Демиург

— Пустяки, — махнул ладошкой фат, — я не сержусь на Васеньку. Мы с ним игроки... частенько пересекаемся за зелёным сукном. Он — герой войны, бывший офицер. Надеюсь, герой не обидит очаровательную даму в рубиновом платье, но всё же, Нина Филипповна, будьте с ним вежливы. И тогда Васенька ответит вам взаимностью.

— Где он проживает?

— Шикарный дом. Улица Гоголя, двенадцать. Швейцар ждёт вас. Он подскажет апартаменты Василия Андреевича. Хочу напомнить также, что Бобрыкины — это весьма знаменитая фамилия... не обижайте Васеньку, прекрасная амазонка, умоляю вас.

— Иван Вавилович, — пролопотала Чемадурова, — вы оказались... очень любезным собеседником. Я не знаю, как вас благодарить. Мерси...

— Не стоит благодарности, — растаял коллега и вдруг моментально сменил маску на своём гладком лице.

Милого фата сменил небольшой, но довольно опасный зверёк. Что-то вроде бурого самца-росомахи, который крадётся по таёжному лесу в поисках пищи.

— Нина Филипповна, на прощанье хочу сказать вам следующее... я очень весёлый и лёгкий человек, люблю и ценю игру. Когда меня гладят по шёрстке, — я урчу от удовольствия. Но когда на меня наводят холодное дуло револьверчика, — я нервничаю. И могу поцарапать. Я рад, что помог вам, говорю это искренне. Давайте будем дружить.

— Давайте, кхм, — промямлила смущённая Чемадурова. — Извините за тот дурацкий маскарад. Это была неудачная шутка.

— Я не в обиде, — широко улыбнулся Самойлов, и гладкий блин его лица вернул прежнюю маску фата.

— Ах, да. Ещё пару вопросов, Иван Вавилович.

— Слушаю вас, прекрасная амазонка.

— Каково ваше мнение о графе Виттеле?

— Вы не перестаёте меня удивлять, Нина Филипповна. Видимо, вы решили взять в оборот всех страстных поклонников убиенной Бельцевой. Браво, браво.

— Так что скажете про графа?

— Слабачок наш граф, извините меня за резкость, — мило улыбнулся Иван Самойлов. — Буковки накропал на «Манифесте» и в кусты... большая политика не милостива к трусам и ренегатам, знаете ли.

— Он может быть причастен к преступлению?

— Несомненно, — понизил голос Рокамболь. — Ровно... как и прочие персонажи из вашего списка. Не так ли?

— Да... видимо, так, — вздохнула сыщица. — Позвольте откланяться, Иван Вавилович. Поспешу на улицу Гоголя.

— Передайте мой горячий привет Васеньке.

На пересечении Невского проспекта и Большой Конюшенной улицы Чемадурова поймала пролётку.

— Милейший, отвези меня на улицу Гоголя, — велела сыщица, сев на мягкое сиденье, — только не спеши. Давай-ка прокатимся по набережной Мойки, доедем до Марсова поля, а потом снова по набережной к улице Гоголя.

— Рупь с полтиной, — ответил невозмутимый ямщик с прямой, будто жердь, спиной.

Нина Филипповна снова прикусила себя за верхнюю губку. Она уже знала, что в вечернее время извозчики задирают цены, но такой жуткой наглости не ожидала. Недавно днём за два рубля доехала до Каменного острова, а сейчас от Большой Конюшенной, пусть и кружным путём, но всего лишь до улицы Гоголя... рупь с полтиной! Вчерашняя провинциалка сообразила: прежде чем плюхаться на сиденье, необходимо сторговаться по цене. Торопыжка несчастная. Однако нынче она была в образе femme fatale, мелочиться не стоит.

— Трогай, кровопийца.

— На улице Гоголя... где выйти желаете, барышня?

— Дом двенадцатый.

— По нумерам я не знаю. Примету дайте, вывеску какую. Ресторация «Вена», булочная филипповская, Исаакиевский скверик.

— Довези уж... там я сама разберусь, — ответила Нина Филипповна, припоминая весёлую попойку в «Вене».

Возница крякнул в седую бороду, потревожил вожжами лошадей, и пролётка, заскрипев колёсами, выехала на Невский проспект. Яркий свет неоновых вывесок, грохот автомобилей, почтенная публика, вереница пролёток, тонкие ножки столбов электрического освещения, помпезные ореховые макаронины полукруглой колоннады Казанского собора, нити проводов. В сторону Знаменской площади скрежетала по рельсам конка, которую тянули двое гнедых рысаков. На империале конки разместились рекламные надписи: «Милка шоколадъ, СЮШАР, шоколадъ Вельма».

Столица империи жила обыкновенной праздной жизнью, как будто никаких социальных потрясений в государстве и в помине не было... тут же, словно опровергая смурные размышления корреспондентки, со стороны Александровского сада показался лихой казачий разъезд, заскочивший на Невский проспект и сотрясая душный июльский воздух цокотом копыт. Пролётка свернула на набережную реки Мойки. Сыщица стала паковать в пакгауз мозга собранную информацию.

