусть своими силами, своими руками, своим умом расхлёбывает то, что сама же наварила. Пусть попробует настоящего одиночества, не того театрального, от которого спасают звонки друзьям, а того, тихого и всеобъемлющего, что заставляет смотреть на себя без прикрас.

Пусть поймёт, наконец, что ты – не данность. Не часть пейзажа. Что любовь – не бездонный колодец, из которого можно черпать, пока руки не устанут, а живой родник. Его можно завалить мусором, и он уйдёт под землю. Навсегда.

А если не поймёт – значит, так тому и быть. Её право, её путь, её потеря.

Но ты-то поймёшь. Рано или поздно. Поймёшь, что мужская сила не в том, чтобы терпеть и носить на себе чужой каприз, как крест. А в том, чтобы провести черту. Чёткую, жёсткую, нестираемую. Даже через своё же сердце. Поймёшь, что иногда надо не ловить, не удерживать любой ценой, а разжать руки. Отпустить. Даже если крик внутри рвётся наруху, даже если кажется, что без этого крика наступит тишина, которую не вынести. Особенно – тогда.

Завтра утром ты проснёшься раньше неё. Увидишь её спящее лицо, прекрасное и беззащитное. И впервые за долгое время твоё сердце не дрогнет. Не сожмётся от привычной боли, не забьётся от ложной надежды. Оно просто сделает тихий, сухой, окончательный щелчок – как хорошо смазанный замок в бронированной двери, который больше не отопрётся ни от каких слёз, ни от каких стуков.

И это будет не жестокость. Это будет правда. Твоя правда.

И это будет твоя победа. Та, о которой не будут кричать с трибун, не напечатают в газетах. Кроме тебя самого, её не узнает никто. Но её будет достаточно. Её хватит, чтобы начать дышать снова. И на этот раз – уже навсегда.

Глава 9. Не ищи

Семён Павлинцев засунул руки в карманы старой рабочей куртки и смотрел на пыльную дорогу, уходящую за горизонт. Грузовик был починен, но садиться за руль и ехать дальше не хотелось. В горле першило от дорожной пыли, а в голове стоял звон от многодневного одиночества. Тридцать пять лет. Из них пятнадцать – за баранкой. За эти годы выработалась особая порода молчания – тяжелая, как чугунная болванка, и такая же бесполезная.

Именно тогда я её увидел. Она вышла из придорожной столовой, и солнце ударило ей в волосы, сделав их ослепительно-белыми. Она была не от мира сего, эта Анжелика. Не та, что бегает по тротуарам в каблуках, а та, что словно сошла со старой картины, с которой давно стерли пыль. Высокая, спокойная, с взглядом, который видел тебя насквозь, но не торопился выносить приговор.

Она подошла к моему «Уралу», постучала костяшками пальцев по обшивке, будто проверяя на прочность не металл, а меня.

– Давно гонишь? – спросила она. Голос был низким, хрипловатым, как будто она тоже наглоталась дорожной пыли, только другой, незнакомой.

Я кивнул. Обычно я отмахивался от попутчиков, особенно женщин. Лишние вопросы, лишние проблемы. Но что-то в её спокойной уверенности обезоружило. Мужчина во мне, тот самый, что привык всё делить на чёрное и белое, на «можно» и «нельзя», сдался без боя.

Так началось. Она ехала в соседний город и попросилась подвезти. Я, обычно молчаливый, в тот вечер разговорился. Не от смущения, нет. Просто в её тишине была разрешающая сила. Она не болтала попусту, а слушала. Слушала так, что хотелось вывернуть душу и показать всё, что наболело. Про неудачные рейсы, про долги, оставшиеся после развала дела, про отца, которого я не успел достойно проводить, потому что гнал рейс в Новосибирск. Про то, что в тридцать пять лет за спиной лишь кабина и бесконечная лента асфальта, а впереди – то же самое, только хуже, потому что силы уже не те.

Она не утешала. Не говорила, что всё наладится. Она просто кивала, и в её глазах я видел понимание, лишённое жалости. И это была та правда, которую я мог принять. Мужская правда. Не сладкая ложь, а горькая, честная соль.

Мы доехали до её города уже глубокой ночью. Она вышла, кивнула, крепко держа в руке свой холщёвый мешок, и ушла, не оставив номера, не пообещав «созвониться». Я просидел в кабине ещё с полчаса, чувствуя странную пустоту. Будто в двигателе кончилось масло и он вот-вот застучит поршнями по сухим цилиндрам.

С этого всё и закрутилось. Следующие рейсы я, против логики и экономии солярки, прокладывал через тот самый городишко. Это был не зов сердца. Сердце тут было ни при чём. Это было необходимость, жёсткая и необъяснимая, как необходимость проверить стяжку гаек после долгого ухаба. Заходил в ту же столовую, пил безвкусный чай и смотрел на дорогу. И через две недели увидел её снова. Она шла по обочине с авоськой, полной картошки и моркови, и выглядела так, будто вышла вчера.

Остановился. Не резко, не с визгом тормозов. По-деловому.

– Нужно подвезти? – спросил я, и голос мой прозвучал сипло от неиспользования.

Она улыбнулась, словно ждала. Не радуясь, а просто констатируя факт.

– Только если ты не против заехать ко мне. Сварю борщ. Отплачу за тот рейс.

Никаких игр. Чётко и ясно. Обмен услугами. Это я понимал.

Её дом был маленьким, крепким, пахло сушеными травами, старой добротной древесиной и теплом печки. Ничего лишнего. Пока она возилась у плиты, я сидел за кухонным столом, сжав в руках кружку, и чувствовал себя не на месте. Я привык к дорожной грязи, к машинному маслу, к грубому смеху в придорожных кабаках. А здесь была тишина, нарушаемая только поскрипыванием половиц и бульканьем кастрюли. И этот запах щей, от которого сводило живот не от голода, а от какой-то забытой, детской тоски.