Построй свой мост-черновик

– Это и есть взросление, – так же тихо ответил Пауль. – В любом возрасте.

Перед сном Натка подошла к Косте. Мальчик спал, прижимая к груди почти собранный металлический танк.

Мысленно она вернулась к бывшему мужу. Какой разительный контраст. Тот требовал, манипулировал, пытался казаться сильным, прикрывая свою внутреннюю слабость громкими словами и ложной бравадой. Пауль же… он просто был сильным. Его сила была в спокойствии, в компетентности, в умении быть опорой, не требуя ничего взамен.

Она поправила одеяло и на цыпочках вышла, оставив дверь приоткрытой.

На кухне застыла на пороге. На столе стояла ее любимая кружка, а рядом – пачка чая, которую она не могла найти с утра. Отец, сидевший у окна с газетой, не поднимал глаз, делая вид, что читает.

– Пап, это ты, чай нашел? – не удержалась она.

– Нет, чайник сам в шкафу копался, заварку искал? – пошутил он в ответ, и в его интонации не было привычной раздраженности. Скорее – смущение.

Натка, улыбнулась и молча заварила чай им обоим. Она поняла, что это его способ сказать “спасибо“ за доктора, за заботу, которую она не оставляла, несмотря на его стариковское ворчание. Молчаливый мужской язык, который она научилась понимать.

Позже, когда она села с ноутбуком, ее взгляд упал в окно. В свете уличного фонаря она разглядела в их крошечном саду новую фигуру, выложенную из палочек. Рядом с самолетом-истребителем теперь был выложен из палочек… танк. Узнаваемый Т-34. Грубый, детский, но абсолютно узнаваемый.

Натка обернулась, отец, все так же держал в руках газету. Их взгляды встретились. Он не кивнул, не улыбнулся, просто посмотрел. И в этом взгляде было столько – и память о музее, и гордость за внука, и что-то новое или давно забытое – уважение к ней. К ее борьбе. К их общему дому, который она по кирпичику возвращала к жизни.

Натка легла на свой уютный диван и потушила свет. Впереди ждали новые заботы, старые проблемы никуда не делись. Но теперь она шла навстречу им с новым, странным чувством – не одинокого сопротивления, а тихой уверенности. Впереди были новые битвы – и с Шамим, и с бюрократией, и с собственными страхами. Она отстроила свою крепость сама. Но теперь у нее был союзник, чье присутствие, хоть и за тысячи километров, делало стены этой крепости прочнее.

Глава 7

Глава 8

Первым, что поразило Натку, был не вид из окна такси, а тепло. Оно было иным, нежели скупое тепло немецких обогревателей. Это тепло входило в тебя через кожу, через легкие, вместе с воздухом, пахнущим морской солью и какими-то незнакомыми цветами. Оно размораживало что-то глубоко внутри, какую-то вечную льдинку, сидевшую в груди со дня побега от войны.

Такси остановилось у отеля, и она увидела – Пауля, – он показался частью этого нового мира. Загорелый, в белой рубашке, с закатанными рукавами, шортах и темных очках, без привычного докторского напряженного взгляда. А его объятия были не просто приветствием. Они были прибежищем. Она уткнулась лицом ему в грудь, вдохнула запах чистого хлопка и морского бриза. И впервые, возможно, за все годы, она позволила себе ощутить все это – не анализировать, не бояться, а просто раствориться в моменте.

– Я скучал, – его губы коснулись ее виска, и по ее спине пробежали мурашки – не от страха, а от предвкушения.

Их номера были смежными. Этот жест – “твоя территория и наша общая“ – тронул Натку до глубины души. Это была не попытка отгородиться от Кости, а, наоборот, признание его неотъемлемого права на их общее пространство. Пауль протянул мальчику ключ от их комнаты со всей серьезностью делового партнера.

– Твои апартаменты, капитан. Доложишь об осмотре?

Костя, сияя, скрылся за дверью, и Натка увидела, как Пауль смотрит на нее. Взгляд был горячим, полным немого вопроса и обещания. И она, краснея, отвела глаза, чувствуя, как по жилам разливается сладкая, тревожная жара.

Вечером, уложив набегавшегося сына (который уснул, едва коснувшись подушки), она вышла на балкон. Ночь была бархатной, теплой, шум прибоя – гипнотическим. Запах нагретых солнцем кипарисов и пение цикад. Лунная дорожка на темной глади моря. Казались нереальными декорациями к волшебной сказке. Натка услышала, как открылась дверь соседнего балкона.

– Спит? – тихо спросил Пауль. – Как сурок. – Иди ко мне.

Это был не приказ. Это была просьба. Она с волнением переступила порог его номера. Дверь закрылась, и они остались одни в полумраке, освещенные только светом луны, струящимся с балкона.

Пауль подошел медленно, давая ей время передумать. Его пальцы коснулись ее щеки, скользнули к шее, убирая пряди волос. Они соприкоснулись лбами и замерли стоя посреди комнаты.

– Я боялся, что это сон, – прошептал он. – Что ты мне снишься.

– Я настоящая, – выдохнула она, и ее голос дрогнул. – И я… очень тебя хочу.

Это признание, вырвавшееся наружу, было для нее таким же откровением, как и его прикосновения. Она не помнила, когда в последний раз говорила что-то подобное и на самом деле это чувствовала. Натка решила для себя все – она женщина и будет счастлива.

Его поцелуй был медленным, нежным, будто он хотел запомнить вкус ее губ, форму ее рта. Его руки скользили по ее спине и плечам, прижимая ее к себе, и она чувствовала каждую мышцу его тела через тонкую ткань. Ее собственная кожа горела, каждая клеточка кричала о жажде ласки, забытой за годы борьбы и выживания. Натка облизнула языком пересохшие от волнения губы, жар бросился в лицо, заставив запылать щеки и шею. Она ощутила знакомое электрическое покалывание в груди и соски отвердели, натягивая ткань. Судорожно вздохнув, она развязала пояс короткого халатика.

Пауль бережно оголил ее шею и плечи. С аккуратностью, с какой, наверное, проводил сложнейшие операции, он коснулся губами места за ушком, медленно целуя, опускался по шее к ключице. Натка застонала от нахлынувшего удовольствия и запрокинула голову, полностью отдаваясь во власть его нежных рук и горячих губ.