Вне кадра

Внутри скорой царила сосредоточенная тишина. Медики работали тихо, но с такой скоростью и точностью, что казалось, машина сама подчинялась их действиям.

И вот, через мгновения, которые растянулись на вечность, впереди замаячили огни больницы. Я заметила яркие лампы приёмного отделения, почувствовала, как сердце чуть отлегло.

Машина резко въехала во двор больницы, тормоза скрипнули, и нам открыли двери. Минуты, которые казались вечностью, наконец подошли к концу.

Медики выскочили, подняли бабушку на носилки.

— Держитесь, — сказал один из врачей, пока они мчались по коридору.

Медсестра, заметив моё растерянное выражение, взяла меня за руку.

— Девочка, пройдёмте сюда, в приёмное. Там ждите, скоро расскажем о её состоянии, — мягко сказала она.

Я ничего не ответила, ибо была не в силах произнести ни слова, и медленно прошла за ней. Приёмное было ярко освещено, шумно и одновременно пусто, словно весь мир сжался до нескольких стен и стула, на котором мне предстояло ждать.

Я села, сложила руки на коленях и старалась дышать ровно, хотя каждый звук — шаги медиков, гул мониторов — заставлял меня подпрыгивать. Я не могла контролировать ни время, ни результат обследования, ни даже дыхание бабушки, поэтому чувство беспомощности меня не покидало.

— Всё будет хорошо, — шептала я себе, снова и снова, хотя сама едва в это верила.

Я наблюдала за дверью, через которую увели бабушку на экстренное обследование, и молилась, чтобы врачи сделали всё возможное.

Наконец дверь распахнулась, и медсестра, слегка взволнованная, остановилась передо мной, на секунду задержала взгляд — внимательный, мягкий, но в нём было что-то тяжёлое.

— Ты одна? — тихо спросила она.

Я кивнула. Горло пересохло так, что даже слово сказать не получилось.

Медсестра слегка вздохнула, будто собираясь с мыслями, и присела рядом, чтобы быть на одном уровне со мной.

— Мы провели обследование, — начала она спокойно. — У бабушки… случился обширный инсульт.

Я моргнула, пытаясь понять.

— Это значит… — она на секунду запнулась, подбирая слова попроще, — произошло серьёзное нарушение кровообращения в мозге. Повреждение… значительное.

Я смотрела на неё, но смысл будто не доходил.

— Она… проснётся? — еле слышно спросила я.

— Сейчас бабушка находится в коме, — сказала она. — Мы поддерживаем её состояние, но прогноз не самый лучший.

Тишина между нами стала тяжёлой, почти звенящей.

— То есть, пока она в коме она не будет слышать, что я буду ей говорить?

— Мы не можем сказать наверняка, — ответила медсестра. — Иногда пациенты в таком состоянии могут воспринимать голос, поэтому с ней можно и нужно говорить.

Я кивнула, но уже почти не чувствовала себя.

— Мы сделаем всё возможное, — добавила она тише. — Но тебе нужно быть готовой, что восстановление может не произойти.

Я понимала, что многое теперь зависит от врачей, но чувство ответственности не отпускало. Несмотря на настоятельные рекомендации врачей пойти домой и отдохнуть, я так и осталась в приёмном покое. Я сидела на жёсткой скамье, держа руки сложенными на коленях.

Но, постепенно усталость все-таки взяла своё: плечи опустились, голова медленно наклонилась на грудь, глаза закрылись, и я заснула прямо на скамье, не замечая холодного воздуха и приглушённого света ламп приёмного. В моих снах мелькали вчерашние мгновения с Алексом, смех, поцелуй — всё переплеталось с тревогой и страхом за бабушку, оставляя странное, тяжёлое ощущение ожидания.

Свет утренних ламп приёмного пробился сквозь полупрозрачные шторы, и я почувствовала лёгкое прикосновение к плечу.

— Девочка, просыпайтесь, — мягкий, но настойчивый голос врача заставил меня дернуться. — Пора домой. Бабушку пока нельзя навещать, она в палате под наблюдением, но вы скоро сможете её увидеть.

Я медленно открыла глаза, пытаясь понять, что происходит. Мир вокруг казался размытым, и только сейчас до меня дошло, что я действительно уснула на жёсткой скамье.

— Домой? — переспросила я, словно проверяя реальность. — Но… а бабушка?