«Петушок» — золотопромышленник Рябченко. «Мосье Подушкин» — фабрикант Терентьев. «Пучеглазый окунь» — заводчик Кауфманн. Ходит на Поклонную гору. Азиат и мистик Семён Багаев. Туда же ходит главный редактор Клим Дорошенко... Идём далее. Ещё один «окунь» — Василий Андреевич Бобрыкин. Когда-то — преданный поклонник г-жи Бельцевой, корзины цветов ей дарил. Вспомнилась грандиозная плетёная штуковина, которую приволок старик из чулана. С правой стороны показался зелёный купол и золотистый крест Спасо-Конюшенной церкви... Вскоре пролётка развернётся у Марсова поля и доставит меня на улицу Гоголя. Нина стала тревожиться. Она вспомнила наглую физиономию бретёра и никак не могла выстроить тактику беседы с этим скандалистом. А между тем, «певучая карета» неумолимо несла её в гости к отставному гвардейскому офицеру. Сама напросилась. Да ещё и без дозволения начальства. Первое железное правило журналистского расследования: никаких самочинных деяний...

Ерунда, — решилась Нина Филипповна, — визит к хаму — крохотное отклонение от пути... пустая формальность. Однако же, поговорить с этим давнишним поклонником Бельцевой стоит.

Помпезный дом с затейливой лепниной и аркой. «Бобрыкины — это знаменитая фамилия». Важный швейцар в зелёной ливрее, с пышными седыми бакенбардами, милостиво встретил юную гостьюшку и проводил очаровательную дамочку на второй этаж. Старик настойчиво постучал в массивную дубовую дверь, обернулся к девушке и каким-то совершенно похабным манером подмигнул Нине Чемадуровой... дверь отворилась. В полутьме проёма возникла знакомая фигура: могучая грудь, обёрнутая в шёлковую белую рубашку, гвардейские штаны-галифе, босые ступни хама и бретёра облегали какие-то нелепые войлочные калоши с задранными кверху заострёнными носами. Кудлатые чёрные волосы, выпуклые глаза, острые усики. На мятых щеках — щетина. Запах перегара. Главная деталь внешности хозяина квартиры — его левая рука была плотно перемотана белой материей и подвязана к широкому плечу. На повязке наблюдалось пятнышко засохшей крови. Швейцар деликатно крякнул и коротенькими шажочками засеменил на лестницу... вниз. Владелец обаятельного лица невозмутимым взглядом изучал гостью в рубиновом платье с открытым вырезом. Мальчишеская причёска слегка обомлевшей Нины привела его, видимо, в восторг. Он звонко цокнул языком, будто лошадь зазывал.

— Желтобилетная? — хриплым баритоном поинтересовался буян, порывисто развернул могучую и высокую фигуру и здоровой рукой сделал широкий гостеприимный жест, — заходи...

Глава 9. Хам и бретёр

Спокойствие... в чёрном ридикюле спрятался револьвер «бульдог». Начнёт распускать руки — наставлю на него оружие. Чемадурова вошла в прихожую, которую тусклым светом освещала помпезная люстра. Нина увидела длинный коридор с белоснежными стенами и затейливыми узорами и рисунками на потолке: жар-птицы, нимфы, голуби, колесницы... Апартаменты представителя знаменитой фамилии весьма впечатляли роскошью, но уже здесь репортёрша ощутила и подметила характерный холостяцкий антураж: пыль на паркете, английское седло у вешалки, чёрный плащ с пятнышками грязи, нечищеные хромовые сапоги, затхлый запах мужской берлоги. Хозяин квартиры прошёл дальше по коридору, раскрыл дверь и скрылся из виду.

Чемадурова вздохнула и направилась следом за хамом. Вскоре она очутилась в просторной гостиной. Выяснилось, что в коридоре антураж холостяцкой берлоги был «терпкой ягодкой». В белостенной гостиной её ждали «подлинные цветочки». Крепкий запах мужского пота смешивался тут с прокуренным духом. Как здесь можно нормально существовать? Что за отвратительное ambre? В помещении царствовал не просто беспорядок, а натуральный бардак. На плюшевом кресле валялся потрёпанный халат. На столе возвышались порожние бутыли из-под вина и, видимо, коньяка. Впрочем, не всё было столь печально для хозяина дома. Одна бутыль вина оказалась распитой наполовину; неподалёку от неё лежал чубук, вокруг которого наблюдались рассыпанные крошки табака. Бобрыкин успел вставить в рот другую курительную трубку, испустил струю дыма, уселся на кресло, придавив потрёпанный халат, и уставился на гостью прежним невозмутимым взором.

— Располагайся, — произнёс хозяин. — Желаешь лафиту? Есть также: коньяк, бенедиктин, рябиновка. Могу заслать в «Вену» денщика, принесёт закуски. Бывала в «Вене»? Я там частый гость, могу подсказать с блюдами.

Нина припомнила, как давеча трое буфетчиков выставили бретёра на улицу и усмехнулась.

— У вас же есть прислуга. Отчего у вас в доме такой ералаш?

— Ему надоело со мной сражаться, — ухмыльнулся хозяин. — Да чего ты стоишь, как засватанная. Присаживайся, ну.

Нина с аккуратностью уселась на венский стул с высокой спинкой, утвердила на колени чёрны