— Состояние стабильное, — улыбнулся врач. — Она в безопасности, под наблюдением. Сейчас лучше, если вы немного отдохнёте, перекусите и наберётесь сил.

Я кивнула, но внезапно ощутила паническую пустоту в карманах. Телефон… нет, я оставила его в сумке на тумбочке дома.

— Придётся ехать домой за телефоном… — прошептала я себе, сжимая кулаки, чтобы успокоиться. — Ладно, всего пару часов. Я вернусь, как только смогу.

Я не помню, как добралась домой. Кажется, мысли и тревога держали меня на автопилоте, а город за окном промелькивал будто сквозь туман. Хорошо, что я хотя бы не забыла ключи.

Открыв дверь квартиры, сразу почувствовала пустоту. Она была тиха, словно задерживала дыхание, и в воздухе больше не пахло свежими блинами, как раньше. Тот запах, который всегда дарил чувство уюта и безопасности, исчез вместе с бабушкой.

Грусть снова ела меня изнутри. С каждой минутой, проведённой в тишине, её тяжесть становилась ощутимее, и я понимала, что даже несколько часов разлуки могут казаться вечностью.

Я села на край дивана и медленно начала собирать сумку, будто каждый предмет, который я кладу, помогал удержать хоть немного контроля над ситуацией. Сначала аккуратно положила ноутбук — он мог пригодиться, если захочу хоть чем-то занять голову или написать заметки, чтобы не сойти с ума от тревоги.

Затем достала телефон, проверила, что заряд почти полный, и положила его в отдельный карман, рядом с кошельком — на всякий случай. Деньги, документы, банковские карты — всё, что может понадобиться в экстренной ситуации, я собирала с лёгкой дрожью в руках.

Каждое движение было обдуманным, будто я готовилась к длительному сражению: ручки, блокноты, наушники — всё, что могло хоть немного скрасить долгие часы в приёмном или в коридоре. Сумка постепенно наполнялась, становилась тяжёлой, но внутри появлялось странное чувство безопасности: теперь, кажется, я готова была к тому, что придётся ждать, ждать и ждать, пока бабушка не придёт в себя.

Сегодня был понедельник, а это значило только одно — онлайн-уроки. Я глубоко вздохнула, осознав, что придётся уведомить преподавателей о своём отсутствии. С мыслью о предстоящем сообщении я начала искать телефон бабушки — он пригодится, чтобы написать короткую записку и объяснить, что меня не будет на занятиях.

Пальцы скользили по столу, проверяя все карманы и ящички и наконец я нашла телефон. Долго сидела, не решаясь написать. Как объяснить, что произошло, не углубляясь в детали, и при этом не солгать. Через время я наконец, дрожащими руками набрала короткое сообщение: «Стэлла будет отсутствовать на онлайн-уроках сегодня. Семейные обстоятельства». Это звучало не столько правдоподобно, но хоть так я могла хоть немного взять ситуацию под контроль.

Я машинально положила телефон бабушки в сумку и направилась в больницу. По дороге даже не хотелось включать музыку или заходить в соцсети — мысли тянулись всю дорогу. Каждый светофор, каждый звук города казался лишним, отвлекающим от тревожного ожидания.

Когда добралась до больницы, я сжалась ещё сильнее. Медсестра встретила меня с мягкой, но серьёзной улыбкой:

— Она всё ещё не приходит в себя, — сказала она. — Мы делаем всё возможное, но пока рано говорить о полном восстановлении.

Это значило, что мне придется снова сидеть в приёмном покое, снова ждать, снова молиться.

И через некоторое время я уже знала расписание этой больницы лучше, чем своё собственное. В шесть утра в коридоре начинали скрипеть колёса каталок, и мимо палаты проносили пациентов на процедуры. В семь появлялась медсестра с сухим «температуру меряем», в восемь — запах овсянки из столовой, который я ненавидела, хотя даже не пробовала её.

Каждое утро я встречала одинаково: с кружкой растворимого кофе из автомата. Его горечь жгла язык, но без него я бы, наверное, не выдержала. Потом сидела у кровати бабушки, в палату к которой меня наконец пустили, я рассказывала ей всё подряд — как будто она слышала. Говорила про новости, про сериалы, даже про погоду. Мне казалось, что, если замолчу, комната станет слишком мёртвой.

В обед я заказывала что-то простое: пиццу, суп, роллы. Курьеры уже знали меня в лицо, иногда даже здоровались по-дружески. Еду я приносила в палату, разворачивала упаковку на стуле и ела прямо так, в тишине. Запах томатного или соевого соуса впитывался в белые стены, и я ловила себя на мысли: «А вдруг, если бабушка проснётся, она подумает, что я все это время и жила здесь?»

Вечерами больница становилась другой. Шум стихал, медсёстры говорили тише, коридоры освещали только тусклые лампы. Я часто выходила к окну на лестничной клетке — там не было решёток, и можно было видеть город. Машины проносились, люди спешили по своим делам, где-то светились окна квартир. Я смотрела и чувствовала себя забытым призраком: у них жизнь идёт, а у меня замерла.

Ночью было тяжелее всего. Стул подо мной становился твёрже, тьма казалась гуще, а каждая капля в капельнице звучала как выстрел. Бывало, я включала тихо музыку в наушниках, но чаще просто слушала, как работает аппарат у кровати бабушки. Этот звук держал меня в реальности.

Иногда медсёстры сочувственно смотрели на меня. Однажды одна даже принесла одеяло — тонкое, больничное, с запахом стиранного хлоркой белья, но для меня оно стало подарком. Я завернулась и почувствовала, что меня хоть немного обняли.

Так проходили дни. Я перестала следить за собой — волосы всегда собраны кое-как, макияжем я не пользовалась, одежда мялась и пахла больницей. Я ловила взгляды людей в коридоре и понимала: они принимают меня за кого-то вроде больничной тени, девочку, которая давно здесь живёт. И, наверное, это было похоже на правду.

Время здесь текло как-то странно: утро сливалось с днём, день — с ночью. Я перестала отмечать календарь в телефоне, перестала считать, какой сегодня день недели. Всё, что имело значение, — это дыхание бабушки, её неподвижные руки и тихое мигание приборов.

Здесь у меня даже появились свои маленькие ритуалы. После обеда я всегда шла в коридор к автомату с шоколадками и чаем. Я брала что-то одно, возвращалась в палату, садилась на край стула и медленно ела, словно растягивала момент. Хотелось плакать прямо в чашку, но я приучила себя держать лицо. Вдруг бабушка услышит и подумает, что я слабая?

Врачи говорили со мной редко. Они заходили, проверяли показатели, кивали и уходили. Я ловила каждое слово, будто это было пророчество. Они часто говорили «стабильно», и от этого у меня сжималось сердце: стабильно — это значит ни лучше, ни хуже. Но почему-то в эти мгновения я чувствовала надежду.

Раз в несколько дней я мылась прямо в палате бабушки — в маленькой душевой кабине за занавеской. Вода текла ледяная, потом становилась кипятком, и обратно. Я смеялась сама с собой: «Больница решила испытать мою выносливость», но после таких «душей» я чувствовала себя человеком, пусть и ненадолго. Волосы сохли прямо так, без фена, а одежду я гладила руками, надеясь, что складки разгладятся сами собой.

Я почти не общалась ни с кем. Иногда мимо проходили родственники других пациентов — они приносили цветы, корзины с фруктами, пакеты с домашней едой. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри рождается зависть. У меня не было никого, кроме бабушки. Ни друзей рядом, ни семьи. Только редкие уведомления в телефоне, на которые я не отвечала. И только они напоминали, что где-то там есть жизнь. Алекс писал, друзья что-то спрашивали, отмечали меня под постами. Я не отвечала. Сначала просто не хватало сил. А потом я поняла — не хочу.

Где-то внутри копилась злость. На себя — за то, что позволила себе отвлечься. За то, что позволила чужой улыбке и чужим словам увести меня в сторону, забыть, зачем я вообще жила все эти годы. Я должна была бороться за правду, должна была быть рядом с бабушкой, а вместо этого я смеялась, гуляла по ночам, позволяла себе чувствовать. И вот результат — бабушка лежит без сознания, а я глотаю кофе из автомата, будто это поможет заглушить вину.

Я сидела на стуле в палате, смотрела на неподвижное лицо бабушки и чувствовала, как каждая мысль превращается в обещание. Никогда больше не позволю себе ослепнуть. Никогда не дам чувствам увести меня в сторону. Но, как бы я ни убеждала себя, что во всём виноват он, в груди всё равно жила тоска. Я скучала по Алексу. По его голосу, по тому, как он умел рассмешить, даже когда мне было тяжело. Я злилась и одновременно ловила себя на мысли, что хочу услышать от него хотя бы одно сообщение: «Ты как?»

Я та ещё врунья. Прячу голову в песок, делаю вид, что всё из-за него, а на самом деле, я просто боюсь. Боюсь признаться даже себе, что он стал для меня чем-то большим, чем просто собеседник в сети. Он не заслужил этого молчания. Он заслужил правду. Алекс был добр ко мне, он открылся — а я только строю стены и прячусь за ними. И от этого чувство вины лишь крепче давило, заставляя то и дело отворачиваться к окну, чтобы никто не видел, как по щекам бегут слёзы.

В порыве этих эмоций я не выдержала. Руки сами нашли ручку и листок, будто давно ждали этого. Я писала быстро, торопливо, не давая себе времени остановиться и стереть хоть слово. Каждая строчка была как выдох, как признание, которое я слишком долго держала внутри.

Когда остановилась — пальцы дрожали, а в груди было пусто и одновременно легко. Я сложила листок, аккуратно завернула его в конверт, прижимая к себе, словно это было что-то живое и хрупкое. Я ещё не знала, как и когда решусь отдать его. Но знала одно — он должен будет прочитать.

А я пока займусь расследованием. Эта мысль кольнула во мне решимостью — бабушка спит, время тянется вязко, а я не могу просто сидеть сложа руки. Я придвинула к себе ноутбук, открыла крышку и, погрузилась в бесконечные страницы сайтов и социальных сетей.

Как же можно легко донести публике, что мама не такая уж и святая?

Каждый её снимок, каждая статья о «счастливой семье Харрингтонов» вызывали во мне злость и бессилие. Комментарии восхищённых фанатов жгли глаза: «идеальная пара», «пример для подражания», «настоящая любовь».

Я скользила по лентам новостей, искала зацепки, мельчайшие детали. Даже один неловкий комментарий, лишнее слово, случайный кадр могли стать трещиной в её безупречной витрине, но пока я находила лишь гладко выстроенный фасад — тщательно отполированный, будто безупречный.

Внутри поднялась волна злости. Почему я должна молчать? Почему меня не существует? Почему у других есть право делиться, смеяться, плакать, а у меня — нет?

Я закрыла ленту и долго смотрела на пустой экран. Сердце билось быстро, будто я собиралась совершить преступление. Я коснулась иконки «создать новый аккаунт» — и тут же отдёрнула палец. Секунду сидела, боясь даже подумать, что могу на это решиться. Но потом, словно щёлкнуло внутри, я всё-таки нажала.

Имя пользователя. Я долго думала. Хотелось чего-то простого, без намёков, без раскрытий. «Никто». «Тень». «Голос_из_угла». В конце концов я набрала случайное сочетание букв и цифр. Никому не нужное, безликое.

Фото профиля. Я открыла галерею, пролистала свои редкие фотографии и сразу же закрыла. Нельзя делать ни одного намёка. Открыла папку с сохранёнными картинками. Закат над морем, силуэт дерева, чёрно-белый фонарь на пустой улице. Я выбрала фонарь — он был таким же одиноким, как я.

С этого момента я решила, что на этот аккаунт буду выставлять кусочки моего маленького расследования. Интернет полон следов её жизни, улыбок, интервью, статей. Я наблюдаю за ней со стороны, будто за чужой сказкой, в которой я родилась и из которой меня вырезали ножницами.

Я знала: если я начну копать, то рано или поздно нащупаю что-то, что не совпадает в её безупречном образе. Мелочи, несостыковки. То, что обычные люди пропускают, а я вижу, потому что это касается меня.

Я еще раз открыла браузер, набрала имя матери. В поисковике высыпалось тысячи ссылок. Я выбрала одну — старое интервью десятилетней давности, где она рассказывала о «счастливом браке» и «невероятной любви всей жизни». Я читала строки и чувствовала, что еще больше злюсь. Я знала, что всё это ложь.

Сделала скриншот. Вырезала пару абзацев, оставив фразу: «Я никогда не предам человека, которого люблю». И выложила это в свой новый аккаунт с подписью:

«А что, если самые красивые слова часто принадлежат самым большим лжецам?»

Я замерла, будто кто-то должен был сразу заметить, вскрыть, разоблачить. Но экран остался пустым. Пост висел тихо, как мой первый, никем не прочитанный.

Несмотря на это я все равно немного нервничала. Это был огромный риск. Маленький, крошечный протест, но он был моим. Я, которая всегда молчала, впервые осмелилась шепнуть правду — пусть даже спрятав её за маской анонимности.

Старые статьи, случайные фотографии, странные совпадения. Я буду выкладывать все, что, возможно, когда-нибудь сложится в картину. Всё, что хотя бы для меня подтвердит: я не сошла с ума, это действительно моя жизнь, моя история, даже если её вычеркнули.

Ноутбук снова оказался выключенным, но внутри будто зажегся маленький огонь. Я не знала, куда он приведёт, но впервые почувствовала, что у меня есть оружие — пусть и в виде пары строк текста и чужих вырезок.

Глава 10. Начало расследования. Стэлла

Я подошла к бабушкиной палате и тихо приложила ладонь к холодному стеклу двери. Это было похоже на прощание, хотя я сразу же себя одёрнула: нет, она ещё не умерла, она борется. Но внутри что-то требовало этого жеста — будто я должна хотя бы мысленно сказать ей «держись» перед тем, как уйду.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в груди. Бессонные ночи на жёсткой скамье в коридоре больницы начали сказываться и на моём здоровье: тело ныло, глаза резало от усталости, а мысли путались в узлы. Я поняла, что если не вернусь домой хоть на несколько ночей, то сама свалюсь рядом с бабушкой.

Это было решение, которое я оттягивала до конца, но выбора не оставалось. Я тихо прошептала:

— Я вернусь завтра, бабуль. Только потерпи…

И развернулась, чувствуя, как ноги сами несут меня к выходу.

Дом встретил меня тишиной и пустотой. В воздухе будто застыли эхо бабушкиных шагов и запах её пирогов, хотя его давно уже не было. Я прошла по знакомому коридору и с удивлением поняла, что впервые за долгое время чувствую себя здесь чужой. Словно стены стали выше, а комнаты — холоднее.

Я бросила сумку на диван и сразу достала ноутбук. Часть меня хотела просто упасть в кровать и забыться, но другая — более упрямая — знала, что именно сейчас я не имею права останавливаться. Моё «расследование» за это время неплохо продвинулось, и странным образом оно давало мне силы, которых не хватало даже для того, чтобы есть или спать.

Я пролистала ленту анонимного аккаунта. На нём уже было несколько постов: вырезки из старых интервью матери, странные цитаты, фотографии, где её глаза смотрели прямо в объектив так же, как когда-то на меня.

Каждый новый пост был как маленький кусочек мозаики. Я собирала её жизнь, её ложь, её тщательно выстроенный фасад — и одновременно собирала доказательства того, что я существую, что я не просто «ошибка», которую можно стереть.

Я открыла очередную статью — интервью мамы на старом портале, где она рассказывала о «счастливой семье», о вечерах с мужем и походах в театр. Я снова находила несоответствия. Снова понимала: она тщательно всё строила, тщательно скрывала. И вдруг — крошечный, почти незаметный комментарий под статьёй: кто-то упоминает другую женщину, которая жила с ней в том же городе в те годы.

Я открыла соцсети той женщины. Публикации старые, но на одной фотографии заметила руку, украшенную браслетом, который я видела на маме в детстве на старых снимках у бабушки. Небольшая деталь, но для меня она была как маяк.

Я снова открыла поисковик. На горизонте маячила ещё одна зацепка: архив старых газетных статей о благотворительных акциях, на которых мама появлялась вместе с людьми, которых я никогда не видела. Лица были размыты, но что-то в них говорило: они знают больше, чем признаются.

Я сделала скриншоты, отметила даты, места и имена. Каждая мелочь — как маленький кирпичик, из которого я собирала стену правды. И с каждым кирпичиком внутри меня росло ощущение контроля. Я могла не только наблюдать, но и действовать.

Мои стены уже были похожи на кабинет детектива. Листы с фотографиями, скриншотами и распечатанными статьями покрывали почти всю стену за моим столом. Между ними тянулись красные нитки, всё как-то связано, как части одной большой, скрытой истории.

Следующий шаг был очевиден: я должна была поехать на все эти адреса.

Риск был огромен. Я могла столкнуться с кем угодно, услышать то, что меня сломает или заставит отступить, но за это время я набралась уверенности и уже ничего не могло меня остановить.

Я собрала карту города и отметила все точки, куда мне нужно было поехать. Это были квартиры, старые офисы, парки — места, где мама когда-то оставила следы. Я так же взяла ноутбук, камеру, блокнот и ручки. Всё, что могло понадобиться, чтобы фиксировать каждую мелочь.

И когда я шагнула за порог дома, холодный вечерний ветер обдал лицо, и внутри меня проснулся решительный голос: «Стэлла, это твой путь. И ты не остановишься».

Я села в такси и начала свой путь. Первый адрес был в старом районе города, дом выглядел неприметно — ни вывесок, ни следов жизни, кроме слегка приоткрытой двери и тихого света за окнами.

Такси остановилось, я заплатила и медленно подошла к двери. Я глубоко вздохнула и постучала. Тишина. Потом послышался шорох внутри, и дверь приоткрылась. На пороге стояла женщина, та самая старая подруга мамы — волосы чуть седые, взгляд знакомый, будто я видела его тысячу раз в детстве на старых фотографиях, которых у меня почти не осталось.

— Здравствуйте… Меня зовут Стэлла Харрингтон… Я хотела задать вам пару вопросов о моей маме, Лили Харрингтон.

Дверь приоткрылась буквально на щель. Женщина выглянула и нахмурилась.

— Лили Харрингтон? Да, знаю её. Но, я не понимаю, о какой дочери вы говорите. — Её голос стал холоднее, а взгляд — напряжённым. — Я не пущу вас внутрь.

— Пожалуйста, мне просто нужна информация, — тихо сказала я. — Мне важно знать…

— Нет! — женщина резко прикрыла дверь. — Вы не понимаете, о чём говорите. Это всё… бред.

Я осталась стоять на пороге, чувствуя, что такими темпами меня и в правду ждет долгий путь. Она знала Лили, но не знала меня. И это значит, что правда обо мне для окружающих всё ещё была скрыта.

— Подождите! — крикнула я, пытаясь просунуть руку в щель. — Пожалуйста, мне просто нужно узнать кое-что о Лили!

— Я сказала — нет! — женщина толкнула дверь сильнее, её голос прозвучал решительно, даже немного страшно. — Вы не понимаете, что делаете!

Дверь захлопнулась с тяжёлым стуком.

По дороге домой мысли в голове не давали мне покоя. Каждый шаг отдавался тяжестью, словно я тащила с собой весь груз больницы, пустоты и злости. В голове крутились обрывки разговоров, воспоминаний, подозрений — и всё это словно гремело эхом, не оставляя места для тишины.

Уже у двери я внезапно опомнилась. Вспомнила о том самом письме, которое писала Алексу в больнице. Я достала его из кармана и, осторожно, почти ритуально, просунула под щель двери. Листок слегка застрял, но держался. Он будет там. Наверняка Алекс будет искать меня и прочтёт его.

Я тихо закрыла за собой дверь и прошла в квартиру. Тишина дома встречала меня почти как старый друг — безмолвная, но безопасная.

Мои соцсети и чат все это время оставались закрытыми. Я пообещала себе: не заходить. Слишком отвлекают от расследования, от того, что сейчас для меня действительно важно. Но всё же мысль о Алексe все равно преследовала меня. Нужно было прощаться. Ему нельзя оставаться частью моей жизни так, как это было. Он слишком хороший для меня. Без тайн, без секретов, а я попросту не заслуживаю его.

Я села на диван, сжимая подушку, и пыталась хоть как-то заглушить тревогу. Письмо под дверью — маленькая надежда, что хоть кто-то сможет понять меня. Все это давалось мне болезненно. Доброта Алекса, его внимание, его смех — всё это не должно было быть для меня.

Я опустила голову, пытаясь собрать в кулак остатки решимости. Расследование ждало. Правда ждала. И если я потеряю себя в чувствах сейчас, я никогда не узнаю того, что должна узнать.

И последующие дни летели один за другим, словно страницы, которые я перелистывала слишком быстро, чтобы успеть запомнить детали. По итогу не только первый блин оказался комом — я проверила столько адресов, что перестала считать. Каждая квартира, каждый офис и каждое старое здание — давали мне мало информации, но всё же хоть что-то.

Алекс за это время так и не появился. С одной стороны, мне было до боли обидно: сердце подсказывало, что он должен был хотя бы проверить, что со мной всё в порядке. С другой — я радовалась, что он наконец отпустил меня. Все это больше не отвлекало меня. Не было опасности, что я снова сбежала бы в чувства вместо правды.